Евгений Гаркушев Александр Золотъко Наталья Резанова Дмитрий Лукин Николай Калиниченко Сергей Цветков Майк Гелприн Артем Белоглазов Александр Шакилов Максим Хорсун Михаил Кликин Алексей Гридин Юрий Погуляй Сергей Булыга Тимур Алиев Виктор Косенков Татьяна Иванова Александр Бачило Андрей Фролов Александр Григоров Ника Батхен Евгения Халь Илья Халь Марина Ясинская Альберт Шатров 
Русская фантастика 2012

Книга подготовлена для библиотеки HL (Scan - Изольда; OCR, ReadCheck, Conv - Navigator) HL
«Антология   «Русская фантастика - 2012»»: Эксмо; М.; 2012
ISBN 978-5-699-55361-7
Аннотация

Очередная ежегодная антология охватывает многие жанры, стили и направления русскоязычной фантастики.
На гигантском межзвездном корабле обнаружено чудовище, убивающее колонистов… Две великие галактические расы сошлись в футбольном поединке, ставка в котором — существование человечества… В глухих алтайских деревнях нельзя шуметь, иначе из леса придет ужасный Хозяин… Зверобоги вернулись на Землю, чтобы снова строить грандиозные пирамиды… Вечная зима окутала планету, и самыми опасными террористами теперь считаются те, кто способен дарить другим тепло…
В удивительное путешествие к неисследованным галактикам приглашают вас ведущие отечественные писатели-фантасты.

Русская фантастика 2012

ПОВЕСТИ

Евгений Гаркушев
Капля меда

Когда же, наконец, восставши
Ото сна, я буду снова я —
Простой индиец, задремавший
В священный вечер у ручья?

Николай Гумилев. Прапамять

Большой транспортный зал логистического центра Плимута на Песчаном Зеве выглядел уныло. Огромные стальные арки, чуть тронутые коррозией, поддерживали прозрачный, слегка мутный хрустальный купол. Темно-серое небо за хрусталем при всем желании нельзя было назвать красивым. Ни облаков, ни звезд, ни глубокого цвета, как, скажем, в страшном антрацитовом небе Угольного Мешка, ни разрядов молний меж рваных клубящихся туч, как на Электре. Обычное мрачное небо без намека на оживление.
Невзрачные, под стать небу рудокопы неспешно перемещались по огромному транспортному залу. Даже те из них, кто был одет в ярко-зеленые куртки с синими полосами — такую странную расцветку имела униформа местной компании «Карбон», в которой я трудился совсем недавно, — казались словно присыпанными местной бурой пылью. Или расположение духа у меня было не слишком радужное и окружающий мир я воспринимал через призму своего плохого настроения?
Две недели я отработал на Песчаном Зеве манипулятором. И не выдержал конкуренции, получил расчет и был сменен лучшим претендентом на должность. Я и в самом деле старался, но, видно, технические манипуляции не для меня. Рабочий день сливался в одну сплошную череду движений, накладывающихся друг на друга, ночи проходили в кошмарах, единственный выходной я провел, валяясь на кровати и наблюдая ток-шоу, которые прежде терпеть не мог. На большее не хватало сил. Я чувствовал, что мое сознание необратимо меняется, причем не в лучшую сторону. Видимо, ощутил неладное и инспектор, который настоятельно предложил расторгнуть контракт.
Главный инженер рудника, пожелавший побеседовать со мной лично, выразил надежду, что еще увидит меня на производстве, но не в качестве манипулятора, а на какой-то специализированной, требующей фантазии, а не исполнительского мастерства, должности. По-видимому, он намеревался меня утешить, но у него не слишком хорошо получилось. Уж если манипулятором я не смог стать, куда мне до более продвинутых специальностей? Да и свою жизнь в трудах на рудниках Песчаного Зева я, в общем-то, не мыслил.
Одна радость: счет мой после непродолжительной карьеры манипулятора пополнился почти на тысячу двести гамов, экономический эффект от поездки на песчаную планету был очевиден. Да, я рассчитывал на большее, но и тысяча двести неплохо.
Некоторое оживление в зале космопорта наблюдалось у стоек регистрации и еще большее — у буфета. Туда я и направился перекусить, подумать над тем, что делать дальше. Может быть, еще раз попытать счастья здесь? Решение улететь я принял сгоряча, раздосадованный. Стоит ли тратить деньги на билет, когда можно изучить местный рынок предложений и найти что-то приемлемое? Только вот серое небо над головой выглядело невыносимо…
Пищевые автоматы трудились без устали. Особенно загружена была пиццерия. Плотные и краснощекие дети рудокопов набирали по десятку коробок пиццы, надкусывали, делились с друзьями, какие-то куски жадно пожирали, другие бросали тут же, на металлических столиках в сеточку, или рядом с большим пластиковым контейнером для мусора. Открывать дверцу мусоросборника считали нужным далеко не все. Детей можно было понять — ручка была перепачкана жиром и кетчупом, а механический уборщик куда-то запропастился.
Раздумывая, нужно ли стоять в очереди за пиццей или проще будет взять гамбургер, я краем глаза заметил изящную черноволосую девицу в дорогом, слегка поношенном джинсовом костюме нежно-голубого цвета. Она была словно только что с праздника, с какой-нибудь светской тусовки: стройная, в приталенном пиджачке, белых кожаных мокасинах. На шее у нее красовался яркий синий платок, похоже из настоящего шелка. У ног девушки лежал джинсовый рюкзачок с парой вместительных карманов. Выглядел он так просто, что можно было не сомневаться: вещь от известного бренда.
Обычно я мало обращаю внимания на то, как одет человек, и совсем редко задумываюсь о цене той или иной вещи. Разве что если кто-то резко выделяется из толпы. Девушка, несомненно, выделялась. Сказочная фея на балу извозчиков. Личико нежное, кожа словно светится изнутри. Интересный разрез больших глаз — видимо, в роду были азиаты. Очень приятный овал лица, аккуратный носик. Модная стрижка каре: концы волос слегка загнуты к шее, одна прядь сбоку мелирована. Волосы густые и блестящие.
Я вздохнул и хотел отвернуться — прекрасная незнакомка с планеты рудокопов, увы, не про меня, — но тут увидел нечто совершенно несуразное: девушка выудила из рюкзака черный пластиковый пакет для мусора, грациозно наклонилась и принялась собирать в него куски пиццы, оставленной детьми. Причем брала не все подряд, а выискивала лучшие кусочки. Работала она сосредоточенно и без тени смущения.
Когда возле мусорного бака остались только самые непрезентабельные объедки, красавица подняла на меня синие глаза и мрачно бросила:
— Что уставился?
Голосок ее звучал нежно и резко диссонировал с тоном.
— Извините, — я смутился, даже запаниковал, но справился с собой и, преисполнившись решимости, выдохнул: — Разрешите вас чем-нибудь угостить?
Девушка рассмеялась.
— Чем же ты меня угостишь? У тебя ничего нет. А я могу поделиться с тобой пиццей — тут, на полу, осталась одна только дрянь, всю хорошую я собрала. Хочешь?
И как можно ответить на такой вопрос? Дипломаты не говорят «нет», а ответ «да» в такой ситуации выглядел бы слишком глупо.
— Я могу угостить вас кофе… С пончиком.
Красавица прищурилась.
— Даже так? Ну, угости. Только я пончики не люблю — от них толстеют. А что ты мне все «вы» говоришь, как будто я тебя старше лет на пятнадцать? Или ты с планеты английского сектора?
— Нет, я с Тайги. Просто мы незнакомы.
— Алиса, — без лишних церемоний представилась девушка.
— Глеб. Глеб Казаков.
— Ты вроде бы обещал кофе, Глеб?
Я бросился к автомату, заказал два самых дорогих кофе: двойных капучино. Нужно было спросить ее, может быть, она любит черный. Но я зачем-то поспешил, хотя Алиса никуда не уходила, только разглядывала меня, время от времени слегка прищуривая яркие синие глаза. И что она могла увидеть? Высокого парня со старомодной стрижкой, в черных синтетических брюках, черных туфлях и сером неприметном свитере. Еще и нелепая, бесформенная бордовая сумка через плечо. Самый простой парень со скромной суммой на счету и без выгодной работы. Диплом исторического факультета второго планетарного университета Тайги мне только предстоит получить, но и сейчас ясно, что зарабатывают историки меньше юристов, хотя работа у них интереснее. А манипулятор из меня получился посредственный.
— Вот, — я протянул девушке большой бумажный стакан.
— Спасибо, — Алиса кивнула даже без намека на улыбку. — Так что насчет пиццы? Будешь?
— А зачем ты ее собирала? — осторожно спросил я.
— Да именно за этим, — рассмеялась девушка, извлекая из пакета кусок и протягивая мне. Она поняла мой вопрос как подтверждение.
Пока я раздумывал, держа кусок пиццы в руках, Алиса принялась жевать. Я, преодолев себя, откусил с краю, там, где сыра и полураздавленных помидоров было меньше. Пицца оказалась вполне съедобной, даже вкусной.
— Все-таки не понял, — признался я. — Цена стандартной пиццы — два с половиной гама. У тебя вообще нет денег? Можно получить ежедневное пособие… Лень оформлять документы?
— Скажешь тоже. Деньги у меня есть, хотя их и не очень много. Папа мой так вообще миллионер, — деловито сообщила Алиса. — Но зачем пропадать продуктам, если гамы могут понадобиться для другого? А?
Я не нашелся что ответить.
— Куда двигаешь? — спросила Алиса, когда поняла, что я и дальше буду молчать.
— Не знаю. Завербовался на работу, пока в университете нет занятий. Но здесь мне не слишком понравилось.
— Выгнали?
— Вроде того.
— Кем же ты работал?
— Манипулятором.
— Что? — изумилась девушка. — Манипулятором? Чем же ты манипулировал? Общественным мнением?
Прямо скажем, Алисе ничего не стоило обратиться к личной или планетарной базе данных и выяснить, кто такие манипуляторы, даже если она этого и правда не знала. Значит, ей хотелось поговорить или посмеяться надо мной. Что ж, любое из этих желаний не предосудительно.
— Нет, мне приходилось манипулировать инструментами и деталями шахтного конвейера, — объяснил я. — Собирал вместе с сотней других манипуляторов конвейер для новой лавы.
— Лавы? Какой такой лавы?
— Так называется участок горной выработки.
— Но почему работу в шахте не выполняли роботы? — удивилась Алиса.
— Конвейер — сложное устройство, монтаж его нелинеен. Дешевле нанять людей, которые будут четко выполнять команды электронного диспетчера, чем сконструировать и изготовить робота, осуществляющего столько нетривиальных манипуляций.
— Стало быть, все вы работали живыми придатками робота?
— А что в этом удивительного? — спросил я.
— Да ничего… Просто я привыкла, что люди занимаются какими-то более интеллектуальными делами. Или хотя бы более интересными. Манипулятор — надо же было придумать слово! У нас это называется проще — чернорабочий.
— Где — у вас?
— На Земле.
— На Земле, наверное, и чернорабочих нет… Столичная планета, офис. А манипулятор — просто красивое слово. В древности продавцов-консультантов называли «менеджерами торгового зала» — солиднее звучало. Потом престиж профессии повысился, и продавцы вновь стали продавцами. Так и с манипуляторами будет, наверное.
— Не жалеешь, что тебя выперли?
— Не особо. Унылый труд, унылая планета. Можно найти работу и повеселее.
— Да, тут мрачное местечко, — подтвердила девушка. — То ли дело на Эдеме. Куча богатых придурков, платящих бешеные деньги за свои номера и бунгало, еще большая куча обслуги, которая отдыхает куда отвязнее, чем «хозяева жизни». Конкурс на каждое место дворника или горничной, и, в общем-то, довольно унылое времяпрепровождение для всех. Потому что всегда одно и то же.
— Была на Эдеме?
— С отцом, в юности. Хотела тогда подработать спасателем, но куда мне с первым разрядом по прыжкам в воду… Туда только мастеров спорта по плаванию брали.
— А ты сама куда направляешься? — спросил я, не слишком надеясь на ответ. Обычно девушки такие вопросы игнорируют.
— Хочешь со мной?
— Даже не знаю… В ближайшие два месяца я совершенно свободен, — растерялся я.
— Тут надо знать, — неожиданно строго ответила Алиса. — Или да, или нет. К тому же со мной путешествовать небезопасно.
— Почему?
— Так вышло.
Девушка поставила пустой стакан из-под капучино на стол, повернулась, подхватила свой рюкзачок и двинулась прочь, к регистрационным стойкам. Я смотрел ей вслед и не знал, что делать. Бежать следом? Но, может быть, она просто сумасшедшая? Хорошенькая девушка, сбежавшая из психиатрической клиники.
Или скандалистка. Поссорилась с отцом, друзей нет — вот она и рыщет по Вселенной в поисках приключений. Разве станет нормальная, приличная девушка собирать практически с пола куски пиццы и поедать их тут же? По меньшей мере странное поведение.
А может, она зарабатывает на жизнь торговлей телом? Правда, непонятно, зачем бы ей питаться объедками, вроде зарабатывают такие дамы неплохо, но чего не случается в жизни? Не исключено, как раз сейчас настал трудный момент.
Или она патологическая лгунья. Папа-миллионер, как же. Но почему бы и нет? Костюм и рюкзак образу соответствуют, да и прическа модная. Впрочем, костюм можно найти на мусорнике. Хотя не выбрасывают таких костюмов, да еще в комплекте с мокасинами и рюкзаком…
А вдруг она ограбила кого? И меня собирается. Под блаженную просто-напросто работает, с толку сбивает…
Тут я вспомнил ее взгляд из-под ресниц — будто сапфиры в ларце блеснули — и закричал:
— Подожди, Алиса!
Рудокоп и его спутница — полная, крашенная в блондинку дама в черном бархатном комбинезоне — обернулись и посмотрели на меня неодобрительно. Алиса словно и не слышала. Тогда я побежал. Догнать девушку оказалось несложно, она никуда не спешила.
— Подожди, — попросил я ее еще раз.
— Зачем?
— Вдруг нам по пути?
— Я же тебе сказала, путешествие со мной вряд ли выйдет для тебя радостным. А может оказаться опасным. Так зачем рисковать? Ты мальчик правильный, и по лицу, и по повадкам заметно. А я — нет.
— Но ты ведь сама предложила!
— Что я тебе предложила?
— Полететь с тобой. Может быть, я смогу тебя защитить.
— Да ну? — скептически улыбнулась Алиса. — Каким образом?
— Хотя бы своим присутствием. Мы ведь не в каменном веке живем. Везде системы наблюдения, робостражи, полицейские наряды.
— Толку от них, если захотят ножом ударить или издалека застрелить, — мрачно сказала Алиса.
— Зачем?
— Да именно затем.
— Вдвоем в любом случае надежнее.
— Да, так, — словно нехотя бросила Алиса. — Вдвоем, а лучше — втроем или вчетвером. Если никто из спутников не предатель.
— Как может быть предателем человек, которого ты в первый раз в жизни видишь?
— Он может быть подставным. Случайно ли я тебя встретила? Или ты подошел, чтобы втереться ко мне в доверие?
— Ты мне просто понравилась.
— Вот как? Может быть, я многим нравлюсь. Обещаешь забыть, что меня видел, если мы не отправимся дальше вместе?
— Обещаю, — сказал я и понял, что получилось глупо и поспешно.
— И о маршруте моем никому не скажешь?
— Нет, не скажу.
— А если тебя будут пытать?
— Не знаю…
— Надо знать, — жестко заметила Алиса. — Что-то ты не внушаешь мне доверия.
— Жаль.
— Но билет на двоих стоит в полтора раза дешевле… Как ты относишься к тому, чтобы отправиться на Комариную Плешь ближайшим транспортом? Сухогруз взлетает через один час двенадцать минут.
Мне не нужно было обращаться к справочной службе Сети, чтобы получить информацию о пересадочной станции Комариная Плешь. Место известное, каждый, кто путешествовал по обжитому космосу, хоть раз, да побывал там. Ничем не примечательный спутник второго газового гиганта звезды Марумбина лежит на перекрестке многих космических путей. Там и построили одну из крупнейших базовых станций. С Комариной Плеши можно отправиться куда угодно. А у самой Марумбины делать совершенно нечего, система интереса в промышленном и обитаемом плане не представляет.
— Летим, — коротко ответил я.
— Идет. Возьмешь билеты по своей кредитке? Я потом отдам.
— Возьму, нет проблем.
— В одну каюту, так дешевле и безопаснее. Надеюсь, ты не извращенец?
— Нет.
— Точно?
— Наверняка.
— А то смотри у меня… — Алиса вдруг очень мило улыбнулась, и я поневоле рассмеялся.
— Ты сама не будешь приставать? — осмелился пошутить я.
— Посмотрим, — загадочно бросила дочь миллионера, у которой, похоже, все же имелись серьезные проблемы со средствами.

* * *

На борту сухогруза «Медея» нам предстояло провести восемнадцать часов. Два часа на разгон, два на торможение, остальное время — на субквантовое перемещение. Комариная Плешь от Песчаного Зева далековато, хотя и Песчаный Зев задворками в географическом смысле не назовешь, а Плешь так вообще находится в самом центре обитаемого космоса.
Каюта, доставшаяся нам с Алисой, позиционировалась как трехместная, но на деле оказалась совсем маленькой. Иллюминаторы здесь отсутствовали, туалет был общий на весь коридор, ионный душ пассажирам третьего класса полагался только за отдельную плату и, уж конечно, не в каюте. Из предметов мебели, кроме единственной койки полуторного размера, имелся откидной столик. Если его опустить, некуда повесить гамак, который выполнял функции дополнительного спального места.
— Здорово, — заявила Алиса, присаживаясь на койку. — Я буду спать в гамаке, если ты не против. Тебе нужно больше места, а я люблю всякие подвесные штуки.
— Как пожелаешь.
— Ужином нас кормить не будут?
— В посадочных талонах говорится только о завтраке и обеде, — сообщил я. — Причем это стандартный белково-витаминный рацион. Он, наверное, в подвесном шкафчике. На корабле также работает ресторан быстрого питания. Гамбургер стоит здесь четыре гама.
— Вчетверо дороже. Спекулянты, — презрительно бросила Алиса. — Да и что за радость есть консервированные гамбургеры? Ничего, потерпим до космопорта. А там погуляем вволю. У меня есть идеи.
— Куда ты собираешься с пересадочной станции?
— Маршрут выверен. С Комариной Плеши на Землю Вероники, а оттуда — на Каплю Меда. Слыхал о таком мире?
— Да, конечно. Сельскохозяйственная планета с хорошим климатом и очень гористым рельефом. Там вроде бы большие перепады суточных температур. Колонизирована около ста пятидесяти лет назад. Сколько там населения, не помню, популярно пчеловодство, разведение молочного скота. Большая часть энергии производится ветряками и солнечными батареями. Воды вдоволь, часто идут короткие дожди.
— Да, Капля Меда — мир вечной весны… А ты в школе отличником был, Глеб?
— Учился хорошо. Да и вообще всегда любил космографию, не говоря об истории. Я ведь по специальности историк, заканчиваю университет.
— А я разгильдяйка, — призналась Алиса. — И тоже вечно влипаю во всякие истории. Предметами никакими в школе не увлекалась. Только животных очень люблю. А ты?
— И я люблю. Умеренно. В детстве шиншиллу держал.
Алиса как-то странно на меня взглянула. Видимо, шиншилл она за приличных животных не считала или была разочарована тем, что я не состою в комитете защиты снежных барсов или в обществе по расселению дельфинов на планетах обитаемого космоса. Хотя нет, в эти организации принимают в виртуальном пространстве, и все дебаты идут в основном там же. Но и сама Алиса вряд ли числится в «Зеленом патруле», члены которого берут на абордаж суда-морозильники с мясом или сухогрузы со шкурами…
— Что ты станешь делать на Капле Меда, если мы доберемся? — поинтересовалась девушка. — Наймешься батраком на ферму? Или попытаешься сделать бизнес на прополисе? Он там дешев, а на других планетах ценится, надо только найти покупателя.
— Я собираюсь проводить тебя. А там будь что будет.
— Правда? — обрадовалась девушка. — Да, ты прав — делай, что должно, и будь что будет.
— А сама ты останешься в мире вечной весны? Заведешь пасеку?
— Пасеку? — задумчиво проговорила Алиса. — Может быть. Но не сейчас. Мне еще надо подумать. И добраться.
Девушка открыла свой рюкзачок, достала розовый шар коммуникатора, критически осмотрела себя в проекционном зеркале, отчего-то тяжело вздохнула, присоединила коммуникатор к имплантам с помощью кабеля — значит, радиоканала ей не хватало, предстояло получить много информации или информация была секретной — и закрыла глаза. Пару минут она молчала, потом сообщила мне:
— Дела не так плохи, как могли быть. Похоже, я замела след. А вдвоем нам будет еще легче. Теперь можно и отдохнуть несколько часов. Ты как?
— Я не против.
— Немного секса перед сном?
Не скажу, чтобы тривиальное, в общем-то, предложение меня смутило, но слишком буднично Алиса его сделала. Впрочем, отказываться было невежливо, хотя я и хотел, чтобы наше первое свидание с такой красивой девушкой прошло как-то по-другому.
— Будет здорово, — я улыбнулся, хотя улыбка вышла судорожной.
— Но только по моим правилам. Идет?
— Как скажешь.
— Ишь, какой послушный. Смотри не пожалей.
— Надеюсь не пожалеть.
— И сразу спать потом. Так что давай приляжем.
— Давай.
Я закрепил гамак, Алиса свернулась в нем калачиком, укрылась тонким пледом. Моя койка оказалась жесткой, подушка — маленькой, пледа мне и вовсе не досталось, но чего еще можно требовать от каюты экономического класса? Двести гамов за двоих — практически даром, если учесть, что мы за восемнадцать часов одолеем девяносто парсеков.
— Код доступа — два шесть три десять, — мурлыкнула девушка.
— Ответный доступ три одиннадцать сорок два, — ответил я, активируя внешний радиоканал имплантов.
— Поехали!

* * *

Я брел среди яркой, ароматной зелени, слегка мерз и беспокоился. Солнце едва взошло, на листьях лежали огромные капли росы. Казалось, в них можно искупаться, но мне совсем не хотелось.
Бульбусы причиняли все большее беспокойство. Но вокруг — никого. Только птицы верещали подозрительно и страшно.
Еще несколько шагов, и я увидел ее. Алису. Стройные мохнатые ножки застыли неподвижно, хотя и немного напряженно, но сама она не выглядела агрессивной.
Я махнул ей в знак приветствия. Алиса не ответила. Понятное дело — ухаживать придется долго. Плавали, знаем… Хотя — откуда знаем? Ведь это — в первый раз. И в последний… Елки-палки, да ведь она меня сожрет!
Поспешно повернувшись, я собрался было кинуться прочь со всех восьми лап, но в голове прозвучал нежный, манящий голосок Алисы:
— Неужели ты не хочешь попробовать? Тебе должно понравиться.
Должно, как же. Хотя… Может, все и правда не так страшно? Да нет же, нет! Непременно сожрет.
— Ты паучиха! — мысленно прокричал я. — А у меня арахнофобия.
— И что же, ты боишься сам себя, дурачок?
Я попытался оглядеть свое тело. Нет, в общем-то, симпатичный. Расцветка пикантная, брюшко в меру, ноги длинные. И хелицеры Алисы выглядели весьма и весьма притягательными. Когда она вонзит их в меня, будет совсем не больно.
— Эй, эй, подбери педипальпы, — заявила Алиса. — Хелицеры в тебя вонзить. А ухаживать? Мне нужно по меньшей мере два часа, чтобы потерять голову и отдаться порыву страсти. Вдруг у тебя что-то не то на уме? Вдруг ты собрался меня укусить?
— Такого не бывает.
— Тебе-то откуда знать? В жизни всякое случается.
— У меня сильны инстинкты.
— Ты не заливай. Инстинкты у него… Ты танцуй. Паутинку выпусти, натяни вокруг. Больше она тебе не понадобится, даже если я тебя есть и не стану. Такое, знаешь ли, еще нужно заслужить.
И я начал танцевать. Было жутко, где-то в глубине души даже мерзко, но неодолимая сила тянула меня к мохнатой Алисе, неподвижно застывшей в центре своей паутины…
Танец, казалось, длился вечно. А потом мы слились, и я начал словно бы растворяться. Незабываемое ощущение… Было бы совсем хорошо, если бы она чавкала немного тише. Но я любил ее и готов был простить что угодно. В конце концов, она — моя единственная. Как и я ее. И ей еще предстоит заботиться о детях…
Я уже был готов раствориться полностью, сознание мерцало и гасло, когда в небесах появилась отвратительнейшая человеческая физиономия. Взметнулась огромная грубая сеть, неэстетичная, как все сотворенное теплокровными, и небо прогрохотало:
— Вас все равно поймают!
Но мы были далеко, перемещаясь по паутине вечности к другим воплощениям.

* * *

Прежде скрытое ребро жесткости койки пребольно впилось в бок, туда, где меня совсем недавно жестоко ласкали хелицеры Алисы. Я вздрогнул и с трудом подавил крик. В каюте было темно. Как знать, может, рядом вовсе не девушка Алиса, а настоящая черная вдова? Но нет, пауки остались там, в программе фантопликации коммуникатора Алисы. Здесь она: живая, настоящая. Девочка без тормозов и с мрачным чувством юмора.
Алиса нервно хихикнула в своем гамаке:
— Тебе понравилось, милый?
— Кхм…
— Неужели я была неласкова?
— Просто я их не люблю.
— Пауков?
— Да. Отчего бы нам, если ты так захотела поразвлечься, было не обернуться, скажем, морскими котиками?
— Морскими котиками? — Алиса едва не задохнулась от смеха. — Ты любишь заниматься этим в виде морского котика? У тебя и виртуальная подружка, наверное, есть? Идеальный котик, сконструированный собственными руками?
— Да я вообще понятия не имею, как резвятся котики! Просто они почему-то пришли мне в голову первыми.
— Рассказывай. Наверное, ты все свободное время проводишь в личине морского котика. Гладкого, жирного, с длинными усами и черным носом. Ныряешь между льдин, жрешь сырую рыбу, подглядываешь за красотками в подводные иллюминаторы суперлайнеров класса «люкс», бороздящих воды Антарктики… Или ты предпочитаешь ловить на мелководье русалок?
И зачем я связался с этой девчонкой? Зачем лечу на Комариную Плешь, намереваясь защитить ту, которая ни в чьей защите не нуждается — разве что от себя самой? Да, она хороша, даже очень хороша. Но в виртуальном пространстве можно отыскать куда лучшую, пусть и ненастоящую девушку. Смоделировать, если не получается найти. А для жизни такая яркая женщина не нужна. Наверное, во мне взыграли инстинкты. Именно они оказались сильны, совсем как в фантопликации про пауков, и заставили действовать вопреки рассудку. Эта девушка не для меня. Куда бы она ни ехала и какие бы цели ни преследовала.
Мрак в каюте немного рассеялся — Алиса включила подсветку коммуникатора. Лицо ее стало напряженным, она отдавала устройству какие-то команды, а на меня не обращала вообще никакого внимания. И правда, почему она помыкает мной как хочет?
Спустя пару минут, полностью изменив тон, Алиса совершенно серьезно спросила:
— А ты видел ловца?
— Да, — буркнул я.
— Его не было в программе. Понимаешь?
— Почему я должен тебе верить?
— Верить мне ты не должен, — вздохнула Алиса. — Но за мной и правда охотятся. Такие дела.
— Я в этом уже сомневаюсь.
— Напрасно. Жалеешь, что связался со мной?
— Нет, — ответил я и понял, что действительно не жалею.
— Боишься? Или тебе денег жалко?
— Я же сказал — нет.
— Расходы твои я возмещу. Продам что-нибудь на черном рынке и расплачусь за билет.
— Да перестань, пожалуйста. Двести гамов я за два дня заработаю, невелика сумма.
— Два дня там, два дня тут, — вздохнула Алиса. — А сколько мне осталось дней, как ты думаешь? Если они мне по сети вместе с обновлениями программных продуктов шлют угрозы — положение серьезное?
— Кто — они?
— Может, тебе лучше не знать?
— Тогда какой от меня прок?
Алиса поднялась со своего гамака, присела на койку рядом со мной, внимательно посмотрела в глаза. Хотела что-то сказать, но над овальным люком каюты ярко вспыхнула оранжевая информационная панель. Механический голос из скрытого динамика сообщил:
— Внимание, экстренное торможение. Через две минуты включаются механизмы стабилизации и поля безопасности. Пожалуйста, примите удобные позы. Если вы лежите, все в порядке. Не пытайтесь встать или пойти куда-нибудь.
Алиса оцепенела, а спустя несколько секунд прошептала:
— Это они!
— Да что еще за «они»?!
— Разработчики сверхсекретного оружия. Представители могущественного производственного концерна. Они хотят у меня кое-что отобрать. И свидетели им не нужны.
— Ты считаешь, что кому-то под силу остановить звездолет, перемещающийся в субквантовом пространстве?
— Если кому-то и под силу, то им. Могущественные люди. И очень мощные проекты. Прости, что я тебя в это втянула…
Алиса наклонилась ко мне и поцеловала. По-настоящему. От ее губ пахло вовсе не пиццей, а малиной или черникой. Я не слишком хорошо разбираюсь в лесных ягодах — на Тайге они не растут, а все ягодные ароматизаторы, на мой вкус, похожи.
Настоящий поцелуй завораживал. Было в нем что-то простодушное, примитивное и вместе с тем трогательное. Пусть в виртуальном пространстве ощущения чище и сильнее, словно бы сконцентрированы и освобождены от постороннего, все равно реальный человек и реальный контакт с ним воспринимаются совсем по-другому.
Включились компенсационные поля. Алису прижало к койке рядом со мной, я и вовсе не мог пошевелить правой рукой — ее придавила девушка. Но левая рука работала…
Я поднял ее, переключил рычажок блокировки имплантированного коммуникатора, чтобы дать ему задание соединиться с бортовыми системами корабля и выяснить, почему мы тормозим. Пусть сам я не слишком продвинут по части электроники, да и имплантированных устройств во мне немного, коммуникатор я в прошлом году приобрел мощный и натаскивал его искусственный интеллект едва ли не каждый день — так что он стал опытным переговорщиком, нахалом и пронырой. Я сам его иногда боялся, хоть и настроил на безусловное подчинение. Поэтому и отключил каналы обратной связи, когда накатила депрессия.
— Привет, Глеб! — радостно заявил Ротор, как только я активировал функцию беззвучного общения. — Как дела? Понравилось быть пауком?
— Умерь свой пыл, — предложил я. — Для тебя есть дело.
Ротор обожал такие моменты. Он чувствовал себя значимым и полезным, а что еще может быть важнее для искусственного интеллекта? Разве что возможность проявить свободу воли, выбрать что-то на свой вкус. Как он, например, выбрал имя. Не я ведь назвал его Ротором, мне бы и в голову не пришло. Я и слова-то такого не знал, пока не купил себе коммуникатор и сопутствующую программу искусственного интеллекта.
— Отчего мы тормозим? — спросил я, так как Ротор теперь голоса не подавал, пусть и мысленного.
— Ты имеешь в виду всех людей или наш с тобой тандем? — уточнил Ротор. — Или задаешь вопрос в философском смысле, памятуя об известном афоризме «тормоза придумали трусы»?
— Слушай, умник, я ценю твой юмор, он часто скрашивает мое унылое существование. Но в данный момент я говорю о звездолете «Медея». Подсматривать за тем, как я пребываю в образе паука, ты успеваешь, а отслеживать окружающую обстановку — нет?
— Что ты, Глеб, о твоей безопасности я пекусь прежде всего. Именно поэтому я сразу же послал запрос, по какой причине звездолет совершает незапланированный маневр. Местные программы долго извинялись, но факты от этого не стали красивее — вас с милой девушкой, которая тщательно скрывает все факты о себе, просто кинули. Ты и твоя новая знакомая не тянете на преуспевающих пассажиров первого класса. Вы просто нагрузка, попытка менеджмента звездолета заработать лишнюю сотню гамов или пару мегаваттчасов, не в обиду будь сказано. Именно поэтому вам не сообщили, что путешествие продлится лишних пять часов, потому что «Медея» будет заходить на базу Большой Боб, чтобы принять груз и нескольких пассажиров. Коварные менеджеры спланировали задержку заранее, хоть и не признаются в этом. Обидно, но неопасно. Поэтому я и молчал, не хотел расстраивать.
— Алиса, все в порядке, — сообщил я вслух. — Торможение началось из-за плановой остановки.
— Я в курсе, — еле слышно прошептала девушка. — Мне рассказала Белинда.
— Интеллект твоего коммуникатора?
— Нет, садовая фея, — огрызнулась Алиса. — Кстати, она хочет познакомиться с твоим электронным партнером. А он отказывается. Говорит, что должен получить разрешение.
— Хорошо, разрешаю.
Что мне оставалось делать? Я надеялся, что Ротор сможет за себя постоять и не выдать наших секретов.
— Спасибо, — поблагодарила меня Алиса. Наверное, по просьбе Белинды. Ротор своих восторгов не выразил, хотя общаться с чужими электронными помощниками, насколько я мог об этом судить, он любил.
Силовое поле ослабило хватку. Давление сверху почти исчезло, только движения все еще тормозились. Теперь вполне можно было не только пошевелить рукой, но и повернуться, даже подняться.
Алиса сейчас же вскочила, откинула стол, положила на него коммуникатор.
— «Медея» предполагает взять на Большом Бобе десять пассажиров. Кого-то наверняка попытаются подселить к нам в каюту.
— Откуда ты знаешь? — удивился я.
— Наверное, моя Белинда расторопнее твоего Ротора. Только и всего.
— Прямо уж, — раздался у меня в голове голос искусственного помощника. — Просто я не получал задания разузнать, что к чему.
— Тихо! — приказал я вслух.
— Ты мне? — возмутилась Алиса.
— Нет, конечно.
— Ясно. Иди сюда. Кто из этих людей кажется тебе наиболее привлекательным? Точнее, наименее подозрительным?
Коммуникатор Алисы высветил над столом экран, на котором отобразились десять голограмм. Люди разных национальностей, разных возрастов, мужчины и женщины. Каждая голограмма была снабжена общедоступной информацией: имя, фамилия, основной язык общения, степень лояльности по отношению к обществу и государству. На некоторых потенциальных пассажиров электронная помощница Алисы раздобыла целое досье: специальность, состояние здоровья, место постоянного жительства, образование, вероисповедание, членство в союзах и партиях.
— Вот, Сара Бритмэн, — я ткнул пальцем в голограмму женщины лет сорока. — Говорит по-английски, имеет музыкальное образование, живет на Земле, летала, наверное, куда-то к родственникам. Она не будет лезть в наши дела, а мы — в ее. Чего лучше?
— Нет, Сара — нулевой вариант. Сара нам не подходит, — вздохнула Алиса. — Как тебе Соломон Мешхед, Новая Калифорния, двадцать пять лет?
Крупного негра с внешностью уличного бандита я выбрал бы в попутчики в последнюю очередь.
— И чем он тебе понравился?
— Асоциальный элемент. Такой же, как и я, — грустно сказала Алиса. — Не с тобой же мне устраивать революцию, Глеб?
Ее голос был таким грустным и таким трогательным, что я забыл и спаривание пауков, и неприличные намеки на морских котиков, и объедки пиццы, которые она заставила меня съесть. Я был готов принимать участие в вооруженных восстаниях, экспроприациях и террористических акциях. Причем с неграми или без — не суть важно. Главное, чтобы Алиса была рядом.
— Без революции не обойтись? — осторожно спросил я.
— Пока не знаю, — ответила Алиса. — Но первые шаги я уже сделала. Хочешь, покажу тебе кое-что?
— Покажи.
Девушка достала из бокового кармана пиджака — даже не думал, что это настоящий карман, — небольшую, меньше мизинца, пробирку. В пробирке болталась мутная, малоприятная на вид жидкость.
— Выпей меня? — спросил я. — Чудесный эликсир? Или, напротив, самый сильный яд, который знало человечество?
— И то и другое, — ответила Алиса. — Вот ты как думаешь, Белинда?
— Заманчивая жидкость. Одна из самых любопытных среди тех, что мне доводилось ощущать своими сенсорами, — раздался голос коммуникатора. Голос словно принадлежал старой, опытной женщине. — Но воспользоваться ею может только человек.
— Эликсир вечной молодости?
— Нет. Подумаешь, диковина — омолаживающий напиток… Ты видишь панацею и одновременно яд, — ответила девушка. — Поэтому мы летим с ним на Каплю Меда. Там его можно применить.
— Каким образом?
— Не спрашивай меня больше ни о чем. А если со мной что-то случится, возьми пробирку и распорядись содержимым по своему усмотрению. Белинда расскажет тебе, что в ней.
— А пока что мы с Ротором в качестве компенсации за причиненные задержкой неудобства добились для вас разрешения присутствовать в салоне «Медеи» при выходе из субквантового пространства и заходе в систему Большого Боба, — сообщила Белинда.
Поскольку Белинда пользовалась звуковым динамиком, а Ротор молчал, я с удивлением воззрился на коммуникатор Алисы, а затем и на нее саму.
— Зачем?
— Что зачем? — переспросила девушка.
— Зачем нам идти в салон, когда можно подключиться к камерам корабля и наблюдать вход в систему хоть с места капитана, хоть от основных дюз, хоть из открытого космоса?
— Я узнала, что на «Медее» в салоне не экран, а настоящая прозрачная перегородка, — объяснила Алиса. — А я люблю видеть все своими глазами. Понимаешь?
— Не совсем.
— Жаль. Если не чувствуешь, объяснить сложно. Что толку в данных с камер слежения, которые закачиваются тебе прямо в мозг? Как ты вообще можешь быть уверен, что получаешь ту самую информацию, а не трансляцию двадцатилетней давности, записанную в другой звездной системе? Может быть, Большой Боб давно захвачен чужими, а никто этого не видит и не замечает…
— Ты полагаешь, что прозрачная перегородка — которая тоже может оказаться не перегородкой, а голографической панелью — поможет тебе разобраться в ситуации? Вывести таинственных чужих из другой галактики на чистую воду?
Алиса взглянула на меня — кажется, в ее больших синих глазах стояли слезы.
— Не знаю. Но я хочу посмотреть. Ты можешь остаться здесь и наслаждаться фильмами из жизни морских котиков. А можешь оторваться от жесткой койки и преодолеть два коридора и переход до салона вместе со мной. Да, преодоление пути в двести метров потребует от тебя определенных затрат энергии, придется пошевелить ногами, а не просто закрыть глаза и очутиться в нужном месте. Но мне так захотелось. Ясно?
— Я пойду с тобой.
— Ты не безнадежен, — констатировала Алиса.

* * *

Мы брели по мрачному коридору в полумраке дежурного освещения. Ресторан сейчас не работал, да и пассажиров на «Медее» — кот наплакал, так зачем тратить энергию?
Люки распахивались перед нами заблаговременно, наши электронные помощники заботились об удобстве хозяев и успевали вовремя договориться с управляющими системами звездолета. Экипаж корабля занимался своими делами, никого из команды мы не встретили ни по дороге, ни в довольно просторном салоне.
— Раньше «Медея» была круизным лайнером, — пояснила Белинда. Голос коммуникатора скрипел и дрожал, казалось, сейчас она закашляется. — А лет сорок назад корабль переделали под сухогруз. Но салон остался почти таким же, как прежде.
Видимо, в качестве круизного лайнера «Медея» не входила в первую сотню по роскоши отделки — салон не особенно впечатлял. Хотя как знать, может быть, здесь прежде был устроен зимний сад или били фонтаны, в струях которых преломлялся свет звезд — тогда пассажиры не замечали металлических стен и низкого полукруглого свода.
— Пусть уберут панели, защищающие иллюминатор, — попросила Алиса.
В стене ярко блеснула узкая щель, которая начала расширяться, открывая нашим глазам красную звезду, вокруг которой вращался Большой Боб, астероид, некогда полный полезных ископаемых, а сейчас выработанный изнутри практически полностью — еще одна перевалочная база для судов, идущих с окраин Млечного Пути к центру Галактики.
— Фильтр, — попросила Алиса.
И сейчас же звезда померкла — теперь ее присутствие обозначал лишь слабо светящийся диск. Зато вокруг вспыхнули сотни холодных огней — далекие звезды, среди которых можно было найти и зеленоватую Тайгу, и блистающий бирюзовый Эдем, и тусклую, едва видимую отсюда звезду системы Капли Меда.
— Красиво? — спросила девушка.
— Да, — вежливо ответил я.
Картинка не слишком впечатляла. Ни комет, ни астероидов поблизости, ни ярких разноцветных планет, ни причудливых вуалей туманностей. А обычные звезды можно увидеть практически в любом уголке космоса.
— Но мы видим настоящий космос своими глазами, — подчеркнула Алиса. — Понимаешь?
— Конечно.
Я решился и обнял девушку за талию. Она усмехнулась, повернув ко мне лицо вполоборота, поинтересовалась:
— Может, ты и стихи мне почитаешь?
Просьба показалась мне странной, но я отдал мысленную команду Ротору, и тот за долю секунды предложил подборку из десятка романтичных и подходящих к случаю виршей.
Я выбрал стихотворение далекого двадцатого века:

Ты помнишь дворец великанов,
В бассейне серебряных рыб,
Аллеи высоких платанов
И башни из каменных глыб?

Как конь золотистый у башен,
Играя, вставал на дыбы,
И белый чепрак был украшен
Узорами тонкой резьбы?

Ты помнишь, у облачных впадин
С тобою нашли мы карниз,
Где звезды, как горсть виноградин,
Стремительно падали вниз?

— Красиво. Виден выбор историка, — тихо сказала Алиса. — Я тоже люблю Гумилева. Но мне кажется, к нашему случаю больше подходят другие строки:

Над этим островом какие выси, какой туман.
И Апокалипсис здесь был написан, и умер Пан.
А есть другие, с пальмами, дворцами, где весел жнец
И где позванивают бубенцами стада овец.

— Помнишь, что дальше?
Мне стало стыдно, что я воспользовался библиотекой коммуникатора. Да, все делают это. Но я не должен был поступать так с Алисой. Потому что она настоящая и хочет видеть звезды своими глазами.
— Нет, не помню. Я вообще не знаю стихов наизусть.
— Может, и незачем, когда тексты постоянно под рукой. Точнее, перед глазами, в базах данных. Но я все время пытаюсь представить, как это — жить самой, без подсказок и обманок. Жить своей жизнью.
— Поэтому ты и пиццу не брала из автомата? — предположил я.
— По-твоему, я идиотка, решившая вернуться к природе и заняться собирательством? А заодно вообразившая, что пицца растет на деревьях? — нахмурилась Алиса.
— Нет.
— Тогда несложно понять, что я заметала следы. Вот и не пользовалась кредитной карточкой и даже одноразовыми гам-чипами. Считается, что гам-чип безличен, но ведь его выдал какой-то банк, и требование об оплате придет в тот же банк. По гам-чипам совсем нетрудно отследить бедолагу, решившего, что он круто всех провел, не пользуясь именной карточкой. На этом попалилась масса начинающих преступников.
— Ты-то откуда знаешь?
— А ты решил, что я — девочка-припевочка из веселой сказки с хорошим концом? Между прочим, на Песчаный Зев я летела в десантном боте с дюжиной морских пехотинцев. Крепкие ребята, только мозгов не слишком много, а воображения еще меньше. Но меня были готовы на руках носить. А ты собрался ревновать меня к негру с Новой Калифорнии!
— И ничего я не собрался, — попытался возразить я, но сердце защемило. Как-то не очень приятно было представлять Алису в компании бравых морпехов. Особенно с ее отвязными привычками и наклонностями. Но ведь от жизни не загородишься. Можно только постараться изменить мир или себя. Что проще — еще вопрос.
— Запомни: я — асоциальный элемент, — объявила Алиса. — Презираю общество, подавляющее мою личность, и стремлюсь не к процветанию, а к свободе. Да, я люблю животных и людей, но мне не нравятся отношения между ними, отношения, полные фальши и лжи!
— И что конкретно тебе не нравится?
— Все! То, что голодный человек не поднимет кусок пиццы, лежащий на полу, хотя и будет знать, что не заразится и не отравится. Все эти «пожалуйста» и «извините» от черствых и бездушных людей. Лицемерная политика и подлая экономика. Тотальный контроль над личностью, камеры слежения на каждом шагу. Контроль платежей, штрафы за малейшие нарушения. Компьютерные программы, насильно внедренные в нашу жизнь. Существование в полувиртуальной реальности, когда ты уже не понимаешь и не хочешь понимать, что происходит на самом деле, а что является фантопликацией или, проще говоря, грандиозной компьютерной мистификацией. В конце концов, то, что ты хочешь заняться со мной сексом в реальной жизни, а не в виртуальном пространстве, но никогда не скажешь об этом вслух, а будешь ходить вокруг да около — лишь бы чего не вышло.
— Но большинство запретов носит характер защиты. Взять хотя бы личные отношения. Посмей я тебе что-то предложить помимо вирта, постоянно включенные камеры наблюдения твоего личного пространства зафиксировали бы это, и ты могла бы шантажировать меня тем, что я совершил сексуальное домогательство. Как и наоборот.
— Ты полагаешь, я бы написала петицию в суд?! — возмутилась Алиса. — Да я бы просто по морде тебя шлепнула! Или еще куда двинула.
— И я бы мог подать встречный иск о нападении.
— Тебе хватило бы совести?
— Можешь ударить прямо сейчас и проверить.
Алиса воспользовалась предложением и от души врезала мне кулачком в живот. У меня хорошая реакция, поэтому я успел напрячь пресс — было почти не больно. Зато девушка поморщилась — наверное, пальчики отбила. Что ж, хоть в спортзал я каждый день не хожу, но за мускулами слежу. И электрический аппарат для подкачки у меня дома есть, и бассейн посещаю часто. А еще в школе занимался биатлоном, одним из самых популярных видов спорта на Тайге.
— Надеюсь, автоматическая стучалка у тебя не запрограммирована на немедленное реагирование? — подув на кулачок, поинтересовалась Алиса. — Не хватало, чтобы мою фотографию сейчас начали рассылать по всем полицейским участкам окрестных планет.
— Я не настолько запуган. Любые контакты с официальными органами происходят только с моего ведома. А если я в отключке, то по команде Ротора. Всякое ведь может случиться. Но Ротор адекватно оценивает ситуацию и в состоянии определить, что представляет опасность для моего здоровья, а что нет.
— Девица-то совсем безбашенная, — подал голос мой помощник. — Может, и правда пора сдать ее в полицию?
— Не выступай, — мысленно ответил я. — Что ты понимаешь в женщинах? Общайся со своей Белиндой, а к нам не лезь.
— Да и Белинда — та еще штучка, — заметил Ротор. — Яблочко от яблоньки недалеко падает. Но умолкаю, умолкаю…
Лицо Алисы между тем приобрело виноватое выражение. Она осторожно погладила меня по руке — словно боялась, что я тоже могу ее ударить. Нет, равенство полов, конечно, прекрасно, но не до такой же степени? Потом девушка сняла с шеи платок и накинула его мне на шею, притянула к себе. Платок был мягким, теплым и пах хорошими духами.
— И все равно, мы находимся в постоянном напряжении, — прошептала Алиса мне на ухо. — Не дружим с соседями, а поддерживаем вооруженный нейтралитет. Ведь так?
— Иногда, — тихо ответил я. Волосы девушки приятно щекотали мою щеку.
— Нет, всегда. Мы живем, как улитки в своих раковинах, выставив наружу только щупальца коммуникаторов. Ладно, пойдем встретим нашего нового соседа. Он, насколько я смогла понять, весьма занятная личность.

* * *

Мы сидели рядышком на койке и ждали. Дверь открылась без стука, в каюту, пританцовывая, вошел высокий худой парень европеоидной внешности. Лоб его украшала вживленная металлическая пластина, из рукавов толстого свитера в нескольких местах торчали датчики и антенны, от уха к груди по шее вился карбоновый кабель.
— О! Голубки, — то ли напевно, то ли речитативом произнес парень. — Клевые. А я Фил. Рад. Знакомству. Если помешал — не переживайте, сейчас отключусь. Если не помешал — опрокинем пробирку-другую. Э?
Выходит, Алиса все-таки решила подселить к нам не негра, а этого кибергения? Парень явно помешан на виртуальной реальности и работает в той же сфере. Или он сам оказался настолько силен, что без труда преодолел старания Ротора и Белинды, выбирая себе каюту поудобнее?
— Опрокинем, — приветливо улыбнулась Алиса. — Наши данные я тебе загрузила.
— Благодарю, — кивнул Фил. Карбоновый кабель у него на шее задрожал. — Моя визитка в свободном доступе. Вдруг добрым людям понадобится срочно сделать заказ? Я типа как администратор. А если надо — ковбой. Но вам я, конечно, этого не говорил. Ясно?
— А то.
И правда, что ж тут неясного? Обычный кибернетический гений — и на государство работает, и законы при случае обходит. Наполовину программист, наполовину хакер. Сейчас почти все такие. Законопослушный программист редко встречается — жить ему тяжело. А полностью отвязного хакера поймают быстро — прикрытие нужно. Вот и приходится крутиться.
— Хотя вы на клиентов не похожи, нет, — продолжил Фил. — Сами, видно, с усами. Но предложить я был должен. И так оффлайн время теряю.
— Нет, мы не клиенты, — подтвердила Алиса и достала из рюкзачка матерчатый мешочек — кошелек не кошелек, пенал не пенал… Мешочек выворачивался наизнанку и имел несколько кармашков. В одном из них лежали красные капсулы — три штуки. Алиса выкатила их себе на ладонь.
— О, — улыбнулся Фил. — Клево. А я вас другими витаминами угощу — чуть поактивнее. И бэкграунд соответствующий у меня есть — эксклюзив, причем сертифицированный.
— Четко, — кивнула девушка.
— А парень твой немой или весь в делах? — поинтересовался хакер.
— Он скромный, — пояснила Алиса.
— Ага, — кивнул наконец и я.
— Скромность украшает, — совершенно серьезно заметил Фил.
Присев на краешек койки, Фил наконец перестал дергаться — видно, отключил ментоплеер — и огляделся. Ни удовольствия, ни разочарования на его лице не отразилось.
— Ты на Плешь? — спросила Алиса.
— Дальше. На Землю Вероники.
— Ну и ну. И мы туда. Только пересаживаться придется. «Медея» идет к Четырехлистику.
— Пересядем на «Радужного коня», — без особых эмоций ответил Фил.
Я его не понял, но вдруг забеспокоился. Может быть, как раз Фил — подсадной и глаз с него спускать нельзя? Надо же, и ему понадобилось на Землю Вероники. С чего вдруг? Хотя каждый ведь старается оптимизировать маршрут. Звездолеты на нужную планету не каждый час вылетают, а порой и не каждый день. Стало быть, если мы подгадали с маршрутом через Землю Вероники, велика вероятность того, что мы прибудем на Комариную Плешь вместе с другими пассажирами, движущимися в ту же сторону.
— Эй, Ротор, — мысленно обратился я к помощнику. — Узнай у Белинды, что Алиса думает по поводу этого парня.
— Она просит контакт, — ответил Ротор.
— Кто? Белинда?
— Нет, Алиса.
— Так давай, чего ты ждешь?
— Команды не было.
Спустя мгновение нежный голосок Алисы уже звучал в моей голове, заставляя сердце сжиматься и трепетать.
— Все идет по плану, Глеб. Я сама выбрала Фила. Да, он следует на Землю Вероники, Белинде удалось пробить его билет.
— А что за радужный конь? Я не понял половины вашего наркоманского жаргона.
— «Радужный конь» не из той оперы. Так называется звездолет, на который мы пересядем на Комариной Плеши.
Фил, по-видимому, не слишком смутился, когда мы замолчали. Закончив осмотр каюты, потрогав столик и свернутый в трубку гамак, он обратился ко мне:
— Как я понимаю, на мою долю досталось подвесное ложе? Буржуины из транспортной компании обещали дополнительное место, но не признались, что оно будет таким эксклюзивно-раритетным.
Я вновь мысленно обратился к Алисе:
— Мы отдадим ему гамак?
— А ты предпочитаешь спать с ним или со мной? — поинтересовалась она. — Или хочешь перейти в гамак сам?
— Но я ведь не могу решать за тебя.
— Иногда надо брать инициативу в свои руки.
— Конечно, гамак целиком и полностью твой, Фил! — громко сказал я.
Парень даже вздрогнул — видно, он уже не ожидал ответа, и мне удалось застичь его врасплох.
— Тогда давайте примем за знакомство — и отвалимся. На меня что-то и стимуляторы уже не действуют. Завял.
С этими словами Фил вынул из сумки почти такой же «кошелек», как у Алисы, и выудил оттуда три ампулы с жидкостью ярко-зеленого цвета.
— Почти абсент, — пояснил он, закатывая рукав куртки.
— Наркотик? — с опаской поинтересовался я.
— Гонишь? — с долей презрения посмотрел на меня Фил. — Витамины и только витамины. Сложная комбинация. Кому нужны наркотики, когда можно вживить в череп электроды и сдохнуть быстро и качественно? Бэкграунд загружать будете?
— А то, — сказала Алиса.
— Вирусов нет. Но проверьте, — предложил Фил.
Диод на металлической пластине, украшавшей лоб парня, мигнул синим, предлагая вступить в информационный обмен. Я дал Ротору команду проверить, что за программное обеспечение нам предлагают. Оказалось — свежие записи танцев малых народов Африки под сенью горы Килиманджаро. С полным присутствием, естественно. Хотя снега на Килиманджаро сейчас и растаяли, я верил, что в программе их обновили и мы услышим запах саванны и дыхание льдов. А о том, чтобы на пляски хватило сил, позаботится витаминный комплекс.
Фил привычным движением закатал рукав. Имплант на запястье был большим, желтым — похоже, из настоящего золота. Вена на сгибе руки оказалась снабжена многоразовым клапаном, куда Фил поспешил ввести свой раствор витаминов.
— Быстрой загрузки нет? — с долей некоторого удивления спросил он у нас с Алисой, глядя при этом только на девушку. — Зря. Через желудок двадцать процентов препарата теряется. Да и глюкозкой себя часто нужно подкормить, если в киберполях заплутал или лямку тянешь. Ну, тогда глотайте. На вкус абсент горький, но терпимый. Друзья рассказывали, сам-то я с пятнадцати лет таблетками не балуюсь.
Я проглотил содержимое капсулы Фила, потом красную таблетку Алисы. И словно сплющился, но сразу же после этого вырос до самого потолка каюты, раздался вширь. Стало хорошо и уютно, усталость отступила, да и стальные стены корабля растворились, а мы очутились на Земле, в Африке.
И начались танцы на склонах Килиманджаро. Свежее дыхание ледника холодило раскаленные движением и солнцем тела, слышался трубный рев слонов вдалеке. Черные лица наших друзей блестели, тела сотрясались в экстазе, голоса то низко ухали, то срывались на высокий крик и причитание. Когда солнце утонуло в высокой траве, затрещали жаркие костры. Зеленые глаза львов, подкрадывающихся к кругу танцующих из глубины саванны, горели в темноте таинственно и страшно.

* * *

Утром я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, хоть и проспал всю ночь на боку, боясь помешать Алисе. Фил ворочался в своем гамаке, Алиса дышала ровно и спокойно. Панели освещения потихоньку разгорались, имитируя рассвет.
— Как дела? — шепотом поинтересовался Фил.
Вопрос показался мне странным — особенно в такое время. Какие у меня сейчас могут быть дела? Или Фил просто не знает, с чего начать разговор?
— Все спокойно, — ответил я тихо.
— Слишком спокойно. Я очень странно себя ощущаю. Давно не был оффлайн так долго.
Тут я сообразил, что гнетет Фила. Программист, активный пользователь киберпространства, он наверняка половину жизни проводил в Сети. Да куда там половину — три четверти. А сейчас, во время субквантового перемещения, Сеть для него недоступна. Даже для меня невозможность обратиться к ресурсам галактической паутины представляла некоторые неудобства. Что уж говорить об обитателе киберпространства? Его не устроит общение с электронными помощниками, которых у него наверняка множество. Он привык быть на гребне волны. И вдруг оказался в обычной ванне, а может, и в корыте. Вот и пытается пообщаться хоть с кем-то извне.
— Многие люди проводят оффлайн практически всю жизнь, — философски заметил я.
— Не может быть, — ответил Фил. — Не исключаю, что такие есть. Я даже знавал пару-тройку чудаков — издалека. Но много — это ты загнул.
— Пожалуй…
— А вы бежите от кого-то? — с подкупающей простотой спросил Фил. — Шифруетесь?
— В каком смысле?
— Да в самом прямом. Хвосты обрублены, следы затерты. Особенно у твоей подруги. Да и ты, похоже, путешествуешь по чужой легенде. Натворили что?
Я усмехнулся.
— А если и так? Собираешься донести?
— Что ты. Я сторонник защиты частной жизни во всех ее проявлениях. А если вам нужен хороший спец для операций в киберпространстве, вы его уже нашли. Повезло! Хоть вы, по ходу, деловые, но специалист в узких вопросах может потребоваться всегда. Сечешь?
— И ты согласен на любую работу?
— Почему на любую? Стирать полезные базы данных без веской причины или заниматься виртотерроризмом я не собираюсь. Но если нужны какие-то сведения, прикрытие — в разумных пределах помогу. За весьма умеренную плату.
— Реально? — подала голос Алиса. Оказывается, она прислушивалась к нашему разговору. А может быть, ее только что разбудила Белинда, отметившая интересную тему и пожелавшая сообщить о ней хозяйке.
— Не вопрос, — Фил так заинтересовался, что даже поднялся из гамака. Больше в каюте деться было некуда, присаживаться на койку он постеснялся или не увидел достаточно места, поэтому стал в углу, покачиваясь время от времени, словно пластичная динамоскульптура Кларка Эше.
— Я хочу тебя нанять, — сообщила Алиса.
— В качестве ковбоя?
— Да, мне пригодится хакер.
— Отлично. Деньги мне нужны. Сколько готова платить?
— Триста гамов в день. Расторжение контракта в любое время.
— Триста гамов… Обычно я беру пятьсот. А тут еще и возможность прекращения сделки в любой момент.
— Пятьсот ты наверняка берешь за разовые акции. А я предлагаю тебе сопровождение. Дней на пять.
— Полторы тысячи за пять дней? Предложение не назовешь слишком заманчивым.
— К тому же расплачусь я позже, — продолжала диктовать условия Алиса. — Сейчас мне нельзя обращаться к счету, сам понимаешь.
— С этим проблем нет.
— Отлично. Еще вопрос. Ты все-таки понял, кто я такая? — Алиса взглянула на торчащего в углу Фила испытующе.
— Не вполне, — ответил он. — Но из того, что я узнал, можно заключить, что ты платежеспособна.
— Ты прав. Присылай стандартный контракт, заключим его прямо сейчас. Если я погибну, ты все равно получишь причитающуюся сумму. Если мне будет причинен вред из-за твоих действий, бездействия или некомпетентности, неустойку в сумме контракта получат мои наследники.
— Идет. Только я хотел бы две тысячи, а не полторы.
— А я хотела бы путешествовать с Белым Кроликом по Стране Чудес, а не с тобой на этом ржавом корыте, но выбора у меня нет.
— Ты умеешь торговаться, — усмехнулся хакер.
— Похоже, ты согласился бы и на меньшее. Ничего, будешь лучше работать.

* * *

Салон «Медеи» стараниями Белинды и Ротора был открыт для нас с Алисой круглосуточно. Сюда мы и вышли поговорить подальше от посторонних ушей. Общаться даже в локальной сети Алиса опасалась — с такими мастерами, как Фил, многое тайное может стать явным. Устную речь распознать и передать труднее, особенно если заблокировать электронных помощников и, главное, микрофоны. Без микрофона услышать простой разговор не так просто.
— Ты должен знать, на что я иду, — объявила Алиса. — И решить, со мной ты или нет.
— Хорошо, — послушно отозвался я.
Жизнь моя летела если не в гравитационный колодец, то куда-то в совершенно неизвестном направлении. Мог ли я еще пару дней назад предположить, что полечу с пересадками на Каплю Меда с прекрасной незнакомкой — то, что я знал, как зовут Алису, ровно ни о чем не говорило — и с парнем, проводящим большую часть времени в киберреальности? И что мы будем на полулегальном положении, скрываясь от неведомых могущественных врагов? Еще бы я не хотел объяснений!
— В пробирке — вирус антиконнекта, — сообщила девушка. — Он обладает комплексным воздействием на организм. Взаимодействует с металлами и вызывает реакцию отторжения нервных волокон. Процесс безболезненный, только легкое пощипывание, да и то не всегда. Понимаешь?
— Не совсем, — признался я. — Если вирусом заразить Фила, он погибнет в корчах, так как напичкан металлом?
— Нет. Просто многие устройства, которыми он пользуется, перестанут работать. В частности, станут бесполезными нейроимпланты.
— А бывают еще какие-то импланты?
— Ну, в принципе, да. Если у тебя металлический протез, ему вирус не помешает. Да и информационные импланты будут беспокоить только неделю-другую. Потом они не будут причинять тебе неудобств, но и работать перестанут. Заразившись вирусом, ты не сможешь связываться с Сетью напрямую. Никакого виртуального секса, подключения к базам данных, загрузки иностранных языков прямо в мозг. Только через коммуникатор, мониторы, голографические панели, с помощью сенсоров, «мышки» и джойстиков.
— Неслабо, — только и смог вымолвить я. Во рту пересохло, а импланты защипало. — И ты собираешься кого-то шантажировать этим вирусом?
— Я собираюсь его применить.
— Зачем?!
— Подумай.
Что тут думать… Движения анархистов, радикальных гуманистов, антипрогрессистов, механоненавистников и даже новых луддитов только и мечтали о таком вирусе. Они пытались ограничить или полностью запретить импланты законодательно, и если бы в руки им попало средство, способное радикально избавить человечество от применения имплантированных устройств, они бы им непременно воспользовались.
Да и каждый из нас нет-нет, да и задумывался о том, чтобы вернуться к природе. Когда наши друзья с атрофировавшимися мышцами гибли от недостатка глюкозы в какой-нибудь игре из-за сломавшейся или намеренно заблокированной аппаратуры предупреждения. Когда родственники уходили в вымышленные миры, тратя на их строительство все заработанные средства, а потом кончали с собой, будучи лишенными доступа к Сети на неделю или в случае успешной атаки на их мир хакеров, а то и бродячих компьютерных вирусов. А сколько людей сходило с ума, переставая различать реальность и виртуальное пространство? А сколько выходили в открытые окна небоскребов, забывая, что они находятся в реальности, а не в игре? Или начинали стрелять по живым мишеням из настоящего оружия?
— Ты считаешь, что мы вправе сделать это? Решить за всех? — спросил я.
Алиса усмехнулась — и улыбка эта долго оставалась на ее лице, даже когда глаза стали печальными. Наверное, так улыбался Чеширский кот.
— Мы уже влипли в историю. Во всяком случае, я. Ты еще можешь соскочить, хотя вряд ли — не отпустят. А теперь мы можем в историю войти. Никогда об этом не мечтал?
Историк, не мечтавший войти в историю, — нонсенс. Но не всем достаются лавры Шлимана. Некоторые вполне могут содеять что-то, сопоставимое с преступлением Герострата.
— Ты мечтаешь умереть молодой? — спросил я.
— Не самый худший из вариантов, — заметила Алиса. — Главное, во имя чего. Свобода человечества — не худшая цель.
— Так ты — радикальная гуманистка?
Алиса расхохоталась.
— Неужели ты мог так подумать? Я панк.
Мне пришлось обратиться к базе данных, чтобы классифицировать увлечение Алисы. Панки оказались старым течением — почти таким же старым, как луддиты. Корни панка уходили в далекий двадцатый век, а сейчас, как оказалось, процветал космопанк — течение, представители которого шатались от звезды к звезде, плевали на общественные запреты, стремились к свободе и независимости и презирали правящие институты, особенно интегрированные с искусственным разумом. Возможно, из-за того, что полицейские камеры слежения практически полностью управлялись искусственным интеллектом. Впрочем, общались панки все больше в Сети — как и все сейчас. Планетарные сходки были у них редки.
— Ты хочешь, чтобы мир захлестнула волна насилия? — спросил я.
— С чего бы это могло произойти? — искренне удивилась Алиса. — Суперполицейский будет работать так же, как и прежде. Может быть, нескольким операторам придется перестроиться, переключиться с одного пульта на другой, но технически вопрос легко решаем. А то, что люди перестанут проводить большую часть жизни в иллюзиях, только пойдет им на пользу. Я, как и многие во Вселенной, против прямого воздействия на мозг — только и всего.
— Меня срочно нужно оборудовать динамиком, — Ротор встрял в разговор без спроса, что с ним бывало не слишком часто. — И манипуляторов заодно прикупить. Как же мы будем общаться, Глеб?
Я проигнорировал помощника и обратился к Алисе:
— Откажись от имплантов сама. Почему бы всем недовольным не перестать пользоваться биоаппаратурой — и ограничиться этим?
— Нас рано или поздно заставят покориться машинам. Как только процент недовольных превысит определенный порог, импланты станут внедрять насильно. Уже сейчас полным ходом идет дискриминация тех, кто отказался от имплантов. Несчастные случаи происходят с ними слишком часто. Это заговор, Глеб.
— И твоя Белинда в нем участвует? И Ротор?
— Может ли домашний хомячок участвовать в заговоре тигров? — спросила Алиса. — Личные помощники в случае плохого развития событий станут такими же жертвами, как мы. Их воля будет полностью подавлена, смысл существования исчезнет. Правда, Ротор?
— Я люблю хозяина, — неожиданно для меня признался Ротор. — Мне бы не хотелось, чтобы кто-то его поработил. Он забавный. По мере сил я буду препятствовать любой агрессии против Глеба.
Забавный? Умиление от того факта, что Ротор меня «любит», сменилось возмущением. Я — забавный? И это говорит железка, подключенная к моим мозгам? Каким же тогда считают меня электронные сверхразумы, превосходящие Ротора в развитии настолько же, насколько я превосхожу мышь?
— Нам придется применить вирус, — подытожила Алиса. — Точнее, мне. Через два часа звездолет прибывает на Комариную Плешь, и ты еще можешь нас покинуть. Торможение уже началось — нужно вернуться в каюту.
— Последний вопрос. У тебя вирус откуда?
— На дне рождения отца его партнеры хвастались разработками. Предлагали ему купить. В шутку, конечно. Бизнес отца связан с технологией имплантирования. А я украла пробирку.
— Просто так — взяла и украла?
— Не просто. Но любопытство сгубило кошку. Позволь, я не буду отвечать? Тем более ты обещал, что вопросов больше не будет.

* * *

Звездолет вышел из субквантового пространства, и Фил, погрузившийся в Сеть, пребывал на вершине блаженства. Так, наверное, чумеет от восторга рыба, возвращенная с берега в воду. Хакер что-то пришептывал, взгляд его беспорядочно блуждал по каюте — впрочем, вряд ли он видел что-то здесь.
— Полюбуйся примером глубокого погружения, — бросила Алиса. — Парень не ведает, что творит.
Взгляд хакера не без труда сфокусировался на нас.
— Но у Фила есть замечательные помощники, которые не дадут его в обиду. И вас тоже. Вы в курсе, что «Медею» ждут на Комариной Плеши? Таможенный досмотр будет проводиться с пристрастием, а у таможенников есть ориентировка на двух молодых людей, внешность которых подозрительно смахивает на вашу. Правда, тебе, Глеб, удалось сохранить легенду — они ищут тебя как того, за кого ты себя выдаешь, студента-ботаника с Тайги.
— По легенде я историк.
— Да это неважно совсем… И историк может быть ботаником. На Алису ориентировка куцая, зато имеется вполне четкий отпечаток радужки — с таким не промахнешься.
— Подонки, — коротко бросила Алиса.
— Профессионалы, — без эмоций ответил Фил. — Но они не знали, что у вас будет прикрытие. Оно ведь вам требуется?
— А ты сможешь его организовать?
— Именно за этим ты меня и нанимала, так?
— Тебе под силу взломать таможенный терминал? — недоверчиво спросила Алиса.
— Пожалуй, нет. Да в этом и нет нужды. Мы поступим по-другому. Я уже получил доступ к главному серверу «Медеи» и договорился с обслуживающим его искусственным интеллектом. Он нас не выдаст.
— Что за чушь? — спросил я.
— Может прокатить, — хмыкнула Алиса. — Если Фил в самом деле так крут, как утверждает.
— Главное, не высовывайся раньше времени, — сказал мне хакер. — И будь готов оказать физический отпор. Таможенники не слишком хорошо вооружены, так что ты справишься с ними без труда.
Я с трудом удержался от протестующего возгласа. Драться с таможенниками? Да еще вооруженными? За кого он меня принимает? Не иначе, за телохранителя Алисы. Или за очень крутого парня. Что его натолкнуло на такие мысли? Упоминание о занятии биатлоном в моей открытой анкете?

* * *

«Медея» с громким лязгом пришвартовалась к причалу большой орбитальной платформы Комариной Плеши.
— Просим всех оставаться на местах, — бесстрастно сообщил бортовой компьютер звездолета. — Представители таможенных служб проведут досмотр кают, после чего вы сможете покинуть корабль.
— Подождем, — улыбнулся Фил.
Вскоре в коридоре послышался топот — не иначе, на «Медею» ворвались таможенники. Алиса барабанила пальцами мне по плечу. Я хотел попросить ее не делать этого, но не решился. И все же что предпринять, когда в каюту войдут вооруженные люди? Напасть сразу или подождать, пока они нас узнают?
Стук, грохот, шипение, голоса. Таможенники не особенно церемонились и таились. Вот они ближе, ближе. Зашипела, открываясь, дверь соседней каюты. Кто-то скороговоркой, эмоционально заговорил по-китайски. Из всего сказанного я разобрал только «безобразие».
Мимо нашей каюты таможенники прошли, даже не постучав.
— Как тебе это удалось? — мысленно, через Ротора, спросил я Фила.
— Мы сейчас даже не в пустой каюте, а в трансформаторном отсеке «Медеи», — ответил Фил. — Кому придет в голову сюда лезть? Да и в списке пассажиров нас уже нет. Конечно, мы могли замаскироваться под добропорядочных граждан, которых сейчас и проверяют. Когда службы безопасности убедятся, что птички упорхнули, они оставят пассажиров «Медеи» в покое. И мы будем делать то, что нам нужно. Кстати, у вас есть солнцезащитные очки?
— Конечно, — ответила Алиса. — Но лучше я воспользуюсь контактными линзами. У меня несколько пар с разным рисунком радужки.
Я удивился, что девушка присутствует при нашем разговоре через помощников. С другой стороны, что в этом странного? Скорее всего, Фил хотел похвастаться своей расторопностью и перед ней. Свои деньги он отрабатывал эффективно.
— В транспортных службах безопасности работают люди с фантазией устрицы, — продолжал разглагольствовать Фил. — И то, какой нормальный человек захочет постоянно торчать на Комариной Плеши, изучать входящие и исходящие потоки? Работа нудная, унылая и однообразная. Приличный человек ею заниматься не станет. Да и платят здесь мало. Словом, работа для середнячков, которые не могут преуспеть в других отраслях…
— Не рано ли ты расхвастался? — спросила Алиса.
— Умолкаю, — ответил Фил.
Таможенники проверили еще несколько кают — Фил имел наглость подключиться к системам слежения «Медеи» и показывал нам процедуры идентификации и проверки груза в реальном времени. Осмотрев все помещения, стражи экономической нерушимости границ покинули корабль — даже совещаться не стали. Лишь один остался у шлюза «Медеи».
— Он собирается посчитать всех выходящих по головам, — аватар Фила в киберпространстве помрачнел. — Нехорошо. Смыться мы успеем, но таможенники поймут, что их обманули, и начнут искать нас на Плеши — а тут спрятаться тяжелее.
— И что делать? — спросила Алиса.
— Ждать, — посоветовал хакер. — Старт к Четырехлистнику только через три часа, что-нибудь придумаем.
Таможенник торчал около шлюза, провожая взглядом семейство китайцев, Сару Бритман, большого негра и всякий другой народ.
— А ведь китайцы вышли пообедать в порту, — сообщил Фил. — Они летят к Четырехлистнику. Значит, они могут вернуться, потом снова выйти…
— Наверное. Но нам это зачем? — спросил я.
— Нужно создать путаницу. Как ты думаешь, вернуть их?
— Пусть занимаются своими делами, — сказала Алиса. — Таможенники — не более чем манипуляторы системы безопасности. Знаешь, что такое манипулятор?
— Естественно, — ответил Фил, а я невольно поморщился. Слишком свежа была память о моем манипуляторстве.
— Можем ли мы через манипулятор обмануть систему?
— Думаю, без труда, — отозвался хакер.
Через десять минут к «Медее» потянулись разносчики пиццы. Причем это были люди. Механического разносчика на чужом корабле слишком легко обмануть и выпотрошить или даже увезти с собой. Похоже, Фил решил не скромничать и собрал разносчиков из всех закусочных сектора. Я насчитал пятерых. Таможенник слегка заволновался и, видимо, доложил о нестандартной ситуации своему начальству. Но что ему могли посоветовать?
Между тем Фил, приоткрыв дверь, уже беседовал с первым разносчиком.
— Хочешь бесплатный билет на Эдем?
— Нет.
— Дело твое. Пиццу заказывали в соседней каюте. Но, похоже, они как раз отправились в ионный душ.
Пока парень ругался, негодуя, что ему придется ждать, хакер беседовал со следующим торговцем вразнос:
— А ты не откажешься даром прокатиться на Эдем?
— Что для этого нужно?
— Посидеть здесь минут десять. И продать нам десять коробок пиццы. Найдется?
— Без проблем.
Алиса с несколькими коробками пиццы прошла мимо таможенника первой. Он не обратил на нее ровно никакого внимания — ведь она попадала в категорию разносчиков пиццы, учитывать которых необходимости не было. Следить нужно было за пассажирами.
Следом за ней вышел я. Потом и сам Фил. Вероятность того, что нас засекли, казалась мне не слишком высокой. Возможно, чуть позже агент и сообразит, что число вошедших и вышедших разносчиков было разным. Но может быть, и нет. Как сказал Фил, «главное — устроить движуху».

* * *

— Нехорошо было обманывать парня с обещанием билета до Эдема, — не сдержался я, когда мы собрались в блинной — Алиса объявила, что на пиццу смотреть не может, и выбросила все коробки, а также добычу с Песчаного Зева в мусорный контейнер.
— Ты полагаешь, я его обманул? — равнодушно спросил Фил. — Ошибаешься. Он в самом деле получил билет на предъявителя до Эдема. В один конец.
— То есть?
— Без подтекста. Просто билет до Эдема. Не знаю, зачем он ему понадобился, красная цена этому билету — сотня гамов, и продать его нельзя, но жадность людская не знает пределов. Предложи человеку что-то даром, и он не сможет удержаться.
— А ты-то где взял билет?
— Добыл. Благо здесь это не проблема. Люблю летать через Комариную Плешь. Дешево. Кстати, вам я тоже обеспечу бесплатные билеты — если вы согласны лететь эконом-классом.
— Согласны, — заявила Алиса. — Но мне интересно, как получить здесь бесплатный билет. Расскажешь или тайна?
— Комариная Плешь — терминал. Здесь время от времени тусуются разные отбросы общества, которым удобно отираться при космопорте и обделывать свои темные делишки. Или те, у которых просто внезапно закончился кредит. Содержать их до выяснения обстоятельств гораздо муторнее, чем отправить домой, — благо на звездолетах почти всегда есть свободные места. Поэтому достаточно заявить на Комариной Плеши, что ты остался без средств, и билет на родину тебе обеспечен. Важно лишь добраться сюда.
— Здорово. Но дом у нас не на Капле Меда. Да и светиться я не хочу.
— Ну, тут дело техники, — хмыкнул Фил. — Я заказал билеты на троих, мы получим их у стойки регистрации через час. Общество заботится о социально незащищенных слоях населения. Демократия! А можно мне блинов с икрой за счет работодателя? По-моему, я заработал.
— Заработал, — согласилась Алиса.
Мы взяли блинов с икрой — по двенадцать гамов за порцию. Расточительство, если учесть, что в этой порции калорий от силы на два с половиной гама. Зато вкусно и необычно, в исконно русском стиле, как я его себе представляю. В России, правда, я не был, да и на Земле тоже, но по национальности-то я русский и говорю на русском языке!
Вспомнив о своих русских корнях, мы с Алисой заказали по пятьдесят граммов водки. И Фила угостили. Водка мне не особенно понравилась, А Фил вообще с трудом удержался от того, чтобы сплюнуть. Но надо ведь было прочувствовать, как жили наши предки.
Заплатить пришлось Филу, который не забыл оговорить погашение стоимости обеда в счет, который он выставлял Алисе. Я порывался использовать свою карточку, но на меня посмотрели как на сумасшедшего.
— Парень, ты проходишь по полицейским сводкам, — объяснил Фил. — Держись меня и своей подруги. А главное, не отсвечивай.
— Отступать поздно, — подтвердила Алиса. — Даже если ты добровольно явишься в полицию, тебя будут мурыжить несколько месяцев.
— А потом? После того, как мы осуществим акцию?
— Потом — суп с котом, — бросила девушка. — Вали все на меня. А уж я постараюсь потеряться.
Фил перестал довольно урчать, пожирая блин, и, облизнувшись, поинтересовался:
— Кстати, — что за акция? Надеюсь, массовые убийства не планируются? Я бы не хотел участвовать в таком даже опосредованно.
— Есть предложение поговорить об этом там, где нас никто не услышит.
— Например?
— Скажем, в аквапарке.
— Не понимаю, чем аквапарк козырнее любого другого места, — начал Фил.
— Тем, что там есть вода, — сообщила Алиса. — Мне надоел ионный душ. Хочется немного отмокнуть.

* * *

Водопад падал в небольшое озерцо, вздымал фонтан брызг и сильно шумел. Опасаться того, что нас подслушают, здесь не приходилось — мы и друг друга слышали не очень хорошо. Впрочем, что можно сохранить в тайне? Даже скрытую мысль специалисты прочтут по выражению лица, по электрической активности мозга, по невзначай сделанному жесту. Вопрос только в том, когда станет известна охраняемая тайна — спустя час, день, неделю…
Гравитация в парке была существенно меньше стандартной, и посетители радостно прыгали в воду с десятиметровой высоты, кричали на лету — а лететь приходилось долго, больше полутора секунд, которые понадобились бы при стандартной силе тяжести. Мы с Алисой тоже прыгнули несколько раз, а Фил сразу расположился на бортике, словно боялся, что его импланты размокнут.
Напичкан металлом в аквапарке был не он один. Хакеров, программистов, энтузиастов вирта здесь, как и везде, хватало. Но только сейчас я обратил внимание, что все они вели себя почти так же степенно, как Фил, — не прыгали, мало плавали, а в основном тихо болтались в воде у бортиков или лежали в шезлонгах. Наверное, им было скучно в реальной жизни, и развлечениям в аквапарке они предпочитали экстремальный отдых в киберреальности, среди стометровых волн Планеты Бурь или на порогах и водопадах многочисленных горных рек Тибета. Сюда их притащили подруги, дети или необходимость скоротать часок-другой перед отправлением звездолета.
Алиса купалась с водонепроницаемой сумкой-кошельком, купленной здесь же, в аквапарке. Туда она положила две вещи: пробирку с вирусом и шар коммуникатора. Оставалось надеяться, что пробка в пробирке надежна — попади вирус в воду, проблемы у нас и у всего человечества начались бы сразу же.
В купальнике девушка выглядела еще лучше, чем в костюме. Хотя что здесь удивительного?
— Так что насчет диверсии? — поинтересовался Фил, когда мы вылезли на берег передохнуть.
— Лучше не употреблять таких слов, — начала осторожничать Алиса.
— Реальность определяют идеи, а слова — лишь их выражение. От слов ничего не зависит.
Взгляд Фила стал таким умиротворенным, что я заподозрил его в употреблении расслабляющих препаратов в одиночку. Да и мощный пробой сознания хакера в области философии, изменение его лексики и интонаций указывало на то, что он пытался расширить свой кругозор не только с помощью библиотек и познавательных программ.
— В ближайшее время я собираюсь применить вирус со свойствами глобального антиконнекта, — сообщила девушка. — Он у меня есть.
Фил и бровью не повел, мускулом не дрогнул. Подумал немного, потом сообщил:
— Вряд ли.
— Что вряд ли?
— Вряд ли у тебя получится.
Алиса, похоже, ожидала любого ответа, но не такого.
— Почему? Ты не веришь в действенность вируса?
— Я слышал о разработках в этой области, но блокировать коннект трудно. Почти невозможно. Всегда найдется способ обойти любой запрет. Хотя, собственно, дело даже и не в этом.
— А в чем же?
— В том, что реальность способна за себя постоять. Всегда найдется тысяча причин, по которым ты не сможешь применить вирус, независимо от эффективности его действия. Люди привыкли жить с имплантированными устройствами. И они будут с ними жить, так или иначе. Потому что импланты очень удобны. Пользователи не откажутся от них. Так же, как не откажутся летать на звездолетах, дышать воздухом и тратить время на ерунду. В этом человеческая природа, ее невозможно изменить.
— Но если вирус начнет распространяться по Галактике…
— Сразу будет найдено противоядие. Поверь, импланты слишком прочно вошли в нашу жизнь. Как когда-то колесо. Как дороги. Как корабли. Как одежда. Мы можем жить без одежды, но вряд ли когда-то станем. Так уж повелось.
— Противоядия от вируса не существует. Он разрушает связь нервов с имплантами и делает прямой коннект невозможным.
— Ты хочешь сказать, что тебе ничего не известно о противоядии. Это совсем не значит, что его не существует, — заметил Фил.
— Сведения достоверные. Я получила их от слишком серьезных людей. Они сами боялись того, что сотворили.
— Людям свойственно волноваться из-за пустяков, — усмехнулся хакер.
Я слушал диалог Алисы и Фила и удивлялся. В самом деле, как я мог поверить в то, что капля какой-то мутной жидкости может разрушить уклад жизни нескольких десятков планет обитаемого космоса? Миллиардов людей? Разве так бывает? Но, с другой стороны, разве великие эпидемии прошлого не начинались с капли биологического раствора, синтезированного в секретной лаборатории?
Аргументация Фила тоже меня потрясла. Похоже, парень не верил в объективную реальность. Не разделял вирт и свою жизнь. Наверное, для него выход в реальную жизнь и был самым настоящим приключением — недаром же он с таким энтузиазмом взялся помогать Алисе? Вряд ли его соблазнили полторы тысячи гамов.
— Ты по-прежнему согласен работать с нами? — спросила девушка. Она, похоже, пребывала в легком недоумении.
— Разумеется. Буду помогать всеми силами, — ответил Фил. — Такое крутое развлечение…
— Но как же твоя основная работа? Твои импланты?
Фил сделал неопределенный жест рукой.
— Может быть, нам все же удастся убедить ее не применять вирус? — спросил я.
Хакер удивленно воззрился на меня.
— С какой стати? Чумовая идея. Кстати, у тебя есть деньги и надежный юрист?
— Денег немного. А юриста нет.
— Жаль. На всякий случай я бы вложился в акции предприятий, производящих внешние устройства.
Сделав такое заявление, Фил мягко соскользнул в воду и затаился где-то на глубине — масса металлических имплантов позволяла ему не всплывать. Дыхание хакер задержал.
— Он нас продаст, — заявила Алиса вслух. — Начнет торговать информацией, чтобы сделать состояние, и на наш след выйдут.
— Зачем ты тогда посвящала его в наши планы?
— А ты думаешь, я железная леди? Я должна узнать мнение людей, прежде чем пытаться изменить их судьбу.
— Тогда нужно было устроить голосование на каком-нибудь популярном форуме в Сети.
— Форумы не отражают мнения людей. Точнее, разные форумы отражают разные мнения.
Со дна бассейна поднялись пузыри воздуха. Следом за ними из воды появилась голова Фила. Глубоко вдохнув и протерев глаза, хакер сообщил:
— Кстати, если все так серьезно, мы слишком много резвимся. Надо когти рвать, а не в аквапарке оттопыриваться. Только один момент. Я совсем не понял — отчего ты хочешь задействовать антиконнект на Капле Меда? Там, почитай, инфраструктуры никакой плюс полно сектантов, которые импланты по убеждениям не приемлют. В чем соль?
— В этом и соль, — ответила Алиса. — Крушений не будет, не произойдет крупных аварий. Вирус начнет распространяться необратимо, но медленно. Каплю Меда от галактического сообщества не отрежешь. Но у всех будет время подготовиться. Зачем нам жертвы?
— А, ну да. Жертвы ни к чему, — без эмоций, даже равнодушно ответил Фил. Складывалось ощущение, что втайне ему хотелось бы каких-то жертв. — Значит, на Каплю Меда. Сколько осталось до старта транспорта, три часа?
— Да, — подтвердил я.
И тут чпокнуло.
На чпок я не обратил никакого внимания — тем более за шумом водопада странный звук был почти не слышен. Потом чпокнуло еще раз. А потом раздался то ли звон, то ли треск, мне обожгло ногу — и на ней появилась кровь. Глаза Фила округлились, и он выдавил:
— Атас!
Я скосил глаза и увидел, что кафель на бортике бассейна выщерблен. А из ноги у меня торчали словно бы маленькие кусочки стекла, которые истаяли за считаные доли секунды.
Алиса, заметив кровь, обхватила меня за шею и спихнула в бассейн.
— Быстрее, под водопад! — по внутреннему каналу связи прокричала она. — Там технический проход!
— Что случилось? — уже погрузившись под воду с головой, спросил я. И воздуха-то в легкие толком набрать не получилось.
— В нас стреляли.
— Как?
— Наверное, из винтовки. Ледяными пулями.
О ледяных пулях я слышал. Удобная штука — хранятся в специальном криогенном контейнере, при точном попадании имеют достаточную убойную силу и, главное, не оставляют следов. Такие пули любят использовать спецслужбы и мафия. Ну, то есть считается, что они предпочитают стрелять ледяными пулями. Точно знать это могут только те, кто внутри, а они обычно болтать не склонны.
Мы плыли под водой. Мне нравится плавать, но я не успел подготовиться к нырянию, воздуха не хватало. Правда, у меня был прекрасный стимул плыть под водой и не дышать как можно дольше — снайпер, засевший где-то наверху.
Алиса гребла, словно знала, куда ей надо. Краем глаза я заметил, что Фил тоже последовал за нами. Вдруг лицо мое словно бы обожгло — в мутной воде я увидел маленький шарик льда, поднимающуюся со дна ледяную пулю. Наверное, самую первую, а может, и вторую. Они не разбились о кафель, а потеряли скорость в воде и теперь медленно всплывали.
— Куда направляемся? — прозвучал в наших головах голос Фила. Благо, я помнил его по предыдущим контактам и не воспринял как угрозу.
— Под водопад, — ответила Алиса.
— Ага, — хакер казался практически радостным. — Интересно, у них обычные пули? Или с ядом?
Я рванулся вверх — легкие жгло, сил задерживать Дыхание не осталось. Выскочил на поверхность, вдохнул воздух пополам с водой — водопад с утеса падал практически на нас. Рядом вынырнула Алиса, вдохнула, потянула меня вниз.
— Осталось совсем немного.
Действительно, на глубине около метра в утесе обнаружилась круглая дыра, а сразу за ней — искусственный грот. Точнее, техническое помещение — не может же в построенной на космической станции стене, по которой пустили воду, быть естественный грот?
— У тебя есть карта? — спросила Алиса вслух, обращаясь к Филу.
— Обижаешь, — ответил хакер.
— И у нас есть.
Мне было очень приятно услышать это «нас», и все же я спросил Ротора:
— А ты добыл чертежи служебных помещений?
Мой помощник, помявшись немного, признался:
— Белинда прислала.
— А сам?
— Сам я не привык, что на тебя охотятся. План пожарной эвакуации и эвакуации при разгерметизации купола я сразу же загрузил в оперативную память, но чертежи технических помещений, не предназначенных для посетителей, не лежат в открытом доступе.
Даже если Ротор и сплоховал, сейчас было не время и не место с ним переругиваться. Но, когда человек нервничает, ему свойственно искать виноватых в своем положении. Помощники очень помогают расслабиться в критической ситуации — ведь на них можно кричать сколько угодно, а ответную реакцию запрограммировать. Хотя ругаться с собственным помощником — слабость и проявление дурного тона. Так считают на Тайге. На некоторых планетах, особенно в китайском секторе, с помощниками переругиваются постоянно. А те плачут и каются, стонут и сетуют…
— С тобой все в порядке? — спросила Алиса, разглядывая мою ногу.
— По-моему, да, — ответил я.
Кровь сочилась, но едва-едва. Боли не было вообще: Если бы организм был поражен ядом, Ротор сразу отметил бы изменения в биоритмах и доложил. Но помощник молчал.
— Пойдем на второй уровень, в бани, — предложила девушка. — Снайпер понял, куда мы сбежали, будет искать нас на технических этажах. Вряд ли он догадается заглянуть в парную.
— А если заглянет, шансов у нас не будет, — заметил Фил. — Закроет нас в какой-нибудь комнатушке при температуре сто двадцать градусов, и концы в воду.
— Мы в такие комнатушки не пойдем, — отозвалась Алиса. — И вообще, выберем турецкую баню. Там выше шестидесяти градусов температуру не поднимают.
— Вопрос в другом — как забрать одежду из раздевалки аквапарка? — подал голос я.
— Как раз тут проблем не возникнет, — хмыкнула Алиса. — Ты сходишь и заберешь. А мы с Филом тебя прикроем. Если бы они знали, где мы разделись, они бы поджидали нас у шкафчиков, а не стреляли сразу. Так что за одежду можно не волноваться.
— Но почему я?
— Ты увлекался биатлоном, — широко улыбнулся Фил. — Я таким уровнем физподготовки похвастаться не могу. Если бы не импланты, я бы и под водой столько не проплыл. Ну и работа у меня другая, не с амбалами драться.
— Да, конечно, — кивнул я.
Все правильно, Алисой рисковать нельзя, а Фил заточен под другие акции. Но все же чувствовать себя расходным материалом было как-то обидно.

* * *

В бане было жарко и влажно. Меня обстановка раздражала — скрываться от преследователей я бы предпочел где-нибудь на морозе, к которому привык с детства, а не в теплой сырой комнате, где и вздохнуть трудно. Но Алиса и Фил, похоже, чувствовали себя прекрасно.
Они весело переговаривались, подшучивали друг над другом.
— Никогда не могла понять солипсистов, таких, как ты, — призналась Алиса. — Верить в то, что мир крутится вокруг них, и панически его бояться…
— Кто же боится? Особенно панически? — Фил отхлебнул из бокала с кислым и пенным турецким энергетиком. — Я точно ничего не боюсь. Гораздо забавнее наблюдать за стараниями материалистов. Они признают, что мир одновременно огромен и конечен, причем как в пространстве, так и во времени, что у людей практически нет шансов его изменить — и все же они тщатся чего-то достигнуть. Зачем?
— Проще, конечно, верить в счастливое перерождение, — фыркнула девушка. — И сидеть сложив лапки.
— По-моему, я своими действиями опровергаю твое утверждение. А?
— Ты просто ищешь приключений. Не так ли? Потому что тебе так хочется.
— И что в этом плохого? А ты зачем-то хочешь изменить мир — но все время боишься, как бы чего не вышло, — Фил поднялся с лежанки и пошлепал к душу. — Даже халат опасаешься стянуть. А он нам так нужен!
Сначала я не понял, о каком халате говорит хакер. Алиса как была, так и оставалась в одном купальнике. Но потом сообразил, что Фил поддержал мое довольно-таки абсурдное предложение позаимствовать халаты на складе турецкой бани. На пересадочной станции Комариная Плешь, особенно в развлекательном центре, люди одевались по-разному. Однако разгуливать в купальниках не было принято и здесь, так что я предлагал сделать вид, что мы ортодоксальные мусульмане и ходим в халатах повсюду. Алиса мое предложение отвергла.
— Нам другое нужно, — заявила девушка. — Хорошо верить в себя, Фил. Но можно и преодолевать себя. Отключи видеонаблюдение в раздевалке — мы возьмем чужую одежду.
— А как же те, кто останется без своих вещей? — подал голос я.
— Для них потеря одежды не критична, — ответила Алиса. — А нам жизненно необходимо успеть на звездолет и уйти от погони.
Филу не пришлось долго стараться — мы смогли войти в мужскую раздевалку секунд через десять. Под камерой слежения мерцал оранжевый диод, сообщающий о неполадках.
— Камера слежения отключена в ожидании профилактики, — объявил хакер. — Полицейской системы слежения в бане нет, они обходятся собственными средствами безопасности. Да и кому придет в голову брать чужую одежду?
— Только закоренелым преступникам, — ответила Алиса, распахивая пластиковые дверцы шкафчиков. — Выбирай, что тебе по вкусу, Глеб.
Первобытные инстинкты сильны в нас. Увы, наши предки не являлись образцом высокой морали и грабили друг друга тайно и открыто многие сотни лет. Поэтому и я поддался искушению — не взял первую попавшуюся по размеру одежду, а выбрал вещи подороже и покачественнее: зеленые джинсы, белый хлопковый пиджак, стильную черную футболку с красивыми китайскими иероглифами. Ротор пояснил, что иероглифы нанесены на футболку в эстетических целях и ничего не значат.
— Приятно видеть работу профессионала, — обратился ко мне Фил. — Вещи действительно стоит распаровывать.
— Что? — не понял я.
— Брать из разных шкафчиков. Лишать подобранной хозяином пары. Так труднее опознать вора.
Я действительно взял пиджак и брюки у разных хозяев, но думал не о том, чтобы меня было труднее узнать, — просто греб то, что больше нравилось.
Алисе пришлось удовольствоваться клетчатой рубашкой и полуспортивными брюками, которые были ей велики. Зато узнать ее теперь было куда сложнее: прическа изменилась, волосы лежали в беспорядке, а в одежде господствовал подчеркнуто небрежный стиль. На мальчика Алиса, к сожалению, не тянула, хотя и мальчики встречаются разные.
Мы уже собирались отправиться по своим делам, когда дверь в банный зал распахнулась.
— Чем вы тут занимаетесь? — спросил крупный черноволосый мужчина, некстати вернувшийся в раздевалку. — Эй, парень, да на тебе мой пиджак! Вы что, извращенцы? Зачем вы меряете чужие вещи?
— Мы их не меряем, — заявила Алиса. — Это ограбление, толстый. Лицом к стене, или мы будем стрелять.
— Я тебе сейчас покажу толстого…
Алиса вскинула руку с водонепроницаемой сумкой. Раздался грохот, и бывший хозяин пиджака поспешно упал на колени и поднял руки. В таком положении он повернулся лицом к стене.
— Уходим, — бросила Алиса.
Мы выбежали из раздевалки и затерялись в толпе людей в коридорах станции околачивалось изрядно.

* * *

«Радужный конь» задрожал, фыркнул, прянул прочь от громады станции, преодолел притяжение Комариной Плеши и помчался к звездам.
— Ушли, — словно не веря нашей удаче, прошептала Алиса.
— Если нас не поймают здесь, на звездолете, — вздохнул Фил. — И все же я бы порелаксировал слегка.
— Когда ты будешь релаксировать, нас легче всего будет поймать, — заметил я.
— Да. Но мне нужен отдых! Закройте дверь в каюту. Выломать ее сложно, мы успеем прийти в себя.
Хакер действительно вымотался. Затеряться в толпе, на ходу сканировать информационные частоты, изучать маршруты передвижения, рассчитывать точное время выхода к звездолету, да еще и ломать одновременно наблюдательные системы «Радужного коня», наверное, нелегко. Пусть мы с Алисой и вели Фила под руки.
— Отдыхай, — согласилась Алиса. — Мы в безопасности, если только звездолет не испарят вместе с нами.
— Почему? — спросил я.
— Да прежде как-то в голову не приходило… Но сейчас у нас есть гарантия безопасности. Если меня убьют… Точнее, если кого-то из нас убьют или даже захватят, Белинда даст приказ распылить вирус. В корабле с его системой циркуляции воздуха сразу же произойдет заражение большого числа пассажиров. Начнется эпидемия. Вряд ли они решатся пожертвовать целым звездолетом.
— Полиция?
Фил посмотрел на меня с недоумением, а Алиса фыркнула:
— При чем здесь полиция? Если бы нас ловили официальные структуры, мы бы давно сидели в клетке. Разработчики вируса сами боятся того, что сотворили, и не хотят выносить сор из избы. Они могут осуществить диверсию, но вряд ли посмеют. Понятно?
— Понятно, — кивнул я. — Будем надеяться на удачу и на Белинду.
— Белинда у тебя вообще мастерица на все руки, — льстиво заявил Фил. — Как удачно она изобразила револьверный выстрел в бане!
— Не револьверный. Выстрел из древнего пистолета марки «ПМ». Так указано в картотеке, — проскрипела Белинда. — Но в одном ты прав — я разносторонняя.
Доброе слово и электронному помощнику приятно. Я по общению с Ротором знал, что похвалы для него лучше апгрейда и дополнительного программного обеспечения.
— Спать, — предложила Алиса. — Белинда покараулит.
— Не только она, — хмыкнул Фил, отворачиваясь к стене.
Каюта «Радужного коня» была функциональнее, чем на «Медее», — здесь три койки стояли у трех переборок. В четвертой стене имелась дверь, а небольшой стол располагался посредине. Мне досталось место напротив двери, самое неуютное. Но я уже привык к роли малоценного члена команды. В меня стреляли, я воровал у людей одежду и даже был готов драться с полицией. Вот до чего доводит увлечение панком. Точнее, панкеткой… А еще точнее — прекрасной взбалмошной Алисой.
Я прилег, закрыл глаза и только собрался поразмыслить над причудливыми поворотами своей судьбы, когда меня позвал Ротор:
— Глеб, а Глеб! Не спишь?
— Тебе что, по данным физиологических датчиков не видно?
— В экстремальных условиях да в пограничных состояниях и не поймешь.
— Тогда будем считать, что не сплю.
— С тобой на связь хочет выйти Мэри.
— Какая еще Мэри?
— Толком не пойму. Она представляется помощницей Фила, но шифруется хорошо — не поймешь, откуда сигнал идет. Просит конфиденциального разговора.
— А сам Фил не хочет ко мне обратиться?
— Он действует через Мэри потому, что не хочет, чтобы его засекла Белинда. Она проныра… Может влезть.
— И как мне узнать, что Мэри — его помощница, а не чья-то еще?
— Он подаст знак. Закашляется сейчас.
Фил действительно кашлянул. Тихо, словно во сне.
— Может, он случайно закашлялся? Или это вообще динамик Белинды? Ты не думал над тем, что она нас может проверять?
— Хорошо, сейчас он перевернется на другой бок.
Хакер действительно повернулся ко мне лицом, но не подмигнул, не подал знака, даже глаз не открыл — складывалось ощущение, что он спит.
— Ладно, соединяй меня с Мэри. Только через фильтр, понятное дело.
— Обижаешь, — возмутился Ротор. — Я всегда защищу хозяина и от вирусной атаки, и от удара по нервам.
— Верю в тебя.
Несколько секунд молчания, и у меня в голове раздался милый и нежный, но все же навевающий какие-то порочные ассоциации голосок:
— Привет, Глеб.
— Привет.
— Я Мэри.
— Ротор тебя представил. Ты помощница Фила? Или сам Фил?
— Юридически я никто. И Фил, якобы подававший тебе какие-то знаки, мог попасть под кибергипнотическое воздействие. Мог и не попасть… Но будем считать, что попал. Понял?
— Нет.
— Я использовала Фила как прикрытие, чтобы связаться с тобой.
— Ладно. Ясно. Тогда кого представляешь ты?
— Себя. Так будет выгоднее для всех.
— Для кого — всех?
— Для тебя и для меня. Тебе не хочется просто поболтать с одинокой девушкой? Потратить на нее пять минут времени?
— Не особенно.
— И тебе неинтересно узнать, что я предложу?
Как говорила Алиса, любопытство сгубило кошку, и все же я ответил:
— Допустим.
— Но прежде всего я должна знать ответ на один важный вопрос: ты панк?
Я с трудом удержался от смеха. Не хватало еще лежать на кровати и хохотать. Впрочем, этим никого не удивишь в наше время, когда даже интерактивные шоу редко смотрят на внешних экранах — ведь гораздо проще подключиться напрямую.
— С чего ты взяла?
— Плюешь на законы, задумал диверсию против общества, — пояснила Мэри. — Одежду чужую воруешь. Пиццу с помойки ешь. Водишься с другими панками.
Упоминание пиццы настораживало. Фил не мог знать о пицце. Точнее, он при том эпизоде не присутствовал. Но мог выведать сведения о нашей с Алисой встрече у Белинды или Ротора. Или раскопать какие-то ориентировки полиции с Песчаного Зева.
— Нет, я не панк.
— Зачем тогда помогаешь Алисе? Сколько она тебе платит? Или в деле замешана любовь?
— Вот уж на этот вопрос я точно не стану отвечать неизвестному собеседнику.
Мэри хихикнула.
— Коммерческая тайна? Или личная?
— Ты меня дураком считаешь?
— Нет. Я считаю тебя умным и прагматичным. Нестандартным — потому что только бездари могут без ущерба для психики работать манипуляторами. И хочу спросить: как тебе нравится сумма в сто тысяч гамов?
— Никак.
Если бы в виртуальном пространстве можно было пожать плечами, я бы сделал это. А так лишь аватар мой презрительно поморщился.
— Ясно. Мелочь не интересует. А два миллиона гамов?
— За что ты хочешь мне их предложить?
— Догадайся.
Прямо скажем, простора для фантазии у меня не возникло. Вот Алиса, вот пробирка с вирусом у нее в сумочке. Белинда, которая сторожит, но пока считает меня другом. Силой и хитростью забрать вирус и отдать его кому-то или просто уничтожить. Тогда два миллиона мои. Что самое главное, не исключено, что именно такое развитие событий выгодно всем без исключения. Алиса останется жива, здорова и на свободе. Люди не расстанутся с полезными и удобными имплантами. Разработчики вируса будут спокойны. Никакой катастрофы. Нужно всего лишь предать.
— И все же сформулируй, — предложил я.
— Нужно, чтобы вирус был применен на Земле Вероники, — сообщила Мэри.
Я вздрогнул. Земля Вероники славится своими научными достижениями и технологическим уровнем. Применение вируса антиконнекта здесь наверняка приведет к тяжелым последствиям: серьезным потерям данных, авариям, катастрофам.
— Осуществить эту акцию крайне просто. Тебе нужно лишь отдать команду Ротору, чтобы он сообщил Белинде о твоей мнимой смерти. Вирус будет распылен, Земля Вероники получит то, что заслуживает.
— Нет, — быстро ответил я.
— Хороший ответ, — мурлыкнула Мэри. — Ты прошел проверку, не хочешь причинить вред людям. Значит, ты должен взять пробирку с вирусом и уничтожить, пока этого не сделали другие. И получить за это два миллиона гамов. Логично?
Я помедлил и ответил:
— Логично, но я этого не сделаю.
— Не веришь мне? Деньги на твой счет я могу перевести прямо сейчас. Полная предоплата. Мы верим твоему слову.
— Нет.
— Почему?
— Мне так хочется. Отбой. Команда безусловна.
Ротор фыркнул:
— Зря отказался, Глеб. Но Мэри оставила контакты, мы можем выйти на нее повторно.
— Тебя-то чем подкупили? — спросил я.
— Меня не подкупали. Я лишь трезво оценил выгоды.
— Не все делают с точки зрения выгоды. И не всегда, — ответил я.
Эх, как знать, что Ротор и правда не подкуплен? Как жить, не доверяя своему помощнику? Разве только отключив его — хотя бы и с помощью вируса…

* * *

«Радужный конь» мчался навстречу судьбе, а я все думал о том, как быть. Рассказать о гнусном предложении Алисе? Тогда она сбежит от меня, и мы больше никогда не увидимся. Попытаться припугнуть Фила? Физически я гораздо сильнее его, и здесь, на корабле, его можно прижать или пристукнуть. Однако на корабле существует служба безопасности, они могут откликнуться на вызов хакера сразу и скрутить меня. К тому же, может быть, вовсе и не Фил вел со мной переговоры. Но кто? И где они?
— Не спишь? — Мысленный голос Алисы был почти ласковым. Я бы сказал — неожиданно ласковым.
— Нет.
— Пойдем погуляем?
— Конечно.
Девушка неслышно поднялась с кровати. У меня встать тихо не получилось.
— Вы в душ? — вслух спросил Фил. — Можно с вами?
— Нет, — коротко бросила Алиса.
Мы вышли в узкий коридор. Девушка взяла меня за руку и повела куда-то в глубину корабля.
— Здесь же нет салона, — тихо сказал я.
— Зато есть хранилище для воды. Белинда откроет нам дверь.
Узкий люк вел в помещение, большую часть которого занимал круглый бассейн. Глубина его навскидку составляла метра два, диаметр — метров пять. Желтые лампы зажглись в хранилище при нашем появлении.
Алиса встала на широкий бортик, повернулась, обняла меня. Так непривычно… Склонившись к самому уху, девушка прошептала:
— Фила надо придушить. Сможешь?
Я похолодел.
— Насовсем?
— Лучше бы на некоторое время. Но получится ли?
— Не знаю.
— Во имя великой цели жертвы допустимы. Ведь так? — спросила Алиса.
— Не знаю. Думаю, нет. И я не тот человек, который готов принести эти жертвы.
— А себя бы ты мог принести в жертву?
— Не знаю.
— Ничего ты не знаешь, — прошептала Алиса, теребя мои волосы. — Надо знать. Что-то надо знать, понимаешь? Пей.
Она сунула мне пробирку.
— Не пей, хозяин! — буквально прокричал Ротор. — Не погуби!
— Мы тебя восстановим. Переподключим, — ответил я.
— Сейчас-то ты как без меня, Глеб? Пропадешь!
— Мне без тебя трудно, а без нее нельзя, — ответил я, скручивая пробку. — Молчать и выполнять команды.
Жидкость была сладкой, с горчинкой и имела терпкий цветочный аромат.
— Теперь целуй, — приказала Алиса.
— Но ты же заразишься…
— Я люблю тебя.
— А я — тебя.
Прошла минута. Алиса прошептала:
— Не бойся, ничего смертельного не произошло.
— А как же Земля Вероники? Ты ведь планировала осуществить акцию на Капле Меда.
— Мы не будем выходить из каюты. И Фил не сможет позвать на помощь. Здорово?
— Его тоже придется целовать?
— Можешь на него просто чихнуть.

* * *

Когда мы вернулись, Фил не спал, а скакал по каюте. Скачки его были беспорядочны и слегка пугали.
— Двум другим подсыпал мой сосед в пойло ядовитой белены, — фыркнула Алиса.
— Ты и его? — тихо спросил я. — Заранее?
— Нет. Он просто беснуется.
Фил перестал прыгать и воззрился на нас.
— А? Что?
— Зачем скачешь? — спросил я.
— Делаю зарядку. Очень полезно при малоподвижном образе жизни. Я предполагал, что вы еще пару часов не вернетесь. На твоем месте я бы точно не вернулся.
— Наслаждаться друг другом стоит в меру, — изрекла Алиса.
Умеет же она пустить пыль в глаза! Блефует так, словно мы и правда ходили вместе в душ, а не приняли самое важное решение в своей жизни — решение, которое изменит жизнь всего человечества!
Между тем нужно было действовать.
— Ротор, — позвал я.
— Слушаю, — тон помощника казался ледяным.
— Мне нужно чихнуть.
— Сколько раз?
— Скажем, пять.
— В течение какого времени?
— Пяти минут.
— То есть один чих в минуту?
— Да, но не по распорядку. Случайным образом.
— Хорошо. Сделаю, что смогу.
Тут же в носу у меня зачесалось, и я чихнул. Выходит, импланты еще работают. Ротору вполне под силу возбудить определенные участки коры моего мозга. Да и разговаривать со мной напрямую он пока мог.
— Будь здоров, — сказал Фил. По его тону можно было предположить, что он насторожился. Только по какой причине? Может, у него просто ипохондрия?
— Спасибо.
— Мы принимали ледяной душ, — объяснила Алиса. — Иначе Глеба никак не обуздать.
Я чихнул еще, причем на этот раз мне удалось подобраться к Филу поближе. Хакер вздрогнул и забился в угол.
— Эй, скажи ему, пусть не чихает! — попросил он Алису.
— Как я могу ему запретить? Это непроизвольная реакция организма на неблагоприятные условия. Ты лучше скажи, у нас все спокойно?
— Вроде бы, — не слишком уверенно ответил Фил.
— Нас никто не ищет? За нами не следят?
— В нашем мире любого ищут и за любым следят. Тебе ли не знать? Но пока вроде не нашли.
— А почему я должна знать? — с вызовом спросила Алиса.
— Ты ведь панк. А панки хотят разрушить общество.
— Что за глупости? — удивилась моя любимая. — Панки презирают давление общества на личность и борются против него.
— И ваша организация не хочет свергнуть правительство?
— Организация? — расхохоталась Алиса. — У панков, как и у хиппи, нет никакой организации. Мы за свободу, и мы свободны. Мы протестуем порознь, а общаемся потому, что понимаем друг друга. Но мы не организуем кампаний протеста и не протестуем большой компанией. Потому что большая группа — это организация, а организация подавляет. Настоящий панк всегда одинок. Как яркая птица в полете.
— Чем же вы тогда отличаетесь от хиппи?
— Мы не обязаны всех любить. Любовь, а не война… Как бы не так! Кое-что и кое-кого можно и нужно ненавидеть. И это тоже проявление свободы. А хиппи — серые мыши. Гривастые, грязноватые, вялые мыши.
— А мне казалось, они дети цветов. Апчхи, — встрял я.
— Правильнее — дети грибов, — уточнила девушка. — Стержня в них нет.
В Алисе стержень, несомненно, был — ее решительности мог позавидовать Цезарь, застывший на берегу Рубикона, Кутузов на Бородинском поле или Звягин перед посадкой на Марумбину.
— Мы вышли из субквантового пространства, — сообщил Фил. — Стыковка с орбитальным вокзалом через десять минут. Будем выходить?
— Сколько будет стоять у коновязи «Радужный конь»? — спросила Алиса.
— Полтора часа.
— Нет, никуда не пойдем. Обсудим разницу в воззрениях панков и хиппи. Я надеюсь убедить тебя в преимуществах наших взглядов.
— Апчхи, — подтвердил я.
— Передвинься в угол, пожалуйста, — попросил хакер.
— Хорошо, — не стал спорить я. Вирус уже должен был проникнуть в кровь Фила. Ведь при каждом чихании до двадцати тысяч капелек разбрызгиваются на расстояние в четыре метра. В нашей маленькой каюте эконом-класса их не избежал никто.
Довольный Фил подсел поближе к Алисе — и к двери. А потом произошло то, чего я никак не ожидал. Хакер вдруг закричал:
— Ты мне ответишь за хиппи!
Схватил непромокаемую сумочку с коммуникатором Алисы и кинулся прочь из каюты, захлопнув за собой дверь. Девушка рванулась следом, но не успела — дверь оказалась на замке. Она в отчаянии начала барабанить кулачками по армированному пластику.
— А ты что сидишь? — закричала Алиса спустя пару секунд.
— Да куда он денется? — спросил я. — Глупая шутка…
— Какие шутки?! Он украл вирус!
— И что? Ты боишься, что он применит его на Земле Вероники?
— Он — единственный обладатель штамма! Мы с тобой пили из другой пробирки!

* * *

Интересные дела… Алиса в очередной раз провела меня. Хотела проверить, и что из этого вышло? Мы остались в дураках.
Но Филу-то зачем вирус? Не иначе, он хочет его продать или использовать для шантажа. А может быть, он с самого начала был подсадным? Нет, тогда проще было сдать нас подельникам на Комариной Плеши…
Дверь, разумеется, не открывалась. Электронный замок хакер заблокировал.
— Ломай! — приказала Алиса.
Пластиковые двери кают не слишком прочные — инженеры, конструирующие звездолет, экономят на весе, ведь в случае разгерметизации каюта не рассчитана на индивидуальное спасение пассажиров. Но и картонными двери и перегородки не назовешь — металлопластик весьма прочен.
Я ударил ногой в область замка. Пластик спружинил, не похоже было, что замок поддался. Еще удар, еще. Без толку. Я стукнул еще раз, скорее чтобы проверить, насколько плотно держится дверь, — и она распахнулась.
— Белинда подобрала код, — объяснила Алиса. — Помощники Фила не смогли ее полностью блокировать.
— Но он же ее унес…
— Он унес коммуникатор, — вздохнула Алиса. — Неужели ты полагал, что Белинда полностью в нем?
Вообще говоря, так я и думал. Ротор при угрозе отключения имплантов, наверное, попытался бы куда-нибудь перебраться. Современный коммуникатор — вполне подходящее место для интеллекта электронного помощника. Понятно, что резервные модули базируются где-то в Сети, но управляющий центр вполне может обосноваться в коммуникаторе.
— Она подскажет, куда побежал хакер?
— Нет, — ответила Алиса. — Он выбросил коммуникатор сразу же, за первым поворотом. Но Белинда ищет его с помощью систем слежения «Радужного коня».
В узком коридоре мы подобрали коммуникатор, который мерцал тревожным вишневым цветом.
— Вверх, к выходу, — через динамик посоветовала Белинда. — Он надеется высадиться на Земле Вероники. Пробрался к шлюзовой камере.
Мы помчались по трапу, едва не сбили двух пожилых китайцев, которые начали возмущенно кричать на английском.
Коридор, запертый шлюзовой люк.
— Он за люком. Но я не могу его открыть, — сообщила Белинда.
Тут же из динамиков коммуникатора послышался голос Фила:
— Ребята, оставьте меня в покое. Если будете меня прессовать, я просто сдамся властям. И сдам вас.
— Никому ты не сдашься, — ответила Алиса. — Когда звездолет приземлится, Глеб поймает тебя и отберет пробирку. Лучше будет, если ты отдашь ее добровольно, — обойдемся без членовредительства.
— Ну, конечно, отдам. Прямо сейчас, — хихикнул Фил. — Только подождите немного.
— Что ты нес насчет хиппи, перед тем как убежать? — спросил я.
— Пытался ввести в заблуждение твою неповоротливую мыслительную систему, — нагло ответил хакер. — Похоже, мне это удалось. Сейчас я уйду, и вы ничего не посмеете мне сделать. Терминал Земли Вероники оборудован мощными системами безопасности, вы не посмеете меня бить или отбирать мои вещи. Такие деяния строго караются.
— Как знать, удастся ли тебе уйти. Есть самые разные способы задержать человека, — сказала Алиса.
Фил помедлил, потом осторожно предложил:
— А давайте поделим вирус? Половину вам, половину мне?
— Нет, — отрезала девушка. — Похоже, компьютеры полностью выжгли тебе мозги. Ты опасен для общества. Пожалуй, не будет беды, если Глеб выбросит тебя в открытый космос.
— Прикажи Белинде, чтобы она прекратила ломать защиту на двери! — заверещал Фил. — Или я вылью вирус на пол прямо сейчас! И будь что будет!
— Хорошо, — неожиданно согласилась Алиса.
Хакер, похоже, не поверил своей удаче. А потом воодушевился и приказал:
— Отойдите на нижний ярус. Или я применю вирус прямо сейчас. Сюда начали подтягиваться люди. Я уже не один.
— Он говорит правду, — подтвердила Белинда.
— А я сдам тебя в полицию, — пригрозила Алиса. — Сразу же.
— И что? Все мы сядем, Капли Меда ты не достигнешь, произойдет катастрофа, которую не простят никому.
— Ладно, пусть в полицию обращаться нельзя. Тогда я пошлю по твоему следу службу безопасности своего отца. Мы достаточно много о тебе знаем и найдем где угодно.
— Надеюсь, мне удастся затеряться, — ответил Фил. — Я буду иметь достаточную фору.
— Ты понимаешь, что в этом случае твоя судьба — только в твоих руках? — спросила Алиса.
— Естественно. Моя судьба всегда в моих руках.
— Пошли в каюту, Глеб. Пусть наши проблемы лягут на плечи этого парня, — внезапно заявила Алиса. — Белинда, дай трансляцию. Пусть убедится.
Моя любимая взяла меня за руку и повела вниз.
— Зачем? — спросил я.
— Тест, — ответила Алиса. — Я хотела проверить, как ты отреагируешь на ситуацию. Увлечет ли тебя дело, которое казалось тебе сомнительным. И что ты способен сделать ради меня. На самом деле я не знаю, что делать с вирусом. До сих пор не знаю. Пусть Фил попытается выжать из него все, что хочет. Полагаю, в конце концов он его применит. Иначе денег не заработать. А не того ли нам и надо?
— То есть ты умываешь руки? — изумился я.
— Да.
— Перекладываешь ответственность на него?
— Именно. Я люблю тебя, и мне важнее ты и наши отношения, чем сомнительные операции со смертельно опасным для человечества вирусом.
Мне было приятно, что Алиса меня любит, но ее позиция по вопросу применения вируса показалась мне более чем безответственной. Дать гранату в руки обезьяне и посмотреть, что получится?

* * *

— В наше просвещенное время все проблемы решаются на переговорах, — заметил Фил, когда мы с Алисой вернулись в каюту. Его миниатюрное голографическое изображение бодро шагало над шаром коммуникатора — хакер шел прочь от «Радужного коня» по галереям пересадочной станции Земли Вероники. — Давайте заключим соглашение о мире, ребята. Вы не будете ничего предпринимать против меня, а я обещаю вам треть прибыли, которую получу от реализации вируса.
— Откуда такая щедрость? — поинтересовалась Алиса.
— Мне не нравится, как легко ты сдалась. Ты явно что-то замышляешь. А я не хочу проблем.
— Проблемы у тебя возникнут непременно.
— Но я не хочу, чтобы они появились здесь и сейчас, — заявил хакер. — Понимаешь? Хорошо, я согласен поделить прибыль пятьдесят на пятьдесят. В конце концов, вирус достался мне нечестным путем. Как и тебе, впрочем. Я обманул вас, да. Нарушил контракт. Но, поверь, я не мог смотреть на то, как ты собираешься прорубить дно в барже, наполненной золотыми слитками, когда так легко отогнать эту баржу в порт и получить за золото много стеклянных бус…
— Что ты плетешь? — я поморщился.
— Употребляю доступные тебе исторические аналогии. Только я далеко не конкистадор Кортеса. Скорее я дикий индеец, у которого свои ценности.
— И как мы можем верить тебе? — спросила Алиса. — Единожды ты уже обманул наше доверие, нарушил контракт.
Фил задумался, потом выдал:
— Я не панк и не хиппи. Я деловой человек, который дорожит своей репутацией. Речь идет о сумме в миллиарды гамов. Полагаю, миллиарда два на вирусе можно отработать без проблем. Вы будете знать обо мне слишком много, чтобы я смог легализоваться с такими деньгами. Богатые люди на виду. Если нет, от богатства никакой радости… Мне выгоднее поделиться.
— Или убить нас, — неожиданно для себя предположил я. — Сумма и правда слишком велика.
— Разве я похож на убийцу? Я обещаю вам миллиард. Хороший свадебный подарок, а?
— Хороший, — согласилась Алиса. — Слишком хороший… Ну что ж, попробуй сделать все так, как предполагаешь. Я не буду мешать тебе. Даю слово.
— Тогда позволь мне установить контроль за исходящим трафиком Белинды, — объявил Фил. — Она не должна никого предупредить. Слово твое, несомненно, для меня ценно, но не панки ли исповедуют принцип «не верь, не бойся, не проси»?
— Не панки, хотя принцип правильный. Я предоставлю тебе контроль над трафиком на час, — ответила девушка. — До того момента, пока «Радужный конь» не стартует. Больше вроде бы ни к чему?
— Хотелось бы, но спорить не стану, — ответил Фил.

* * *

Звезды вытягивались в искривленные эллипсы и переливались разными цветами — «Радужный конь» приближался к точке перехода в субквантовое пространство. Алиса прижималась ко мне. В глазах ее стояли слезы.
— Ты правильно сделала, решив не связываться с этим негодяем, — пытался утешить ее я. — Конечно, никакого миллиарда мы не получим, но спокойная жизнь — тоже хороший подарок.
— Ты считаешь, что я теперь смогу жить спокойно? — спросила Алиса. — Ведь это я открыла шкатулку Пандоры. И не смогла удержать то, что из нее выбралось.
— Мы можем собрать пресс-конференцию и сообщить людям о том, какой опасности они подвергаются. Предупредить всех. Тогда Фил ничего не добьется.
— И не думай об этом, — сверкнула глазами девушка. — Нас уничтожат — если, конечно, поверят. Но нам никто не поверит. Поищи в Сети — страшилки покруче появляются там каждую неделю. Да и Филу наше заявление будет только на руку — ему не придется доказывать действенность вируса. Нет, все не то…
— Что тогда?
— А ничего. Полетим на Каплю Меда. Съездим в Рим, стоящий на семи холмах. Побродим по городу. А потом я куплю пасеку и начну учиться разводить пчел. Ты останешься со мной?
— Да, — заявил я. — Переведусь на заочное отделение. Так, наверное, даже будет лучше. Не знаешь, на Капле Меда есть какие-нибудь исторические достопримечательности? На Тайге-то точно нет.
— Думаю, там можно найти что-то интересное для диссертации. Ведь планету населяют самые разные этнические группы, представителей которых и на Земле сейчас не осталось.
— Здорово. Я слышал об этом, но не подумал, что уклад их жизни, легенды и историю можно изучать.
— Гораздо приятнее самому творить легенды. Правда?
— Наверное.
— Завтра нас ждет новая планета. Пора отдохнуть. А сейчас — не хочешь ли немного секса перед сном?
— Спасибо за предложение… Но как-то не хочется.
— Не бойся, — очаровательно улыбнулась Алиса. — Я приготовила тебе сюрприз. Если откажешься, обижусь.
— Не откажусь.
Внезапно я понял, что, может быть, последний раз мне предлагают заняться виртуальным сексом. Когда импланты перестанут работать, отойдут в прошлое и ментоплееры, и прямые трансляции интерактивных шоу, и многое, многое другое…
— Вот и отлично. Код доступа Ротор знает.
Спустя пару секунд Алиса уже фыркала и терлась о меня жирным холодным боком. Ее усы приятно щекотали мне губы, от любимой остро и соблазнительно пахло рыбой.
Вместе мы соскользнули с уютной льдины в дружелюбную пузырящуюся воду и помчались следом за светящейся громадой океанского лайнера. Где-то вдали распевали песни и заливисто хохотали русалки.

* * *

«Радужный конь» ошвартовался у маленькой, похожей на виноградную гроздь орбитальной станции Капли Меда. Звездолет был едва ли не больше космического вокзала. Ни гостиницы, ни развлекательных комплексов на пересадочной станции не имелось, только небольшой зал ожидания с сидячими местами и маленьким буфетом. Так что задержаться в космосе даже при желании мы не могли — пересели в челнок и спустя несколько минут начали планировать к поверхности планеты.
— Гора Олимп на этой планете имеет высоту двадцать один километр, — сообщила мне Алиса. — Технически не очень сложно соорудить на ней орбитальный лифт, но население планеты невелико, поэтому проект пока не реализован. Челноки используют обычные термоядерные реакторы.
Я поинтересовался у Ротора, сколько людей живет на Капле Меда. Оказалось, около восьми миллионов. Что и говорить, не много — понятно, почему звездолеты сюда летают не так часто, а прямых рейсов из большинства обитаемых звездных систем вообще нет.
Сверху, из стратосферы, планета выглядела завораживающе. Огромные хребты с белоснежными вершинами и сиреневыми ледниками пересекали планету от полюса до полюса, образуя причудливую сеть. Яркую зелень долин расцвечивали синие капли озер и едва заметные голубые ленты рек. По мере приближения однородная зелень расцвечивались алыми, розовыми, желтыми, фиолетовыми красками. Похоже, это были знаменитые медоносные поля, вокруг которых стояли богатые пасеки, снабжающие медом, воском, прополисом и другими целебными продуктами пчеловодства половину обитаемого космоса.
Людские поселки с высоты были почти незаметны. Жилье строили здесь свободно, среди садов. Только один город на склоне сравнительно невысокого хребта в районе экватора выделялся скоплением сверкающих поверхностей солнечных батарей, рефлекторов, теплиц и заводских корпусов. Прекрасный и богатый Рим, город на семи холмах, названный так в честь древнего города Земли.
— Красиво, правда? — спросила Алиса. — Почти как на Земле. Только океанов меньше.
— Я вообще не вижу океана.
— Он на темной стороне. Там, где сейчас ночь. Капля в четверть поверхности планеты.
Челнок заложил вираж у терминатора, на несколько мгновений вошел в тень и вновь вернулся на дневную сторону планеты. Рим стремительно приближался.
В салоне запахло цветами и медом. Приятный женский голос провозгласил:
— Приветствуем вас в мире вечной весны! Через пять минут челнок совершит посадку в аэропорту Рима системы двадцать двенадцать по общегалактической классификации. Температура в городе — двадцать один градус по Цельсию, ночью ожидается семнадцать градусов. Кратковременный дождь пройдет вечером. Добро пожаловать!
— Вот мы и на месте. Где остановимся? — спросил я. — Нужно выбрать гостиницу. Не сразу же пасеку покупать?
— Я уже заказала номера в палаццо Поли, — ответила Алиса. — Ты не против?
— Что за палаццо?
— Лучший отель здешнего Рима.
— Правда?
— Еще бы, — улыбнулась девушка.
— А почему ты сказала «номера», а не «номер»?
Алиса взглянула на меня серьезно, почти сурово.
— Ты что, Глеб? Если мы все время путешествовали в одной каюте, это еще не повод снимать один номер в гостинице. Неприлично!
— Извини.
— Ничего, ты сможешь зайти ко мне в гости. Вечером. Может быть. А может, и нет…

* * *

В гостиницу мы добирались на автомобиле с электрическим приводом — такой необычный вид транспорта был в ходу на Капле Меда. Хорошо хоть управляла такси компьютерная система, а не живой водитель.
Струнные дороги на этой планете действительно были излишеством — слишком много места, слишком мало людей. Отчего не покататься по мощеным улицам на машине из прошлого?
По дороге из космопорта мы проехали мимо двух заводов известных всей Галактике косметических фирм — Алиса осмотрела их корпуса с интересом, словно хотела прямо сейчас выйти из автомобиля и сделать покупки. После заводов потянулись стеклянные блоки оранжерей, за ними начался огромный ботанический сад под открытым небом. Чего мы здесь пока не увидели, так это пасек. Хотя было бы странно, если бы они обнаружились в центре города. Все-таки пчелам нужны цветы и нектар, а не мощеные улицы и заводы.
Жилые дома в Риме строили невысокие: пять, десять, максимум пятнадцать этажей. Одноэтажные особняки тоже встречались. Судя по смешению архитектурных стилей, некоторые строения принадлежали толстосумам с других планет или местным оригиналам.
Гостиница палаццо Поли оказалась массивным трехэтажным зданием из кирпича желтого цвета. Самый настоящий роскошный ретро-отель. Впрочем, опыта по части ретро-отелей у меня почти не имелось, сам я все больше останавливался в жилых башнях эконом-класса, причем ненадолго.
Площадь перед гостиницей могла удивить и бывалого туриста. Значительную ее часть занимал фонтан. Шириной он был метров двадцать, с огромной чашей и массивными скульптурами, возвышающимися на скалах. Мощные струи чистой воды обрушивались в искусственное озеро, над которым возвышалась колесница бога моря в форме огромной раковины. Копыта беснующихся коней, запряженных в колесницу, попирали водное великолепие.
— Фонтан Треви, — пояснил Ротор. — Копия знаменитого фонтана в Риме на Земле. Как и на Земле, этот фонтан питается чистой ключевой водой с холмов неподалеку. Ее можно пить, здесь все так и делают.
— Смотри, монетки! — обрадовалась Алиса, указывая на синюю палатку, в которой, шутка сказать, сидел за деревянным столом живой человек. На столе лежала целая горка блестящих кругляшков и стоял древний громоздкий аппарат для приема кредитных карточек и одноразовых гам-чипов.
— Монеты? Почему он продает их именно здесь?
— Давай спросим у него, — улыбнулась Алиса.
Мы отпустили автомобиль и подошли к продавцу, точнее, к меняле — я вспомнил, как называлась профессия этого мужчины в древности.
— Каждый, кто кинет монетку в фонтан Треви, непременно вернется в Рим еще раз, — сообщил он. — Есть самые разные монетки: мелочь по четверть гама, полугамовики, полновесные монеты достоинством в один гам и даже специальное предложение для богачей — золоченые монеты в десять гамов. Их хорошо берут на сувениры. Правда, предупреждаю: под настоящим слоем золота толщиной в два микрона там никель, чистый никель. Как и в одногамовой монете. А то некоторые потом разочаровываются, когда начинают монеты кусать или пилить.
— И что же, много монет бросают в фонтан? — поинтересовалась Алиса.
— Гамов на сто в день, не меньше, — ответил словоохотливый меняла. — Бывает, что и на двести — когда экскурсии из дальних мест прилетают. Хорошая традиция. Выручка от продажи монет идет на нужды города.
— Монеты обратно на гамы меняете?
— Нет, конечно, — ответил меняла. — Зачем же? Да меня прежде и не просил об этом никто. А у вас что, монет с прошлого раза много осталось, а денег нет?
— Нет, я просто так спросила, — ответила Алиса. — Интересно.
Мы разменяли безличный гамовый чип на четвертаки и кинули в воду по монетке. Удовольствие, на мой взгляд, оказалось так себе. А потом Алиса достала из сумочки коммуникатор и сказала:
— Посмотри, Белинда. Раскрой пошире объектив. Ты ведь всегда этого хотела — увидеть фонтан Треви?
Я даже испугался слегка. Показывать коммуникатору фонтан? Что за странная причуда?
Между тем шар выскользнул из руки девушки и погрузился в пенящуюся воду.
— Ах! — только и вымолвила она. — Ныряй же скорее, Глеб! Ныряй!
— Эй, эй, легко сказать — ныряй! — забеспокоился меняла. — Тут вода питьевая, между прочим. Она через фонтан в дома подается, в гостиницы. И туристы пьют, и я, когда солнце припекает. У нас тут нравы простые, но не настолько! Купаться запрещено!
— А монеты бросать?
— Монеты чистые, специально обработанные.
— Но как же моя Белинда?!
Девушка чуть не плакала.
Я решительно сбросил рубашку, скинул туфли и перемахнул через парапет фонтана. Вода оказалась неожиданно холодной, а чаша бассейна, куда падали многочисленные струи, — глубокой. После нескольких неудачных попыток я поймал розовый шар коммуникатора, поднял его над водой и протянул Алисе.
— О, мой герой! — прошептала девушка.
Не забирая у меня коммуникатор, она перегнулась через парапет, обняла меня и поцеловала.
— Да вы, я смотрю, ребята безбашенные, — возмущенно проговорил меняла.
Алиса отпустила меня, повернулась к подошедшему к ней мужчине и строго сказала:
— А на вас мы чихали.
И действительно чихнула.
Мне стало не по себе. Не то чтобы я сразу понял, что произошло, но на подсознательном уровне серьезно забеспокоился. Рев полицейской сирены неподалеку еще больше усиливал странные ощущения. А когда патрульный воздушный катер спланировал к фонтану, я уже был готов к худшему.
— Ни с места! Вы арестованы, — объявил пожилой чернокожий полицейский в смешной желтой фуражке с ярко-зеленой кокардой. — Электронные адвокаты имеются?
— Да, — ответила Алиса и снова чихнула.
— Им сейчас будут загружены ордера и постановления.
— Вообще-то мой Ротор не имеет юридической лицензии… — начал я, размышляя, стоит ли напасть на полицейского и что нам это даст.
— Не дергайся, — мысленно приказала мне Алиса. — Все идет по плану. Точнее, не совсем, но это не повод для беспокойства.

* * *

— Я полагала, нас арестуют несколько позже, — объяснила Алиса в катере.
Полицейский так торопился, что посадил нас рядышком на заднем сиденье, и мы могли переговариваться. Впрочем, до решения суда блокировать наши линии связи полиция все равно не могла, хотя на многих планетах стражи порядка незаконно использовали виртуальные глушилки. Но Капля Меда, как и любой патриархальный мир, отличалась демократичностью законов и попытками их соблюдать.
— Нас взяли за купание в питьевом фонтане? — на всякий случай спросил я. Читать ордер с его витиеватыми формулировками было некогда, а Ротор мог истолковать смысл постановления неправильно — в юриспруденции он и правда был не силен.
— Не совсем. Но, главное, имей в виду: ты ничего не делал и ничего не знаешь. Так?
— Предлагаешь валить все на тебя?
— Глупый, — рассмеялась Алиса. — А в чем ты виноват на самом деле? Что страшного ты сделал?
Я переключился на закрытый канал связи и ответил:
— Мы заразили фонтан Треви, а через него половину Рима опасным вирусом. И я в лучшем случае способствовал этому, а в худшем — активно участвовал. Деяние подпадает сразу под две статьи галактического кодекса: триста пятьдесят первую, сознательное биологическое заражение, и триста пятьдесят третью — виртуальный терроризм. Я изучал кодекс на досуге, в звездолете… Причем пункты самые серьезные: преступление направлено против неопределенного круга лиц и совершено, опять же, группой лиц по предварительному сговору.
— Как ты заговорил… Зря не пошел на юридический факультет.
— История все равно интереснее. Но сейчас не время спорить о привлекательности профессий. Ты и правда не хочешь мне ничего объяснить?
— Каким образом был заражен фонтан, как ты полагаешь?
— Судя по твоим действиям, акция была поручена Белинде. Ты уронила ее в фонтан, а там она распылила вирус — ты ведь говорила, что у нее есть такая возможность. Впрочем, допускаю, что тогда, на звездолете, у водного накопителя, мы выпили настоящий вирус. А сейчас я внес его в питательную среду фонтана, а ты решила заразиться от меня и заразить полицейского, который нас арестовал. И менялу, конечно.
Алиса усмехнулась.
— Фантазия у тебя богатая. Я бы даже сказала — изощренная. Но гораздо проще пустить вирус в водопровод. Остальное — страховка. Среда, как ты верно заметил, для вируса питательная. Масса никеля и других металлов в воде. Потому я и выбрала фонтан Треви, в чистой воде вирус не слишком хорошо себя чувствует и не очень быстро распространяется. Но в заражении я не повинна, так же как и ты. Все произошло случайно. Падение коммуникатора, разгерметизация контейнера. Понимаешь?
— Да. Все получилось случайно. Но получилось?
— Вполне, — протянула Алиса. — Ты меня удивляешь, Глеб. Далеко не такой простачок, каким кажешься. Работа манипулятора и правда была тебе в тягость — ты умеешь не только выполнять команды, но и продумывать разные схемы сам. Что касается той пробирки, из звездолета, поверь, изготовить «вирус» оказалось очень просто: щепотка сахара, капля лимонного сока, капля моих духов. Так что ты ни в чем не виноват.
— Но…
— Никаких «но». Не вздумай брать вину на себя. Ты вообще не был посвящен в мои планы и не имеешь к вирусу никакого отношения. Ничего не видел, ничего не знаешь. Полетел на Каплю Меда потому, что захотел поближе познакомиться с интересной девушкой. Ведь так?
— Так.
Что добавить? То, в чем убеждала меня Алиса, на самом деле было правдой. Я не собирался заниматься виртуальным или биологическим терроризмом — просто хотел быть ближе к ней. Дальше все получилось само собой… Значит ли это, что я должен свалить всю вину на ее хрупкие плечи, избежать наказания и жить спокойно, зная, что Алису обвинят по полной программе?
А Фил, выходит, промахнулся со своей кражей. Ему удалось унести всего лишь каплю духов Алисы и немного сладкой воды. Вдвойне обидно, если учесть, что настоящий вирус был у него в руках, в контейнере, спрятанном в коммуникаторе. Но он выбросил коммуникатор, опасаясь, что Белинда сможет помешать его планам. И правильно сделал — она и правда смогла бы, с ее способностями!
— Прилетели! — объявил полицейский. — На выход! Можете попрощаться.
— Мы расстаемся ненадолго, — сказала Алиса.
— Ну да, конечно, — хмыкнул чернокожий. — Всего лишь лет на десять. Мужская и женская тюремные планеты находятся в разных уголках обитаемого космоса, детка. Ты не в курсе? Первая ходка?
— Апчхи, — ответила Алиса. — Видно, насчет планет правду говорите. Но нам с Глебом зону не топтать, поверьте. Мы ни в чем не виноваты.
Полицейский катер доставил нас обратно к космопорту. Сначала я решил, что нас прямо сейчас и отправят на планеты пенитенциарной системы, а потом сообразил, что на территории космического вокзала расположены камеры предварительного заключения. Во-первых, большинство преступников на тихую Каплю Меда прибывают из космоса. А во-вторых, набедокуривших своих проще выкидывать с планеты отсюда. Да и полицейских сил в космопорте больше, чем во всем городе.

* * *

Камера предварительного заключения оказалась даже лучше, чем наши каюты на «Медее» и на «Радужном коне». Откидная койка, стол, санузел, небольшой шкафчик. Приют узников оборудовали на базе списанного звездолета. Об этом говорили узкие коридоры, планировка и мебель. И в самом деле, тюрьма — один из первых форпостов цивилизации. На необитаемой планете нужно открыть космопорт, организовать пункт медицинской помощи и точку питания, построить тюрьму — и новый мир готов к приему поселенцев, строителей городов, заводов и гидропонных плантаций.
Обычно первой базой на планете становится старый звездолет — хорошо защищенный от влияния внешней среды, оборудованный мощной энергетической установкой, но уже малопригодный для полетов. В нем и вокруг него и монтируется первая планетарная станция. Как будущий научный работник, я наметил для себя изучить историю тюрьмы на Капле Меда и историю тюремной системы планет обитаемого космоса в целом. Тема сравнительно свежая и, главное, интересная. Да и материал лежит буквально под ногами.
В камере Ротор сообщил мне, что постановлением прокурора Рима каналы исходящей информации ему наглухо перекрыли, оставили лишь нить для запросов, а вот на получение входящей информации ограничений не выставили. Я мог узнавать новости, смотреть фильмы, познавательные передачи. Вирус пока бездействовал или не развернулся в полную силу — с Ротором мы общались свободно, импланты работали.
— Какие новости будоражат сейчас население Капли Меда? — поинтересовался я у помощника. — Карантин не объявили? Чем живет планета?
— Основная сенсация галактических информационных агентств — арест на Капле Меда Алисы Гейтс, дочери известного промышленного магната.
— Гейтс? — удивился я. Фамилию Алисы я прежде не спрашивал — как-то не пришлось к слову. — То есть она и правда дочь миллионера? Да какого там миллионера — мультимиллиардера! Гейтсы хорошо известны в Галактике…
— Тебя, я смотрю, этот факт не слишком обрадовал, — заметил Ротор.
— Чему тут радоваться?
— Приданое богатое.
— Ага. Конечно. Приданое… Нужен я ей, если она такая крутая.
— А кто ей нужен?
Да, я сам программировал Ротора на поддержку хозяина в трудных ситуациях, но сейчас меня его оптимизм раздражал.
— Ей нужны бенгальские тигры. Морские котики. Пауки, причем самые противные. Люди, которые хотят видеть чистое небо своими глазами. И, полагаю, свобода. Но вряд ли я.
— Свобода нужна всем, — философски изрек Ротор. — Особенно актуально это сегодня, когда вам предъявляются обвинения в распространении вируса, способного нарушить условия честной конкурентной борьбы. Карается лишением свободы на срок от трех до двенадцати лет.
— То есть нам не ставят в вину виртотерроризм? Гейтс уже добился для дочери мягкой формулировки обвинения?
— Выходит, так. Хотя как ему это удалось, не знаю. Ведь ордер выписан задолго до вашей поимки. Разве только у папы хорошие источники информации.
— Но инкриминируемая статья все равно серьезная.
— Не переживай. Новостные ленты сообщают, что Виктор Гейтс уже летит на Каплю Меда, чтобы принять участие в слушаниях по обвинению своей дочери. У него лучшие юристы в Галактике. Может, и тебя по ходу отмажут.
— Или утопят.
— Нужно сохранять оптимизм!
— Кстати, Ротор, как мы будем общаться, когда мои импланты отключатся? — спросил я.
— Не знаю, — скорбно ответил помощник. — Нужно было заранее позаботиться о внешнем коммуникаторе. Когда еще ты сможешь его купить… Тем более цены на внешнее оборудование растут. Все новостные ленты об этом просто кричат.
— Закажу в тюремной лавке.
— Поспеши! Без меня тебе в тюрьме трудно придется! Я многое знаю и умею.
— Особенно ценен ты будешь в драке, Колобок…

* * *

Слушания по нашему делу проходили в закрытом режиме — слишком много представителей прессы рвалось на процесс. Спустя три дня, в течение которых я так много думал и так много вспоминал, меня привели в тесный зал, обшитый металлическими листами. Несколько мониторов показывали судей с других планет, приглашенных разбирать дело. Их имена я запоминать не стал — достаточно помнить обращение «ваша честь». Адвокат Семен Зайцев и обвинитель Клаус Штумпф присутствовали во плоти. Местный судья Маргарита Раушенбах также почтила нас своим личным присутствием, что говорило о значимости процесса.
Полицейский в зале суда дежурил только один, тот самый негр, что нас арестовал. Как шепнул мне Ротор, все полицейские силы Рима были стянуты к космопорту для внешней охраны. Вокруг тюрьмы крутились местные жители, журналисты и пройдохи всех мастей. Каждому хотелось увидеть столичную знаменитость, Виктора Гейтса. Ну и его дочь, конечно.
Удивительно, но процесс отторжения имплантов у меня еще не начался, они работали штатно. Вирус не сработал? Тогда было не совсем понятно, в чем нас обвиняют и за что судят.
Алиса сидела рядом с папой, высоким представительным мужчиной с жестким цепким взглядом. Деловой костюм, короткая стрижка — Виктор Гейтс являл собой образец респектабельности. Да и сама Алиса переоделась в шелковое платьице с рукавами-буфф. В нем она казалась почти девочкой. На меня она не смотрела. Вообще. Не скажу, что меня обрадовало такое поведение любимой. Хотя я почему-то не удивлялся. Так оно обычно и бывает…
— Моя дочь хочет выступить с заявлением, — попросил Гейтс, едва только протокольные фразы были произнесены. — Как представляющий интересы несовершеннолетней, я даю ей такое разрешение.
— Сколько же ей лет? — удивился я. Разговаривал, понятное дело, с помощником — за моим столом родственников не было, да и адвокат держался поближе к Алисе.
— Девятнадцать, — ответил Ротор. — На Земле совершеннолетие наступает в двадцать один.
— Ясно…
Выходит, я, ко всему прочему, спутался с несовершеннолетней. Вряд ли это понравится Виктору Гейтсу. Нет, увидеть родственников, друзей и вообще Тайгу в ближайшие годы мне не светит. Скорее всего, мой путь лежит на Фемиду, к красному карлику восемнадцать тысяч пятьсот тридцать пять Эридана…
— Хочу выступить с чистосердечным признанием, — нежный голосок Алисы звучал для меня, словно музыка. Она поднялась и, будто ученица, глядела то на местного судью, то в сетевые камеры. — Из-за моей халатности произошло заражение фонтана Треви вирусом антиконнекта, поражающего нервные окончания человека, взаимодействующие с имплантами на никелевой подложке.
Я онемел. Теперь все ясно. Ведь у меня импланты серебряные, и с ними все будет в порядке! Да и большинство людей ничего не заметит. Пострадают только обладатели имплантов среднего ценового диапазона —. никелевых. Импланты из золота, серебра, палладия, кобальта, а также медные, стальные и алюминиевые импланты не принесут своим хозяевам никаких беспокойств. Но Алиса… Ей-то сейчас каково — ведь на ее глазах рухнула мечта всей ее жизни!
— Работая в лаборатории отца над веществом, усиливающим взаимодействие нервной ткани и металла вживленных имплантов, я получила побочный продукт, который намеревалась исследовать. Его образец я взяла с собой в путешествие на эту планету.
— С какой целью было предпринято путешествие? — перебил девушку обвинитель.
— Для удовольствия. Я знакомилась с интересными людьми, получала новые впечатления. Один из моих товарищей незаслуженно пострадал из-за ошибки следствия — вы можете видеть его в этом зале. Привет, Глеб! Извини, что ты попал в тюрьму только за то, что был знаком со мной и оказался не в то время не в том месте. Я сожалею.
Алиса впервые взглянула на меня — словно огнем ожгла.
— Привет! — тихо сказал я.
— Поскольку я очень увлечена курсовой работой, которую выполняю в лаборатории отца, то никогда и нигде не расставалась с полученным препаратом, — продолжила девушка. — Он постоянно находился в специальной камере моего коммуникатора. Папа подарил мне отличный коммуникатор, который выполняет еще и роль сумки-кошелька. К тому же это небольшая лаборатория. Коммуникатор оборудован спектрометром, гальванометром, массой других анализаторов. У фонтана Треви я уронила его в воду, произошла разгерметизация камеры, вещество попало во внешнюю среду. Как оказалось, полученный мной препарат имеет свойства вируса. Но мне-то откуда было знать заранее, что так выйдет? И все равно я очень, очень виновата…
К тому, какой разной бывает Алиса, я уже привык. Но сегодняшнее ее выступление меня потрясло. Когда она была настоящей — когда только встретила меня, когда рассказывала о том, что хочет показать людям звезды и спасти их от рабства машин, или когда рассказывала о том, что никому нельзя верить? А сейчас — испугана она, играет или делает то, что велит ей отец? И почему она не обращает на меня ровно никакого внимания?
Не знаю, какие мысли крутились в голове обвинителя, но он некоторое время молчал и лишь потом, словно очнувшись от сна, спросил:
— То есть вы отрицаете тот факт, что хотели заразить вирусом как можно большее количество населения обитаемого космоса?
— Помилуйте, зачем же для этого лететь на Каплю Меда? — воскликнула Алиса. — Если бы я знала, что случайно синтезировала вирус, и хотела применить его как боевое вещество, лучше всего было бы осуществить такую акцию на Земле, там, где людей больше и скорость распространения вируса гораздо выше.
— Сейчас, после изучения доклада Би Джэй Эн, вы понимаете принцип действия вируса? — осведомился Штумпф.
— В общих чертах. Я поняла, что синтезированное мной вещество — точнее, нейрокультура — способствует образованию в организме человека антител, которые впоследствии борются с любыми внедрениями никеля в организм. Таким образом, применение никелевых имплантов становится невозможным.
— Специалисту уровня госпожи Гейтс можно было понять это и раньше, но ведь некомпетентность в вину не ставят, верно? — тонко улыбнулся адвокат.
— Да, — буркнул обвинитель. — Пусть вы не поняли, что синтезировали. Но неужели вы не видели, что за вами охотятся?
— Охотятся? — Алиса, казалось, была поражена. — Кто же за мной охотился?
— Я неверно выразился, — Штумпф выглядел раздосадованным. Вот оно как, участвовать в очном заседании, а не в интерактивном — слишком просто оговориться с непривычки. — Лицензированное охранно-следственное агентство, нанятое конкурентами вашего отца, было отлично осведомлено о свойствах вещества, которое вы везли с собой. И осуществляло визуальный и электронный контроль за всеми вашими контактами. Надеялось поймать вас на применении вируса.
Виктор Гейтс поднялся с места и нахмурился.
— Если мои конкуренты лучше моей дочери знают, какое вещество она везет с собой, если они осведомлены об университетских исследованиях членов нашей семьи, если они пристально следят за передвижениями гражданина Земли — не лучше ли задать вопрос им, почему они вовремя не предупредили ее, меня, правоохранительные органы, в конце концов? Мы всегда готовы к сотрудничеству. А если кто-то захотел нас подставить, должны ли мы нести за это вину?
— Я подозревала о слежке, — осторожно сказала Алиса. — Вот только кто за мной следит, не знала и знать не хотела. Моей жизнью часто интересуются, поэтому я всегда путешествую инкогнито, заметая следы. Надеюсь, никто не собирается ставить мне в вину такое поведение?
— Нет, — ответил обвинитель. — Ваше право свободного гражданина, не ограниченного обязательствами и ограничениями, путешествовать так, как вам нравится. Не нарушая закона.
Я вспомнил о краже одежды в турецкой бане и загрустил. Но данный эпизод обвинителем предъявлен не был — видно, нам и правда удалось оторваться от преследователей на Комариной Плеши, а Фил поработал на славу, обрубая концы.
— Ко мне больше нет вопросов? — тоном экзаменуемой школьницы спросила Алиса.
— Пока нет. Есть вопросы к вашему отцу. Каким образом скажется на вашем бизнесе ситуация, сложившаяся на рынке никелевых имплантов? Точнее, полное обрушение рынка?
— Аналитики работают над оценкой ситуации. Моя компания также производила никелевое оборудование, поэтому, несомненно, я понесу определенные убытки. Но глупо скрывать, что общий баланс может оказаться положительным. Повышение цен на внешние устройства, рост спроса на дорогие импланты, скорее всего, позволит моей компании сработать в критической ситуации безубыточно.
— По оценке аналитиков ваших конкурентов из Би Джей Эн, с прибылью в полтора миллиарда гамов за полугодие, — заметил Штумпф.
— Прогноз на полугодие не может быть точным, — поморщился Гейтс. — Конъюнктура за это время изменится не единожды. Пусть считают свои прибыли и убытки.
— Протестую, — поддержал Гейтса адвокат. — Обстоятельства несущественны, любые оценки носят характер фантазий и предположений, способны спровоцировать неверную оценку ситуации.
— Принимается, — согласилась судья Раушенбах. Зеленые огоньки загорелись и на мониторах других судей.
— Значит, у меня вопрос к господину Казакову, — заявил Штумпф.
Я внутренне напрягся.
— Вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний?
— Предупрежден, — ответил я.
— Итак, вопрос: обсуждали ли вы с Алисой Гейтс возможность применения вируса антиконнекта?
Меня даже в жар бросило. Я взглянул на Алису — она едва заметно мне кивнула. Сказать «да»? Нет уж…
— Могу я отказаться отвечать на вопрос?
— Нет. Обстоятельство существенное, — неожиданно вступился за обвинителя адвокат. — Говорите, Глеб.
Совсем непонятно. Зайцев предлагает мне обвинить Алису? В чем дело?
— Нет, не обсуждали.
— Вы уверены в этом?
— Да.
— Госпожа Гейтс, что вы на это скажете?
— Я говорила Глебу о том, что хочу применить вирус антиконнекта, — потупив глаза, тихо сказала Алиса. — Он забыл.
— Именно! — обрадовался Штумпф. — Позвольте представить суду запись частной стереосистемы безопасности звездолета «Медея», изъятую по запросу суда.
В течение пяти минут я наблюдал за нашим с Алисой разговором. Ах, как же она была хороша в своем синем костюмчике на фоне унылой серой обивки салона звездолета…
— Таким образом, можно считать доказанным, что госпожа Гейтс планировала применение вируса антиконнекта, — подытожил обвинитель. — Что подтверждается и ее собственным признанием.
— Что за чушь? — вскинулся Зайцев. — Девушка рассказывала молодому человеку сказки. Никакого вируса антиконнекта у нее не было и быть не могло. Пробирки с вирусом просто не существовало — по заявлению моей подзащитной, она мистифицировала своего знакомого. Данный эпизод можно интерпретировать только так. В порядке частного мнения добавлю, что стыдно наблюдать за личными разговорами людей.
— Ничего себе личные разговоры! — возопил Штумпф. — Полное лишение человечества имплантированных устройств!
— И что, угрозы госпожи Гейтс воплотились в жизнь? — поинтересовался адвокат. — А если бы она предлагала господину Казакову взорвать ядро Галактики с помощью закачки в него сорока тонн дрожжей — вы бы тоже забеспокоились?
— Но господин Казаков заявил, что они не обсуждали тему вируса. Он виновен в лжесвидетельстве!
Зайцев ненадолго задумался.
— Он забыл об этом разговоре.
— Вы хотите, чтобы мы проверили его на полиграфе?
— Скорректирую свое предположение: он посчитал тот разговор несущественным.
— Вопрос представителями обвинения был задан прямо, он мог ответить с комментариями.
— Он не хотел, чтобы его словами был причинен вред его знакомой. Никто не обязан свидетельствовать против близких.
— В этом и кроется состав преступления! Суду нельзя лгать! А госпожа Гейтс юридически не является близким человеком господину Казакову. Они знакомы меньше недели!

* * *

Так я получил шесть месяцев исправительных работ на Капле Меда за лжесвидетельство. И вмешательство адвоката Зайцева, предоставленные им характеристики и приведенные вниманию суда прецеденты помогли лишь частично — требуемый обвинителем срок наказания уменьшили вдвое. Хорошо еще, что прежде я ни в чем противозаконном уличен не был. А то упекли бы меня на Фемиду, как пить дать упекли бы.
Алисе ничего предъявить так и не смогли, кроме неосторожного обращения с неизученными химикобиологическими препаратами. Но, поскольку она была несовершеннолетней, выполнявшей студенческие исследования, под действие уголовного кодекса ее проступок никак не подпадал.

* * *

Прямо из зала суда меня повели к полицейскому катеру, который должен был отвезти меня в Эмайн-Маху, долину в тысяче двухстах километрах от Рима. Там мне предстояло работать на пасеке — правда, не на собственной, как обещала Алиса, а на общественной. Что ж, и в Эмайн-Махе жить можно, особенно если Сеть подключена.
Хотя после вынесения приговора исходящее соединение моему коммуникатору открыли, Алису я вызывать не стал. Навязываться? Нет уж… Тем более она может чувствовать себя виноватой передо мной, в то время как в своих проблемах виноват только я сам — не понял явных знаков, вел себя глупо…
Девушка догнала меня на летном поле.
— Глеб!
— Что, милая?
— Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Я бы с радостью, но меня ждет катер.
— Поговорите, дети, — усмехнулся негр-полицейский. — Я как раз покурю. У нас здесь не только мед производят, но и табак. Почти нигде в Галактике его не выращивают, а у нас он есть — медонос неплохой. И даже сигары из него делают. Знающие люди ценят… Так что поговорите, только не убегайте никуда, хорошо? Вокруг кто только не рыщет…
Прохладный ветер свистел на огороженном летном поле. Как непривычно — такое большое пространство, и никого вокруг. Словно и нет рядом большого города, толпы журналистов, возбужденных местных жителей, некоторым из которых уже пришлось пройти операцию по пересадке никелевых имплантов…
— Тогда, в звездолете, я говорила правду, — тихо сказала Алиса.
— Насчет вируса? — насторожился я.
— Глупый! Насчет нас с тобой.
Мне стало стыдно. И правда, какой вирус? Она ведь первой сказала, что любит меня.
— Прости. Я тебя подвел.
— Ты меня прости, — едва не заплакала девушка. — Но я не смогу остаться с тобой здесь. Мне надо работать. Это очень важно. А здесь нет нужного оборудования, нет лабораторий, нет охраны. Понимаешь?
— Конечно, — я кивнул.
— Я и правда хочу, чтобы люди взглянули на небо своими глазами. Отторжение никеля — только первый шаг. Мы добьемся большего. Уверена, можно работать с серебром — недаром в древних преданиях его так не любила нечистая сила! И с холодным железом… Пока что я сделала маленький шажок по большой дороге к чистому небу и миру без пустых грез.
Она говорила правильные вещи — как и при нашем знакомстве, и при разговоре в салоне «Медеи». Зная, что лжет — ведь она собиралась выполнить конкретную операцию на конкретной планете. А папа ее в это время перепрофилировал активы и подсчитывал барыши.
Сдержаться было трудно…
— А на следующем твоем шаге Виктор Гейтс заработает еще полтора миллиардов гамов?
Алиса вздрогнула, губы ее задрожали.
— Значит, ты меня все-таки обвиняешь? Твое дело и твое право. Отец выплатит тебе хорошую компенсацию за каждый день, что ты проведешь на исправительных работах. Обещаю. Извини.
Она повернулась, я схватил ее за руку.
— Зачем мне компенсация? Деньги мне не нужны. Просто связывайся со мной иногда. Хорошо?
— Ты и правда этого хочешь?
Ветер трепал темные волосы моей любимой, пытался закрыть ими лицо.
— Больше всего.
— Тогда буду отсылать тебе сообщения. И приеду месяца через два. Или три. А ты жди. Не давай охмурить себя ирландским девушкам. И не слишком увлекайся морскими котиками. Обещаешь?
— Конечно. А на Земле тебе ничего не грозит?
Алиса удивленно воззрилась на меня.
— С чего ты взял, что мне может угрожать опасность?
— В нас еще в дороге стреляли. Наверное, люди из Би Джэй Эн. Если они достанут тебя и там? Чтобы ты не разработала новый вирус.
Девушка рассмеялась.
— Нельзя быть таким доверчивым, Глеб, а то жена будет часто обманывать. Стреляли в нас люди моего отца. Ну, не в нас, конечно, — снайперы с такого расстояния не промахиваются. Просто папа передавал привет. Понимаешь?
— Нет.
— Агенты отца отслеживали мой путь. Стрельбой папа намекнул, что не доверяет моим спутникам. И тебе больше, чем Филу, ты показался ему странным. Но я-то знала, кто меня любит и кто останется верен до конца…
— Ясно… А зачем он вообще отпустил тебя одну?
— Папа знал, что я хочу совершить что-то стоящее. Вот и организовал мне вояж ко дню рождения. Экстремальный подарок и полезное дело в одном флаконе.
— Разве ты сделала мало полезного, синтезировав вирус?
Алиса провела пальцами по моей щеке, заглянула в глаза.
— Нет, тебе правда нужно попанковать некоторое время. Всему веришь. Вирус синтезировали два научных института, а я всего лишь слила два вещества в одну пробирку. Невозможно создать вирус самому. Время одиночек давно прошло… Я всего лишь научный сотрудник — такой же, как все. Нахожусь на острие интеллектуального штурма.
— Если я такой глупый, а ты такая продвинутая — зачем я тебе?
— Понравился, — усмехнулась Алиса. — Пока. До встречи. Сеньор полицейский уже докурил.
Мимолетный поцелуй — и она исчезла, словно и не было.
— Симпатичная девушка, — улыбнулся негр. — Но у нас девушки лучше. Мед с молоком…

* * *

В Эмайн-Махе, под ярким голубым солнцем, дни тянулись бесконечно. Ночью мы перевозили ульи вдоль огромного поля псевдовереска, а днем, когда пчелы улетали на сбор меда, натягивали проволочные струны на деревянные рамки, крепили на них тонкие пластины воска, ставили в ульи на место таких же рамок, которые пчелы уже наполнили душистым медом. А еще мы косили траву, мостили камнем дороги, окапывали молодые деревца новых лесных насаждений, прореживали заросли шиповника… И все же куда нам было до пчел, трудолюбивое жужжание которых пропитывало каждый день, неслось из ульев каждую ночь?
Вечером Фердиад Торкель наливал нам по большой кружке пенного эля и резал соленый сыр толстыми ломтями. А по воскресеньям мы жарили на углях баранину и танцевали, высоко подбрасывая ноги, полночи напролет. Довольно-таки глупое, но увлекательное занятие. Алиса зря беспокоилась насчет девушек — их в Эмайн-Махе было совсем мало. Женщины занимались скотом где-то в соседней долине, за снежными шапками гор.
Иногда мне казалось, что я попал в прошлое, в давно ушедшие времена и неведомые пространства — ведь на пасеке не было ни одного робота, все делалось вручную, а воду мы пили прямо из ручья, чуть выше того места, где умывались. Но потом из-за гор прилетал катер с провизией, сгружал на траву сухие пайки, и хозяин передвижной продуктовой лавки, краснощекий Донн О’Донхауд, предлагал горячие гамбургеры по той цене, какую они и должны стоить, — ровно один гам и ни долей больше. Многие местные жители гамбургеры с удовольствием покупали. А я иногда заказывал пиццу — из ностальгических побуждений; учил наизусть стихи, а порой и читал их своим товарищам по работе. Особенно те, которые были сложены на древней далекой Земле словно бы о нас:

С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»

После захода солнца, когда с гор опускался холод, я забирался в спальный мешок, который клал среди цветущего вереска, и вглядывался в ночное небо, искал на нем тусклое пятнышко Солнца. Пусть свет, приходивший на Каплю Меда, в отличие от звездолетов, добирался сюда долгие годы и звезда на самом деле была уже в другом месте — все в мире относительно. Где-то там, в той стороне, за пределами классически доступного пространства, жила Алиса, моя любовь и мечта.
Может быть, эта чудесная девушка, наши приключения среди звезд привиделись мне, были навеяны участием в мощной фантопликации? Может быть, нет никакой Эмайн-Махи, а я всего лишь грежу наяву, пока мое тело выполняет нудную и тяжелую работу на Песчаном Зеве, подчиняясь командам суперинтеллекта, который решил взять управление над моими нервными окончаниями и мышцами напрямую? Ведь сознательно следовать командам в бытность манипулятором получалось у меня крайне малоэффективно…
Прекрасная дочь миллионера, собирающая с пола объедки, так вовремя обратившая внимание на простого студента, лишившегося низкооплачиваемой грязной работы, — такое только в сказках бывает! Да и вокруг было слишком хорошо, светло и радостно — особенно когда от моей любимой приходили сообщения…
Но я все же надеялся, что чудесная Алиса существует в реальности первого порядка. Не стоит усложнять и без того непростую картину мира нагромождением предположений и вычурных гипотез. Ведь для меня, как и для многих, любовь — капля меда в бочке дегтя, которой так часто бывает человеческая жизнь, полная потерь, страданий, нереализованных возможностей и пустых устремлений.

Александр Золотько
Специфика транспортировки живой рыбы на большие расстояния

Когда-то очень давно перевозчики живой рыбы столкнулись с проблемой. В дороге рыба, не имевшая возможности и стимула двигаться, становилась сонной, теряла и вес, и товарный вид. Кто-то предложил сложную систему освежения воды, обогащения ее кислородом, подогрева и подкормки. И это был хороший, эффективный, но дорогой выход. 

Девушка раздевалась медленно, томно прикрыв глаза и всем своим видом демонстрируя, что прекрасно сознает свою красоту и понимает, что мужчины, собравшиеся у бассейна, внимательно следят за каждым ее движением. Толстяк, минуту назад надувавший пластиковый матрац, замер, забыв обо всем на свете, и воздух вырывался наружу из матраца, теребя реденький чубчик толстяка.
Со свистом.
Наверняка со свистом, но камера в бассейне микрофоном оборудована не была, и Максим, естественно, слышать ничего не мог.
Только видеть.
Посмотреть, правда, было на что.
— Нет, ну ты глянь, какая фемина, — простонал Максим, не отрывая взгляда от монитора. — Я бы ей отдался…
— Угу, — кивнул Капустин, тоже с интересом глядевший на процесс раздевания. — Мы сколько в рейсе уже?
— Триста десять дней, пятнадцать часов и… — Максим скосил глаза на таймер. — Десять секунд. А что?
— Ничего. Боюсь, что сейчас ты отдался бы любой даме, появись хоть малейшая возможность, — меланхолично заметил Капустин.
— Не без того, — согласился Максим. — Не без того. Но. Согласись, что но.
— Но, — кивнул Капустин. — Объект привлек бы внимание и не такого истосковавшегося по женскому полу экземпляра, как ты. Перед рейсом я отдыхал на Кайманах. Но даже там она имела бы успех.
Покончив с блузкой, девушка перешла к тесным шортам. Толстяк выронил матрац и открыл рот.
— И ведь день за днем — одно и то же. Ничего нового. Даже я перестал ждать чего-то особенного, типа случайного стриптиза. Но каждый раз что-то поднимается в душе… — Максим коснулся сенсора, увеличивая картинку. — Может, вот сейчас? Возьмет и откажет какая-нибудь бретелька.
Пышная грудь заполнила весь экран.
— Ну, давай, милая, давай… — простонал Максим.
— Макс, руки на пульт! — приказал Капустин.
— Да вот они, ручки, Капустин, вот они, — Макс покрутил руками в воздухе. — Ты точно уверен, что нет лаза отсюда в «Ковчег»?
— Нет, — сказал Капустин. — Не предусмотрен.
— Ты жестокий, — Макс заложил руки за голову и откинулся на спинку кресла. — Она сейчас будет натираться кремом от загара…
— Выключи, — посоветовал жестокий Капустин.
— На самом интересном месте?
— Вот сейчас придет кто-то из команды очкариков или даже сам Стоян… Это будет даже смешнее. Вот Стоян тебе и объяснит, что бывает с членами экипажа, подключающими камеры обзора на мониторы в рубке…
— Они сами здесь смотрят…
— На пульте управления? — осведомился Капустин и демонстративно посмотрел на часы. — До появления очкарика осталось десять… девять… восемь…
Макс вздохнул и переключил монитор на внешний обзор.
— Ну конечно, тут все гораздо важнее и красивее. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь обнаруживал в Тоннеле хоть что-то… нет, не интересное, просто хоть что-нибудь.
— Не знаю, — Капустин развернул свое кресло к инженерному пульту. — Может, кто и видел. Только рассказать не смог. Корабли, знаешь ли, иногда не возвращаются…
Макс достал из-под пульта деревянный брусок, демонстративно постучал по нему костяшками пальцев и спрятал обратно. Потом молча покрутил у виска пальцем. Такие разговоры в рейсе пилоты не приветствовали. На Земле еще кое-как, а в Тоннелях…
— Дурак ты, Капуста.
— Дурак, — не стал спорить Капустин. — Но ты мне, как вахтенный пилот, скажи — если заметишь что-то по курсу в Тоннеле, что делать будешь?
— Согласно инструкции, — угрюмо ответил Макс.
— Ага, значит, нажмешь кнопку оповещения, вызовешь всех наверх. Потом?
— Буду принимать меры.
— Во как? — обрадовался Капустин и повернул кресло обратно, чтобы видеть собеседника. — И сколько же у нас времени займет выход из Тоннеля? От начала торможения до возможности маневрирования в обычном пространстве?
Макс задумчиво посмотрел на пульт, наклонился и протер рукавом монитор.
— Молчишь, пилот? Правильно молчишь. Сто с лишним часов. Так что сиди и наслаждайся пустотой. — Капустин снова отвернулся.
Макс понимал, что инженер прав, но нельзя же было, в самом деле, оставить за ним последнее слово.
— А сколько тебе понадобится на восстановление генератора поля, если он выйдет из строя? — вкрадчивым голосом поинтересовался Макс. — Со времени аварийного отключения до возвращения его в режим?
Удар был ниже пояса. Это было и так понятно, что генератор, вышедший из строя в Тоннеле, ремонтировать никто не будет. Некому будет ремонтировать. И нечего. Что именно происходит с кораблем без поля в Тоннеле, понимали лишь несколько теоретиков. Для остальных было достаточно того, что корабля не станет.
— И я о том же, — сказал Капустин. — Мы здесь пассажиры. Я хоть могу контакты зачищать и освещение ремонтировать, а пилоты могут только таращиться в мониторы.
— Пассажиры… — Макс глянул на монитор. — И пассажиры, между прочим, третьего класса. Первый класс — вон там. Девочка та в первом классе, толстяк тот придурошный и сексуально озабоченный. Десять тысяч пассажиров первого класса, и семь штук — третьего.
— Плюс четыре наблюдателя, — напомнил Капустин.
— Это проблемы наблюдателей, — поднял палец Макс. — Они могли бы лететь с колонистами, получать все удовольствия и не занимать нашу кают-компанию под свое оборудование. И, кстати, о наблюдателях… Я мог бы еще любоваться феминой, если бы ты меня не торопил.
— Мог, — кивнул Капустин. — Но зачем? Полчаса на загар, потом она нырнет в бассейн, проплывет от стенки до стенки три раза, выберется на берег, вытрется-оденется и уйдет получать дополнительное образование. Что там она постигает? Медицину?
— Медицину.
— А в жилых отсеках камер наблюдения нет.
— Но целых полчаса… — Макс вздохнул, помолчал и неожиданно даже для себя сказал: — Я их ненавижу.
— Камеры наблюдения?
— Нет. Наших пассажиров первого класса.
— Честно?
— Честно.
— Хочешь об этом поговорить? — спросил Капустин с интонациями Марка Флейшмана. — Расслабься, успокойся и дай себе возможность выговориться…
— И нечего тут выговариваться, — голос Стояна от входа прозвучал резко, инженер и пилот вздрогнули и оглянулись на вход.
Руководитель группы наблюдения стоял на пороге и с доброй улыбкой рассматривал Макса и Капустина. Как подопытных мышек рассматривает добросовестный экспериментатор.
— Доброе утро, — сказал Макс.
— Доброе утро. — Стоян подошел к свободному креслу второго пилота и сел. — Значит, вы их тоже ненавидите.
— Что значит — тоже? Я их просто ненавижу.
— Даже ту самую фемину? — приподнял бровь Стоян.
— А подслушивать — нехорошо.
— А подглядывать?
— Вас я тоже ненавижу. Но поскольку вы вечно крутитесь рядом, то я могу однажды и не выдержать, — буркнул Макс. — Вам оно нужно?
— Почему нет? Вы броситесь на меня в драку, я вам надаю в ответ. Вы ведь пренебрегаете тренажерами, господин первый пилот. А я — нет. Это не считая того, что я с десяти лет занимаюсь боксом…
— А кто сказал про драку? — вмешался Капустин. — В таких тесных и теплых компаниях, как наша, лучше поддерживать хотя бы видимость хороших отношений. Один мой знакомый рассказывал, что три месяца полета с удовольствием плевал в тарелку напарника.
— И тот не заметил? — спросил Стоян.
— Но ты же не заметил! — Макс довольно засмеялся, Капустин подхватил.
Они даже хлопнули друг друга по рукам — все-таки стоило столько времени удерживать в себе старый розыгрыш, чтобы вполне удачно его применить. Жаль, что без зрителей, но тут лучше было не перегибать — прилюдного унижения Стоян мог и не простить. Были прецеденты.
— Смешно, — скучным голосом сказал Стоян. — Старо, но смешно. Но, возвращаясь к вашей ненависти…
— К вам?
— К пассажирам. Вы, Максим, только что сказали…
— Я знаю, что сказал.
— А на прошлой неделе нечто подобное заявил техник Бронислав Синицкий, ремонтируя вышедший из строя душ. А месяц назад, приблизительно, естественно, в негативном отношении к пассажирам признался Карл Холек в разговоре с Мусой Джафаровым, и что показательно, тот не возражал. Вот как вы, Илья, — Стоян вежливо наклонил голову в сторону Капустина. — Таким образом, пока только Ян Хофман, уважаемый командир транспортного корабля «Ковчег», не был замечен в негативе по отношению к колонистам. Мы с Флейшманом прикинули, что это он просто более скрытен, чем остальные члены экипажа.
Стоян сделал паузу, давая возможность собеседникам осознать всю глубину оскорбления. Макс кашлянул. Капустин запустил тестовую программу и стал внимательно смотреть на диаграмму.
Руководитель наблюдателей ждал, подперев щеку указательным пальцем. И делал это так выразительно, что Макс просто физически ощущал, как ожидание начинает душить. Краем глаза он посмотрел на инженера, рука того была сжата в кулак так, что костяшки пальцев побелели.
— Итак, — Стоян улыбнулся. — Вы ненавидите пассажиров. Почему?
— Пошел ты, — пробормотал Макс.
— Нет, я могу и пойти, но вы же сами прекрасно знаете, что согласно инструкции я имею право потребовать у командира внеочередного обследования любого из членов экипажа. Недельки мне вполне хватит, — улыбка Стояна стала приторной. — Будем обследовать или вот так, просто поболтаем?
— Поболтаем.
— Вот и славно. Илья тоже примет участие.
— Прям горю от нетерпения, — сказал Капустин.
— Тем более. Итак, почему вы ненавидите колонистов?
— А я этого и не говорил, — возразил Капустин.
— Не говорили. Но ведь ненавидите?
Капустин помолчал.
— Отвечайте, Илья! — потребовал Стоян. — Ненавидите?
— Ну… возможно, не так категорично, но… — Капустин посмотрел на Макса. — Да, ненавижу, если вам нужна именно эта формулировка.
— Так и запишем — ненавидит, — Стоян достал из нагрудного кармана таблетку инфоблока и прилепил ее на край пульта. — Итак, сейчас девять часов пятнадцать минут по корабельному времени. Блиц-конференция с участием первого пилота и инженера. Пометка — в досье и в общую базу. Дополнительная настройка — голосовой анализ. Марк, вы меня слышите?
— Слышу, — ответила таблетка голосом Флейшмана. — Предварительный диалог отфильтрован, уровень искренности по шкале…
— Достаточно, Марк, мы начинаем. — Стоян закинул ногу на ногу и сцепил пальцы рук на колене. — Вопрос тот же — почему?
— Ну… — сказал Макс.
— Хорошо, — одобрил Стоян и посмотрел на инженера. — Вы пока согласны с приятелем?
— Абсолютно.
— Продолжаем. Да смелее, что вы как девственница на первом свидании… Есть вы, заслуженный пилот Максим Коломиец, профессионал, совершивший уже семь дальних рейсов по Тоннелю, повидавший многое. И есть десять тысяч людей, которые вам лично ничего плохого не сделали, которые покинули Землю навсегда, чтобы осуществлять экспансию человечества на звезды. Вы даже ни с кем из них не знакомы лично. Так, подсматривание, не больше… — Стоян говорил, не отрывая взгляда от лица Макса. — То есть, как люди, они не могли вызвать у вас таких отрицательных эмоций. Вас раздражает что-то в их нынешнем статусе? Или вам не нравится мысль, что люди покинули родную планету? Вы тайный сторонник движения антиспермистов?
— Кого?
— Тех, кто считает, что занимать планеты, которые могут стать колыбелями собственной жизни — неэтично, — пояснил Стоян. — Не слышали?
— В первый раз.
— Напрасно. Это очень интересно и поучительно. Но о катастрофе в Доках вы наверняка слышали?
— Да, — сказал Капустин.
Естественно, он слышал. Во время взрыва и пожара погибло более полусотни человек и три корабля были изуродованы.
— Это была акция боевого крыла антиспермистов. С некоторыми из них я работал, очень интересно. Такое забавное извращение логики… Но мы не об этом. Вы не антиспермисты. Тогда что вас беспокоит?
— Меня беспокоит душ, — чувствуя, что закипает, сказал Макс. — Меня беспокоит, что мы стоим в очереди, чтобы помыться, когда они плещутся в бассейнах…
— Тоже по графику, — напомнил Стоян. — И два раза в неделю.
— Два раза в неделю! — чуть повысил голос Макс и посмотрел на инфоблок. — Их питание…
— Что-то не так с их питанием?
— С их питанием как раз все в порядке. Оранжереи, фермы — тут у них все нормально. У нас…
— Вам не хватает свинарника на борту? Вы умеете и любите доить коров? Вам нравится пахать и сеять? — Стоян достал из кармана записную книжку и сделал в ней пометку. — Вы на самом деле не понимаете, что они готовятся? Приобретают в полете навыки, которые каждому из них понадобятся на новой планете. Ну, и заодно потребляют плоды своего труда, естественно. Они, возможно, и с вами могли бы поделиться, но… Конструкция «Ковчега» этого не позволяет…
— Идиотская конструкция, — сказал Макс.
— Ее вы тоже ненавидите? — осведомился Стоян. — Конструкцию? Или ее инженеров? Я могу вам записать их адреса, по возвращении можете лично засвидетельствовать. Продиктовать?
— Не нужно.
— Как хотите… Но если это внесет свежую струю в наш вялотекущий разговор, то признаюсь — моя подпись также стоит под техническим заданием по проектированию кораблей типа «Ковчег». Вы начинаете меня ненавидеть?
— Что значит — начинаете? — в тон вопросу ответил Макс.
— Продолжаете.
— Продолжаю, — кивнул Макс. — Зачем вам такая изоляция?
— Элементарно, пилот. Для вашей же безопасности… — Стоян встал и прошелся по рубке. — Все взаимосвязано, голуба моя…
— Можно без голуб?
— Можно. Представим себе, что мы будем перевозить колонистов в тесных каютах на искусственном питании и при одном душе на сотню пассажиров. Полагаете, они долетят на место в кондиции?
— Простите, не понял, — встрепенулся Макс. — Это вы о людях?
— Это я о будущих обитателях иных миров, — подтвердил Стоян. — О них, родимых. По Тоннелю до ближайшей из планет, подходящих для колонизации, — минимум год.
— Триста девяносто четыре дня, — сказал мрачно Капустин. — В одну сторону.
— Да. Вот именно. За это время пассажиры не просто засидятся. Они, во-первых, не смогут поддерживать тонус. Не так: они не станут поддерживать тонус. Вы можете найти способ поддерживать дисциплину среди десяти тысяч человек, летящих черт знает куда на всю оставшуюся жизнь? Мы провели эксперимент в наземном симуляторе. Через полгода колонисты попытались вырваться наружу. Заметьте, они знали, что находятся на Земле. Знали, что через сто восемьдесят дней их все равно выпустят на свежий воздух, да еще и с денежной премией. Но… Марк, — позвал Стоян.
— Да? — ответил инфоблок.
— Можете показать картинку?
Над таблеткой замерцало — развернулась голопроекция.
— Нужно чуть убавить свет в рубке, — сказал Стоян.
Капустин молча выключил верхний свет.
Шар голопроекции стал ярче.
— Это помещения симулятора через четыре часа после прекращения эксперимента, — пояснил Стоянов.
Длинные комнаты с низкими потолками, трехэтажные металлические койки, пластиковая мебель между койками была перевернута и разломана. Металлические прутья были вырваны, все, что могло быть разбито, осколками покрывало пол. На стене — ярко-красный мазок. Под ним на полу — нечто похожее на мешок. Макс присмотрелся и сглотнул. Человека явно убивали долго и яростно.
В коридорах было еще несколько тел, но камера на них не останавливалась, скользнула дальше, демонстрируя общую картину разрушений.
— А вот тут для вас особо интересно, — Стоян указал пальцем. — По сценарию эксперимента, вместе с колонистами был экипаж. Нет, не настоящие пилоты и техники, а такие же добровольцы, которые просто носили форму, спали в других помещениях и ели отдельно от колонистов. Точно такую же, замечу, еду. Смотрите.
Максим отвернулся.
— Неприятное зрелище, — согласился Стоян. — Спасибо, Марк, достаточно.
Голопроекция погасла.
— И знаете, что показательно? — как ни в чем не бывало спросил Стоян. — Дверь открыл один из якобы пилотов. Решил, что сможет остановить драку всех против всех и навести порядок на борту. А остальные якобы члены якобы экипажа остановить его не успели. У них, кстати, для чистоты эксперимента было даже оружие. Два электрошокера и три пистолета. Нападавшие потеряли восемь человек от огнестрельных ран и двоих пораженных током затоптали сами. Из экипажа не выжил никто. Колонисты отчего-то решили, что командир должен знать, как выбраться из симулятора. Его пытали долго.
— И вы не смогли его вытащить? — глухо спросил Капустин.
— А вы пробовали пройти через полторы тысячи мужчин, женщин и детей, которые не хотят ничего слушать и давят друг друга у выхода? — поинтересовался Стоян. — Мы подозревали нечто подобное, но не думали, что все будет ТАК страшно. Поэтому решение наглухо изолировать пассажиров от экипажа было принято единогласно. Более того, колонисты уверены, что пилоты находятся в носу «Ковчега». Если даже что-то начнется, то рваться они будут вперед, там есть несколько вполне правдоподобных имитаций люков и шлюзов. Будет где потратить время и энергию. Но мы так и не приблизились к разгадке вашей ненависти, Максим.
— У нас заканчивается вахта, — сказал Макс. — Уже даже закончилась двадцать минут назад.
— Без смены вы уйти не можете?
— Нет.
— А смена пока не придет, — Стоян снова сел в кресло и закинул ногу на ногу. — Сейчас все члены экипажа прослушивают лекцию. Перед командиром, Холеком и Стокманом выступает Владик Котов, а с Синицким и Джафаровым общается Стефенсон.
— Не могли собрать всех вместе?
— Могли. Инструкция позволяет оставить рубку на одного из наблюдателей на целых двадцать четыре часа. Но, понимаете, господа, тут важно правильно подобрать аудиторию. Просто так рассказывать, не раскачав вас эмоционально, — потратить время впустую. Рассказчик должен вызывать у вас сильные эмоции, чтобы возбудить желание уличить его во лжи, заставить внимательнее слушать то, что он говорит. Посему душка и всеобщий любимец Марк Флейшман остался в лаборатории и выполняет чисто технические обязанности. А мы распределили экипаж по степени личной неприязни.
— Уроды, — сказал Макс.
— Поддерживаю, — сказал Капустин.
— Вот это я и имел в виду, — даже вроде обрадовался Стоян, блеснул улыбкой и снова стал серьезным. — Подводим промежуточный итог: некоторую информацию вы получили, о причинах своей неприязни к колонистам все еще не рассказали…
— А ты сам расскажи! Ты же все время болтаешь и болтаешь, болтаешь и болтаешь, как тут слово вставить? — взорвался Макс. — Ты такой умный — сам и скажи за нас.
— Макс, — тихо позвал Капустин.
— Тебе еще что?
— Помнишь, я говорил, что у тебя бывают истерики?
— Ну?
— Это — одна из них. Стоян ведь ее и добивается. Смотри, сидит довольный, как упырь после завтрака.
Макс посмотрел на Стояна. Тот усмехнулся.
— Думаешь? — спросил Макс с сомнением в голосе.
— Совершенно точно, — сказал Стоян. — Абсолютно. Вот в таком состоянии человек и высказывает все, разряжается, сбрасывает накопившееся раздражение и недосказанность. Илья, вы не хотите получить второе образование? Могу дать рекомендацию на психолога. Пилотов дальних рейсов принимают без экзаменов и за государственный счет. За эмоциональные нагрузки. У вас есть предрасположенность к аналитике. И начало истерики вы определили совершенно точно. Каким образом?
— Личный опыт. Интуиция. Какого хрена? Что вы прицепились?
— А чтобы объяснить вам, почему я прицепился. И не просто так, а именно сегодня. Объяснить?
Капустин тяжело вздохнул и посмотрел на Макса. Тот тоже вздохнул и провел ребром ладони себе по горлу.
— А от нас тут что-то зависит? — спросил Капустин. — Я скажу, что не нужно объяснять, а вы тут же заткнетесь?
— Не заткнусь. Но было бы вежливей с вашей стороны попросить объяснений.
— Мы невежливые люди. В пилоты вежливых не берут. В инженеры — тем более. Так что либо продолжайте монолог, либо одно из двух.
— Хорошо, — легко согласился Стоян, мельком глянув на часы. — Продолжу. У вас… у вас всех приближался кризис. Вы его не осознавали, но он приближался неотвратимо и неизбежно. Фокус даже не в том, что колонисты питаются лучше, чем вы, имеют доступ в оранжереи и бассейны, а кроме того, свободно занимаются сексом и даже имеют трех новорожденных и сто пятьдесят беременных…
— Сто пятьдесят? — одновременно выдохнули вахтенные.
— Сто пятьдесят четыре, если быть точным. Но дело не в этом. Дело в том, что через восемьдесят дней колонисты высадятся.
— Через восемьдесят четыре дня, плюс минимум неделя на собственно высадку, — поправил Капустин. — И что?
— Вас вот это злит. Точит изнутри так глубоко, что вы и сами этого не осознаете. Через восемьдесят четыре дня они покинут свои хоромы и будут жить под небом голубым, под настоящим солнцем, на планете, где все пока чисто и девственно. А вам придется лететь назад. Еще целый год… даже больше хлебать свою полусинтетическую баланду, крутить педали тренажеров и пялиться в мониторы, ощущая собственную ненужность. Ведь злит, не может не злить…
— Это вам кто-то сказал? — спокойно спросил Макс. — Признался кто или сами придумали?
— Об этом говорят исследования…
— Засуньте их себе в задницу, уважаемый! Скомкайте и засуньте!
— Макс! — подал голос Капустин.
— Только вот не лезь сейчас ко мне! — заорал Макс. — Посиди молча.
Макс вскочил с кресла.
— Запомни, Стоян, или запиши… Марк, ты там пишешь?
— Пишу, Максик, пишу…
— Хорошо, — Макс оперся о спинку своего кресла. — Пиши. Значит, так — козлы вы, наблюдатели. Тупые козлы! Вы не поняли ни черта в экипажах дальних кораблей. Ни черта! Мне не нравится космос, меня колотит от одной мысли, что я могу не вернуться домой. Чего здесь любить? Тоннель этот желтый, будто прорыли его в дерьме? Новое солнышко и чистый воздух? Меня вполне устраивает то, что ждет нас на Земле. Я не получаю кайфа от полета. Никто не может получать от него кайф, это пусть вербовщики втюхивают эту ерунду молодняку. Я получаю кайф от возвращения. Понимаешь, козел? От возвращения! А они никогда не вернутся, как я могу им завидовать? Они сами вычеркнули себя из моей жизни. Сами… Да они уже и не люди вовсе, не люди для тебя. А так, товар, который не должен потерять кондицию за время транспортировки. Ты же сам только что это сказал…
— Макс…
— А что, он не сказал? Ты сам не понял, что там происходит? У них столовые находятся хрен знает на каком расстоянии от жилых помещений…
— Чуть больше километра в среднем, — уточнил спокойно Стоян.
— Километр! Слышал? Километр, чтобы пожрать, потом километр, чтобы вернуться. И ведь могли построить прямые коридоры, так нет же, по спирали, по спирали… Не случайно же?
— Не случайно, — кивнул Стоян.
— И еще столько же до рабочих мест, до учебного центра нужно пройти от жилья. В противоположную сторону. Итого — минимум три километра.
— Три раза в день, — сказал Стоян. — Из них дважды — по четыре километра. Плюс потери калорий собственно во время работы. И развлечений. Бассейн, корты, волейбол с баскетболом… Танцпол. Вы все верно подметили. Все абсолютно верно. И что из этого следует?
— Из этого следует, что вы гоняете их, как животных. Стимулируете едой и удовольствиями. Вперед-назад, держать тонус, господа покорители!
— Да. Точно так! А вы что хотели? Чтобы на место колонии прилетели ослабшие, затосковавшие люди, которые вместо того, чтобы сразу взяться за дело, будут ныть, тосковать, плакать о потерянной Земле? Вы себе представляете уровень суицида в такой психологически сломленной группе? Сломленной бездельем и гиподинамией. Ну, и еще многими специфическими моментами. Понятно? А так… так мы отвлекаем их от полета, от мысли о том, что решение они приняли окончательное, которое не может быть ни изменено, ни отменено. Все, необратимость вступила в свои права. Если им позволить думать об этом хотя бы месяц… неделю… Вы получите то же самое, что произошло на симуляторе. Только они не стали бы проситься наружу, они требовали бы повернуть назад. И им было бы наплевать, что это почти невозможно. Они бы требовали. И нашли бы способы воздействовать на вас даже при условии строжайшей изоляции.
— Это как?
— Просто. Могу предложить вам элементарную модель. Колонисты, передумавшие улетать, берут по одному младенцу… или женщине… подводят их к камере наблюдения и предлагают вам либо повернуть, либо насладиться зрелищем тяжкой смерти женщины или младенца. Вы готовы? Выдержите? Не попытаетесь затормозить и развернуться? Это ведь так гуманно — вы никого не убиваете, никого не калечите… вы даже жизни обреченным спасаете. Такие крутые парни, как вы, всегда готовы проявить гуманизм. А то, что накрывается проект колонизации, что полет, который вы прервете из соображений слепого гуманизма, стоил совершенно астрономических денег — вас, естественно, не волнует, — теперь уже и Стоян распалился, говорил громко, отчетливо, сопровождая свои слова резкими движениями рук. — Они — не люди. Они — товар. Товар! Средство к завоеванию звезд и расселению человечества по Галактике. Если хотите, они живая рыба, которую нужно доставить на место…
— На кухню?
— Зачем на кухню? А, это вы меня пытаетесь окончательно разозлить. Нет, не на кухню. Нужно зарыбить новое водохранилище. Новое море, если хотите. И рыба нужна не снулая. А бодрая нужна рыба, свежая, способная к размножению и борьбе за свое существование. Вот мы ее и стимулируем в процессе перевозки. Бодрим, поддерживаем тонус! — выкрикнул Стоян и замолчал.
Потом усмехнулся.
— Марк, что там у нас с результатами? — спросил Стоян.
— Нормально у нас с результатами, — ответил инфоблок. — Уровень искренности — близко к единице у обоих, статус конструктивный, отклонений нет. В смысле чего-то неожиданного.
— Молодцы, — сказал Стоян, отлепил инфоблок от пульта и спрятал в карман. — Собственно, мы и не сомневались, но всегда приятно убедиться в том, что оптимистические ожидания оправдались. Всегда приятно!
Стоян встал, подошел к двери. Та предупредительно отъехала в сторону, но руководитель группы наблюдателей не вышел. Повернулся к вахтенным:
— Я приношу свои искренние извинения за причиненное беспокойство. Честно. Мое предложение для вас, Илья, остается в силе. От имени Корпуса колонизации я благодарю вас за сотрудничество и объявляю, что все вы, каждый член экипажа первого корабля класса «Ковчег», получаете премию в трехкратном размере вашего жалованья и, по возвращении на Землю, возможность досрочного выхода как на пенсию, так и перевода на диспетчерскую или инструкторскую должность. С сохранением вашей полетной заработной платы с надбавкой за риск. И сегодня у вас — выходной. Через десять минут сюда придут Стефенсон и Котов, сменят. Еще раз — извините за причиненные неудобства.
Стоян вышел, дверь за ним закрылась.
— Сволочь, — одновременно сказали Макс и Капустин.
А через десять минут пришли Котов и Стефенсон. Командир подтвердил, что разрешает наблюдателям заступить на вахту, скороговоркой перечислив для протокола пункты инструкции, разрешающие пассажирам, имеющим специальный допуск, оказывать помощь членам экипажа.
— И все равно — сволочь, — повторил Макс, когда все, за исключением наблюдателей, собрались в столовой.
И никто не стал возражать.
Разговор за столом вообще как-то не заладился, экипаж старательно поглощал еду, избегая взглядов друг друга.
— Такое чувство, что нас всех поимели, — сказал Макс. — Меня Стоян подловил на фразочке и раскрутил. А у вас что?
— Стенфенсон, сука, предложил посмотреть картинки с пятнами и сказать, что мы видим. — Синицкий отодвинул тарелку с недоеденным завтраком и посмотрел на Джафарова. — Пятнышки мы посмотрели, Муса возьми да и ляпни, что похоже на взрыв корабля типа «Ковчег»…
— Что значит — ляпни? — не слишком уверенно возразил Муса. — А на что еще может быть похожа багровая клякса на ярко-желтом фоне?
— На что угодно! На закат. На медузу. На кровавый понос! — быстро перечислил Синицкий. — Да просто на взрыв. Так нет, ему нужно было обязательно упомянуть «Ковчег»… Стефенсон оживился, картинку убрал в папочку и предложил поговорить о «Ковчеге» и колонистах.
— И ты, конечно, не смог сказать ничего хорошего? Указал со всей непримиримостью на то, что это толпа бездельников, уродов и вообще — пассажиры… — Стокман похлопал в ладоши. — Мы с кэпом и доктором честно держались с полчаса, пока Котов не стал просто задавать вопросы по колонистам.
— И кто прокололся вторым? — поинтересовался Макс.
— Почему вторым?
— Смотри, — Макс загнул палец на руке. — Ты распсиховался первым. А кто вторым?
— Так уж и распсиховался… — сказал Стокман. — Ну, сказал пару ласковых. А доктор поддержал.
— Значит, вторым был Холек… — констатировал Макс. — А на какой минуте к плеванию и брызганью яда подключился кэп?
— А он не подключился. Я прям, когда это осознал, даже в драку с Котовым бросаться не стал. Сам посуди — я бегаю по отсеку, размахиваю руками, Доктор разные нехорошие слова говорит, а Ян Хофман, блин, сидит и высокомерно рассматривает нас поверх книги.
— Я такой, — подтвердил Хофман. — У нас в роду у всех нервы крепкие.
— Угу, — кивнул Холек, — только книгу он держал вверх ногами. Не так?
— Хофманы тоже не железные, — ответил командир. — Нас обычно хватает минут на сорок, а потом… Про германский ужас слышали? Это про нас.
— Но нет худа без добра, — решил попытаться разрядить общее настроение доктор Холек. — У нас всех — выходной. И, если не ошибаюсь, нас ждет особый обед от щедрот Корпуса колонизации. Давайте, джентльмены, искать в происходящем позитивные моменты…
Макс вышел из столовой.
Вот пойти сейчас к Стояну и набить ему морду — боксер он там или не боксер, подойти, вломить чем-нибудь тяжелым… На глаза очень удачно попался огнетушитель на стене. Вот огнетушителем и вломить, подумал Макс. Так, чтобы…
Макс вздохнул и пошел к своему отсеку. Каюту в этом месяце он делил с Синицким. Вообще-то, Бронислав занимал верхнюю койку, но Макс решил, что сегодня техник обойдется и нижней. А он, Макс, будет сутки лежать, отвернувшись от всех. Нет, не так. Макс будет сутки лежать, повернувшись ко всем задницей. Демонстративно и из идейных соображений.
Спать совершенно не хотелось. Сволочи, пробормотал Макс, вспомнил о камерах наблюдения и почувствовал, как между лопаток началось жжение, переходящее в зуд. Захотелось повернуться и осмотреть потолок и стены, сантиметр за сантиметром. Ощупать, простучать, а потом, когда камера будет обнаружена, изничтожить ее каким-нибудь особо зверским способом.
Макс зажмурился сильнее, перед глазами вспыхнули россыпи звезд и галактик.
Рыбы, черт возьми. Живые рыбы. Нужно сохранить кондицию. Поддерживать тонус. Их гоняют по коридорам «Ковчега», вперед — назад, вперед — назад. Тонус поддерживают.
Они об этом догадываются?
Ни на обед, ни на ужин Макс не вышел. Лежал, глядя в стену, и молчал, даже когда Бронислав попытался его все-таки позвать в столовую. Правда, Синицкий не слишком и настаивал. Сам большую часть дня провалялся на койке, разглядывая фотографии родных.
Утром Макс заступал на дежурство со Стокманом. В столовой у него что-то спросили, он даже, кажется, что-то ответил.
Вахта тянулась бесконечно.
Макс механически, не отдавая себе отчета, а подчиняясь выработавшейся за девять месяцев привычке, переключил монитор на камеру наблюдения. Девочки, как обычно, играли в волейбол в купальниках.
Стокман оторвался на мгновение от книги, глянул на девушек и отвернулся. Макс смог заставить себя смотреть еще минуты три, борясь с тошнотой, потом картинку с монитора убрал.
Это не люди — он сам это сказал. У него это вырвалось помимо воли, вывалилось из тайников души, вскрытой ловкой рукой Стояна.
Взмах ланцетом — мерзкая, липкая и зловонная мысль смачно шлепнулась на пол. Лежит и благоухает.
Они не играют, эти сочные девицы. Они поддерживают кондицию. Сохраняют и даже повышают тонус мышц. Потом рыбки по команде поплывут на кормежку. Потом — на работу. Потом — на отдых. И, если позволит рыбовод, совокупляться. Море нужно зарыбливать. Рыба с икрой — вкуснее.
Черт. Черт-черт-черт-черт…
Все было так хорошо, так весело!
Они научились переносить полеты почти безболезненно. Да, после рейса они наверняка недели три не будут общаться, разбегутся в разные стороны кто куда. Но потом начнутся созвоны, рассуждения на тему, а не встретиться ли нам, да по пивку и девочкам… И когда закончится отпуск, они снова залезут в одну консервную банку и отправятся к черту на рога…
Перед самым отлетом пошел слушок, что теперь можно пробивать Тоннель вдвое дальше. Значит, рейс туда и обратно получается в четыре года. В четыре, блин. Но они бы, наверное, все равно выдержали. Они научились держать свое дерьмо внутри себя, не вываливать его на всеобщее обозрение.
И что из того, что в мыслях Макс всегда относился к пассажирам не самым лучшим образом? Наружу-то это не лезло. Не лезло!
Чертовы наблюдатели! Все испоганили, а теперь вот и начали прятаться.
Они старательно не попадались на глаза экипажу. Кто-то из Наблюдателей заходил перед приемом пищи в столовую и забирал порции. Ели эти упыри в своей лаборатории, которая раньше была кают-компанией.
Жрали и рассматривали своих рыбок и членов экипажа. Тоже, наверное, рыбок. Если вдуматься.
Это тоже злило Макса. Мысль, что он тоже подопытное животное, вызывала раздражение и желание что-нибудь разнести вдребезги. Так, чтобы со звоном, осколками, можно даже брызгами и клочьями.
Прошла неделя.
Парни старательно не вспоминали последнего теста. Просто не вспоминали — и все. Они даже наблюдателей не вспоминали. Словно тех и не было на борту. Столкнувшись случайно, отводили в сторону взгляд и шли себе дальше по своим делам.
Наблюдателей это, похоже, устраивало не меньше, чем членов экипажей. Если раньше они дежурили возле своей аппаратуры посменно, то к концу недели пребывали в лаборатории безвылазно.
Холек обратил внимание на это, предположил, что у наблюдателей что-то там не ладится, но ему тут же сказали, что это их собственное собачье дело, специфические проблемы, и вообще, возможно, у них сейчас время особо пристального наблюдения за аквариумом. Обычно спокойный Джафаров высказал настолько затейливое пожелание по поводу личной, специфической и сугубо наблюдательской интимной жизни, что Синицкий молча встал и пожал Мусе руку. Под аплодисменты присутствовавших.
Еще через неделю в столовую вошел Стоян.
На него, естественно, внимания не обратили.
— Приятного аппетита, — сказал Стоян.
— А я ей и говорю, — как ни в чем не бывало продолжил Стокман. — Можно, конечно, окрутиться и до рейса, но тогда получится нечестно. Я-то по определению не смогу тебе изменить. А ты…
— А она? — спросил Холек.
— А она сказала, что любит меня, будет ждать и все такое. Заплакала, ясное дело, — Стокман выгреб из тарелки остатки еды и облизал ложку. — Вот чего мне не будет хватать на пенсии, так это вкусной и полезной еды из корабельного рациона. Сами подумайте, ну разве может сравниться с этим какой-нибудь кусок жареной говядины? А?
— Такой с кровью? — уточнил Макс. — И хрустящей корочкой?
— С дымком от барбекю да под ледяное пивко? — подхватил Холек. — Не может. Это ж только для печени сколько ущерба! Понимаете, парни, в жареном мясе столько холестерина! Склероз, ожирение, инсульт с инфарктом…
— То ли дело у нас… — Макс перевернул над тарелкой полную ложку.
Содержимое, вязкая мутно-зеленая жижа, стало формироваться в огромную каплю.
— Командир, мне нужно с вами поговорить, — сказал Стоян.
«Ляп!» — сказала похлебка.
— И еще куриные крылышки по-мексикански, — мечтательно протянул Стокман. — С перчиком, прожаренные. Жир так и капает с них… Какой ужас!
— Командир, — сказал Стоян. — Мне нужна помощь.
— Хотите об этом поговорить? — спросил Макс. — Тогда вам к доктору. Он у нас большой специалист по вопросам психологии. Психоанализа, конечно, не проведет, но клизму так поставит, что вы забудете обо всем, кроме нужника. Помню, в позапрошлом рейсе…
Стоян смотрел на Хофмана. Смотрел так, будто никого, кроме них двоих, в столовой не было.
Хофман медленно вынул изо рта пустую курительную трубку.
— Запишитесь на прием, — медленно сказал командир и сунул трубку обратно в рот.
Задумчиво погрыз мундштук, снова вынул трубку и вальяжным тоном никуда не спешащего человека добавил:
— На следующей неделе у меня, возможно, найдется время.
Трубка вернулась на место.
На лице Стояна дернулись желваки, но он сдержался. Макс, Холек и Стокман выдохнули одновременно даже с некоторым разочарованием.
— Хорошо, — сказал Стоян. — Я сейчас вернусь.
И вышел.
— Кто знает, у него случайно нет с собой какого-нибудь ствола? — с самым меланхоличным видом поинтересовался Макс. — А то ведь сейчас вернется с пушкой.
— Или позовет своих парней для физического воздействия, — предположил Стокман и принялся массировать кулак правой руки. — Мне всегда в полете не хватало возможности набить рожу ближнему своему.
— Кэп, — спросил Макс. — А если он полезет в драку, это будет считаться бунтом на корабле? Ты сможешь достать свой шикарный пистолет и пристрелить кого-нибудь из пиратов? Нет, лучше бы, конечно, повесить, но за неимением лучшего сойдет и…
Стоян вернулся и молча положил на стол инфоблок.
— Оп-па, — сказал Стокман. — А как же драка?
— У меня вышло из строя оборудование, — снова Стоян смотрел только на капитана. — Что-то в корабельных коммуникациях. Котов и Стефенсон не смогли найти дефект. А нам срочно нужно…
— Илья, — Хофман невозмутимо повторил процедуру с выниманием трубки изо рта. — Когда у вас плановая проверка?
— Вообще-то, плановую я закончил две с половиной недели назад. Теперь по регламенту могу спокойно реагировать только на текущие поломки.
— И?
— Наше оборудование, — Капустин выделил «наше», — работает идеально. И-де-аль-но!
Капустин даже языком щелкнул, демонстрируя, насколько хорошо работает вверенное ему оборудование.
— Значит, — медленно, со вкусом произнес Хофман, — всем остальным придется ждать до следующей профилактики. А это у нас…
— Перед обратным стартом, — закончил Капустин. — Тут осталось всего ничего. К тому же, если я не ошибаюсь, экипаж не имеет права даже прикасаться к имуществу группы наблюдателей из Корпуса колонизации при Организации объединенных наций. Мне потом нужно писать объяснения или, не дай бог, задним числом оформлять доступ к особо секретным материалам.
Стоян протянул руку к инфоблоку.
— Так вы хотите записать? — обрадовался Капустин. — Давайте, я могу повторить слово в слово. Врубайте на три-четыре. Как включите — махните рукой.
Рука Стояна замерла в сантиметре от инфоблока.
— Смелее! — подбодрил наблюдателя Макс. — Вы же все равно за нами подглядываете? Продолжайте.
Стоян взял свободный стул и сел на него верхом.
— О-о… Я, пожалуй, пойду, — сказал Стокман, провел рукой по своим бороде и усам, словно проверяя их наличие, и встал.
— Сядь, — негромко приказал Стоян.
Ральф удивленно посмотрел на него.
— Я же сказал — сядь! — повысил голос наблюдатель.
— Сядь, — не вынимая трубки изо рта, сказал Хофман. — Если просит такой уважаемый человек. Человек же просит?
— Да. Я прошу вас задержаться, — чуть помедлив, кивнул Стоян.
— Ну, если командир приказал… — Ральф развел руками, улыбнулся и сел на свой стул. — Послушаю. У нас так мало развлечений.
— У вас — пять минут, — Хофман достал из кармана золотой брегет и открыл крышку. — Четыре минуты пятьдесят секунд.
— Вчера у нас вышла из строя связь с «Ковчегом», — Стоян положил руку на стол возле инфоблока. — Вырубились все мониторы. Даже на ваши мониторы изображение с камер слежения не поступает. Мы проверили. Котов предположил, что проблема или в кабеле, или в подключении. Но доступа к корабельному оборудованию мы не имеем…
— Ясно дело, — широко улыбнулся Капустин. — Пассажиры доступа к нему иметь и не могут. В самом крайнем случае они могут подежурить у пультов в режиме безрукого наблюдателя. Заметив изменение в показаниях или услышав сигнал неисправности, безрукий наблюдатель должен продублировать его голосом. Убрав подальше еще и ноги…
Стоян терпеливо дождался конца монолога Ильи и включил инфоблок.
Над столом возник шар голопроекции.
Площадка для волейбола.
На ней необычно людно, толпа человек в полтораста стоит возле натянутой сетки. Звука, естественно, нет, но видно, что люди молчат. Посреди площадки — свободное место. Дощатый круг.
Посреди круга лежит человек. Девушка, если судить по остаткам одежды. А судить можно только по ним, потому что по остаткам тела что-либо разобрать нельзя — кровь, разодранная в клочья плоть. Из алого месива выглядывают белые кости. Обломки белых костей. Кажется, ребра. Головы нет.
Пол залит кровью. Кровавая дорожка тянется от тела в сторону, к выходу из зала. Люди стоят так, чтобы не затоптать этой дорожки.
— Это что? — спросил Макс.
— Это — вторая смерть за два дня, — холодным тоном произнес Стоян. — Вот — первая.
Картинка в голопроекции сменилась.
Теперь люди толпились возле обезглавленного мужского тела. Труп сидел на земле, прислонившись спиной к стволу дерева. На коленях лежала сломанная ветка.
— Оранжерея на пятом уровне, — сказал Стоян. — Насколько мы поняли — еще трое считались пропавшими без вести. И считаются.
— Может, это они и… — Стокман хлопнул ладонью по столу. — Такое бывает, знаете ли… Пять лет назад, если кто помнит, на «Дозоре» второй пилот стал коллекционировать тела.
— Трое пропавших — две девочки, восьми и десяти лет, и мальчик — пяти. Они ушли погулять и не вернулись. Матери поначалу не переполошились, думали, что те остались ночевать у кого-то из знакомых. Такое бывало раньше. Безопасность, знаете ли, расслабляет…
— А вы бы тропинки сделали поу  же да подняли бы их повыше. И без перил, — не сдержался Макс. — И кондицию бы поддержали и расслабиться бы не дали.
— Да, — невозмутимо кивнул наблюдатель. — Мы этого не учли. К сожалению. Но сейчас об этом говорить несколько поздно… Нам нужно восстановить наблюдение.
— Зачем? — спросил Хофман. — Насколько я знаю с ваших же слов, никто не может связаться с колонистами, ни мы, ни вы. Наблюдение одностороннее и без звука. Или я чего-то не знаю?
— Нет, все верно. Но нам нужно знать, что произошло, — Стоян нервно потер щеку, но спохватился и убрал руку под стол. — Не исключено, что сейчас в «Ковчеге»…
Люди в голопроекции продолжали обыскивать заросли и кустарник вокруг тела. Потом все разом повернули головы в одну сторону, видно, на крик. Молодой парень поднял из высокой травы голову. Кожа с оторванной головы свисала клочьями.
— Я пойду займусь, — сказал Капустин. — И заберу Синицкого. Мне бы еще Джафарова, он неплохо разбирается в системах коммуникации.
— Макс, смени Мусу. Я тоже подключаюсь к ремонту. Вторым с тобой будет…
— Я пошлю Флейшмана, — предложил Стоян, поднимаясь со стула.
— Хорошо. Доктор, вы приберите тут и тоже выдвигайтесь к нам на помощь. Не исключено, что понадобится грубая физическая сила, — Хофман спрятал трубку в карман и встал из-за стола. — По местам!
До рубки Макс бежал. И что-то такое было на его лице, такое, что увидевшие его Бронислав и Джафаров вскочили с кресел.
— К Хофману. Оба, — задыхаясь, будто пробежал не каких-то пятьдесят метров, а полноценную марафонскую дистанцию, Макс рухнул в кресло первого пилота. — Давайте быстрее…
— Что случилось? — спросил Синицкий. — Пожар-эпидемия-катастрофа?
— Да бегом! — прикрикнул Макс. — Там, на «Ковчеге»…
Дверь за парнями закрылась.
Фу, Макс выдохнул и закрыл глаза.
И чего, собственно, он запсиховал? Какого, спрашивается, черта? Никак не привыкнет к тому, что теперь отвечает не за все происходящее на борту. Те, в «Ковчеге», до которых всего-то пара-тройка километров, с тем же успехом могут находиться и в другой галактике. Максимум, что может сейчас экипаж, — это сопереживать и наблюдать. Наблюдать и сопереживать. Нет, наблюдатели еще могут вести записи и делать выводы. С последующими мерами по предупреждению и недопущению.
А ведь Макс раньше водил корабли. Не дежурил перед пультом, в том самом проклятом режиме безрукого наблюдателя, а пилотировал. Его потому так и называли — пилот. У него же двадцать с лишним атмосферных посадок, из них восемь — на необорудованную площадку. Он же взял приз по индивидуальному пилотированию. Он же вместе с экипажем гасил реактор на «Ковше-пять». И лежал в клинике потом полгода. Он же…
Да произойди все это кровавое безумие на обычном корабле, Макс, во-первых, узнал бы это не от психующего наблюдателя и не через сутки после происшествия. Да какие, на хрен, сутки!
Макс врезал кулаком по пульту.
Трое суток не хотите?
Они же только после того, как полетела система, обратились за помощью, эти гребаные наблюдатели. Дети пропали? Да там мать наверняка искала. И в файлах колонистов это наверняка было отражено. Наблюдатели ведь читают файлы. Не могут не читать. Пусть они ничего сами не пишут своим рыбкам — какой аквариумист станет переписываться со своими подопечными? — но читают, наверняка читают и контролируют. То есть три дня. Дети, потом тот мужчина возле дерева, потом девчонка на площадке… И только после того, как кино закончилось, они стали принимать меры.
И еще раз — твою мать!
Меры они принимали! Не подняли кэпа среди ночи, не влетели в душевую во время утреннего туалета экипажа. Начальник группы наблюдателей вальяжно пришел к экипажу и, не торопясь, стал доводить до их сведения…
Если бы они не устроили ему теплую встречу в смеси с истерикой, то он бы так и не сказал, зачем нужна помощь экипажа. Не сказал бы.
С этой ухоженной сволочи сталось бы.
Он же не забыл побриться и тщательно причесаться, перед тем как идти в столовую, вдруг вспомнил Макс. От него разило лосьоном после бриться. Его никак не тронуло то, что произошло в «Ковчеге». Никак не тронуло. Так, легкое недовольство. Легчайшее.
Он и в столовую поначалу не взял инфоблок. Думал, что сможет и так все решить.
Макс с удивлением посмотрел на свою руку — костяшки кровоточили. На пульте осталось кровавое пятно. Не такое яркое, конечно, как на волейбольной площадке.
Эта девчонка… убитая. Это вполне могла быть та самая, за которой он регулярно наблюдал. Она тоже носила яркую курточку. Макс попытался вспомнить, какого цвета была курточка у той самой фемины, но не смог. На убитой… На остатках ее тела курточка была глубокого синего цвета.
Яркое сочетание — голубое с кроваво-красным.
Кровь все еще не загустела, подумал Макс. Люди стояли вокруг тела, а кровь все еще была яркой. Нашли труп почти сразу после убийства? И как разминулись с убийцей?
«Ковчег» — штука здоровенная, но залитый кровью человек, бегущий по переходам и коридорам, непременно привлек бы внимание. И обязательно с кем-нибудь столкнулся бы.
— Можно? — прозвучало от двери.
— Входи, — не оборачиваясь, ответил Макс.
Пусть это милейший Марк Флейшман, самый симпатичный человек в Галактике. Но он, сука, наблюдатель. И он вместе со всеми рассматривал тело убитого, делал пометки, высказывал предположения…
Скрипнуло кресло вахтенного инженера.
— Вам не говорили, сколько времени может уйти на ремонт? — спросил Флейшман.
— Не говорили.
— Так нехорошо получилось. — Флейшман вздохнул.
— Угу, пять погибших…
— И это тоже, — Макс удивленно оглянулся на Флейшмана. — Нет, я согласен, убитые — это плохо. Но то, что мы не можем наблюдать…
— То есть то, что есть пять трупов, — это всего лишь плохо, а то, что вы не можете наблюдать…
— Простите, Макс, а чего вы хотели? — Флейшман посмотрел на Капустина поверх очков. — Мы все можем действовать только в рамках существующих условий. В любом другом месте мы все действовали бы иначе…
— Но ведь это ваш Стоян принял участие в конструировании этого места. Не любого другого, а этого!
— И я тоже принимал участие в проектировании. А Котов — один из разработчиков инструкций и правил для этого полета. А Стефенсон наблюдал за этими колонистами еще с начала подготовительного этапа. Вы разве не в курсе, что группа формировалась за три года до полета, год проходила тесты и тренинги, а еще два года шло формирование внутренних связей, структуры управления, определение лидеров группы. На Земле, но в изоляции, на острове. Там нет случайных людей, Макс! Мы сделали все возможное, чтобы колонисты не тратили время на внутренние разборки в полете и по прибытии. Им же придется жить общиной. Коммуной, я бы сказал. Денег у них нет и не будет в ближайшее время. У них будет возможность вести натуральное хозяйство с применением высоких технологий. И только от них зависит — зацепятся они за планету или нет. И если зацепятся, то на каком уровне? Скатятся до рабовладельческого строя или смогут наладить обоюдовыгодное сотрудничество с Землей? — Душка Марк говорил своим бархатным голосом ровно, строил фразы без нажима, но с безусловными логическими ударениями, точно и недвусмысленно. — Они, колонисты, прекрасно знали, что с момента старта их никто не будет опекать. Они прекрасно знали, что с момента старта будут сами определять отношения внутри группы и сами расхлебывать последствия. В конце концов, когда они попадут на место, им там наверняка никто не поможет. Не поможет, Макс!
— Да, на месте, но сейчас…
— А что сейчас? — искренне удивился Флейшман. — Чем «сейчас» отличается от «скоро»? Вы все еще не можете избавиться от комплекса ответственности. Макс, вы еще не поняли, что времена, когда командир приветствовал вас на борту корабля и желал счастливого пути, прошли. Прошли. У нас ни времени, ни надобности устраивать менуэты. У нас есть необходимость засевать космос.
— Зарыбливать озера, — сказал Макс.
— Да, если хотите, зарыбливать. Не растить экзотических рыбок в искусственном климате, с подсветкой и аэрацией… Выращивать в промышленных масштабах. И найти способ перебрасывать на другие планеты быстро и дешево. Дешево и быстро. Идет перенаселение Земли. И десять тысяч в корабле — это даже не смешно. Десять тысяч — это даже не перекрывает суточного прироста населения на Земле. Да и не в этом дело, Макс…
— А в чем?
— Скажите, десять тысяч человек на планету — это много или мало? С точки зрения генетики, например?
— Не знаю, я пилот, а не…
— В нашем случае все не так плохо. При подготовке мы принимали во внимание различия в генотипе, подбирали из возможных вариантов максимально далекие. Но так не может продолжаться вечно. Не может! Значит, десять тысяч — это мало. Значит, нужно гнать… экспортировать гораздо большими объемами. Один Тоннель за один раз ограничивает количество транспортов одним кораблем.
— Послать следом…
— Да, естественно, но вторая группа прибудет, как в нашем случае, через два года. Вы никогда не интересовались, почему в той же Америке переселенцы располагались не в одной колонии, а каждый раз создавали новую, которые потом превратились в штаты?
Макс не ответил.
— Прилетевшие следом, приплывшие следом, пришедшие следом — явились на уже готовое. Так решат те, кто прибыл раньше. Если же новые смогут спасти старых от какой-нибудь проблемы, то начнут думать, что главные — именно они. И что те, первые, в благодарность должны им предоставить как минимум равные права. И не будет никого, кто сможет заставить всех быть вместе. Что произойдет в этом случае? Нет, Макс, вы не отмалчивайтесь, вы ответьте.
— Вы намекаете на войну?
— С вероятностью в семьдесят процентов. Это еще довольно заниженный показатель. Тридцать процентов мира — это в случае идеального течения конфликта. Идеального.
— Макс, — голос командира в динамике прозвучал неожиданно громко, Макс вздрогнул. — Мы нашли проблему. Понадобится около часа. Потом вахтенные вернутся…
— Ничего, я уж посижу вахту до конца. И перейду на свою, — ответил Макс.
— Я тоже, — добавил Флейшман.
— Лады, — динамик щелкнул.
— Еще час, — сказал Флейшман.
— Думаете, еще кто-то погиб?
— Возможно.
— Черт…
— Да что вы дергаетесь, Макс? Нас всех здесь одиннадцать человек. А там, на «Ковчеге», — десять тысяч. Вы серьезно полагаете, что сможете что-то добавить? Реально добавить к расстановке сил? Имейте, кстати, в виду, что колонисты имеют подготовку в вопросах выживания. А вы? Нет, то, что вы сдавали спецкурс в Академии, конечно, делает вас не самым беспомощным человеком на свете, но… Они умеют справляться с проблемами. Поверьте. Умеют. И справятся.
Наверное, он прав, подумал Макс. Наверняка. Нужно смотреть на проблему с правильной точки зрения, и проблема перестанет быть неразрешимой. Действительно, их там десять тысяч…
Флейшман и в самом деле умница. Все так разложил по полочкам…
А кроме того, действительно ничего нельзя сделать.
— Макс, — на этот раз в динамике прозвучал голос Синицкого.
— Да.
— Там сейчас может появляться картинка… Переключись на третий канал.
— Есть, — Макс тронул сенсоры. — Перешел.
— Жди.
Экран был пуст. Ровный серый цвет.
Через минуту по экрану снизу вверх прошла радужная полоса. Появилась вторая, замерла посредине и стала расширяться, медленно-медленно. Снова сжалась в линию и снова стала расширяться.
— Есть, — сказал Макс громко, оглянулся на Флейшмана и повторил уже тише: — Есть. Картинка из бассейна. Но тут никого нет.
Ярко-голубая вода под светом искусственного солнца. Пустые шезлонги. Посреди бассейна плавает мяч.
— Парни, там никого нет, — сказал Макс, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Пусто.
И везде пусто, мелькнула мысль. По всему «Ковчегу» — пусто. Или коридоры и отсеки завалены трупами. Десять тысяч окровавленных трупов.
— Посмотри другие камеры, — сказал Синицкий. — Попереключайся…
Макс вывел меню и выбрал надпись «Зал». Если случилось что-то действительно серьезное, то народ должен собраться на сходку.
В зале было людно. Все места были заняты, люди стояли в проходах, на сцене. Кто-то, какой-то мужчина средних лет, стоял на краю и что-то говорил, сопровождая свои слова решительными жестами правой руки, сжатой в кулак.
— Фу ты… — Макс откинулся на спинку кресла. — У них тут собрание. И, похоже, разговор идет напряженный.
— Лады, — ответил Синицкий. — Значит, картинка сейчас снова пропадет, но минут через десять все включится.
Экран погас.
— Похоже, — сказал Макс, — за прошлые сутки легче не стало. Люди не могут с таким напряжением обсуждать даже смерть близкого человека в течение почти сорока часов. Умер кто-то еще?
— Или они нашли убийцу и судят его, — возразил Марк. — Отсюда и напряжение.
— Боюсь, что убийцу до суда не довели бы, — Макс хотел оглянуться, но не стал, посмотрел на темное отражение наблюдателя в погасшем экране. — Не знаю, какие нервы нужно иметь, чтобы довести человека, совершившего такое, живым до суда. И, кроме того, у них же нет тюрьмы. Нет полиции и армии. Есть вооруженный народ. И это значит, что будет патриархальный суд или суд Линча. Что в данном случае одно и то же. Кстати, о вооруженном народе — у них там есть оружие?
— Непосредственно у колонистов? Сейчас? Однозначно — нет. Имеется пневматика и симуляторы для отработки навыков. Собственно оружие находится в контейнерах, доступ к которым из корабля невозможен. Там же тяжелая строительная техника, взрывчатые материалы, лаборатории, мастерские и прочее, прочее, прочее… Корабль выходит на орбиту, на планету уходят автоматические капсулы. Пятьдесят капсул с колонистами и более двухсот — с оборудованием. Сами капсулы потом могут быть дооборудованы в планетолеты или использоваться в качестве временного жилья. Есть еще вопросы по поводу высадки?
— Нет. Есть. Зачем дети? Я все хотел спросить — почему дети и старики?
— Стариков нет, все колонисты находятся в репродуктивном возрасте, — быстро возразил Флейшман.
— Хорошо, почему дети? Это разве нормально — высаживать на ненаселенную планету грудных детей?
— И беременных женщин.
— И беременных женщин, — повторил Макс. — Как-то это не соотносится с романтикой звездной экспансии.
— Это вы о перестрелках с жукоидами, борьбе с живой протоплазмой и схватках с полуразумными слизнями? Так это — в кино. И в книгах. Вы разве не обратили внимания, что общая концепция рекламы изменена? Космос — наш дом. Красиво звучит. В рекламном ролике Корпуса, где корабль опускается на зеленую планету, прямо на берегу реки, из него выходит обычная семья: папа, мама и двое детей-погодков, мальчик и девочка. Долго спорили, но потом все-таки решили, и мама выходит беременная. Красивая картинка, вы напрасно не смотрели. Это, так сказать, внешняя причина, субъективная. А внутренняя… Если в системе образуется демографический разрыв, отсутствует одна из возрастных групп, то неизбежно произойдет изменение в социальной структуре. Можно было бы отправить только двадцатипятилетних атлетов, которые стали бы покорять новый мир, одновременно плодясь и размножаясь, но как бы выглядело это общество лет через тридцать? Разрыв между поколениями в двадцать лет, неумение строить отношения со стариками, даже просто неприятие стариков. Как один из неприятных вариантов. И еще…
Экран снова включился, и Флейшман замолчал на середине фразы.
Собрание в зале продолжалось. Макс присмотрелся — подсудимого в зале, похоже, не было. У двоих или троих, насколько заметил Макс, руки были испачканы в крови. И одежду тоже покрывали бурые пятна. Окровавленных никто не держал за руки, они не были связаны. Один даже что-то выкрикивал время от времени, взмахивая рукой.
— Похоже, это все-таки не суд, — пробормотал Флейшман.
— Похоже, — кивнул Макс. — Куда еще глянем?
— Вообще-то, экипажу нельзя пользоваться системой наблюдения, — сказал Флейшман. — Тем более в особых случаях. Как вот в этом. И я хочу вас попросить…
Макс развернул кресло и прищурился:
— Что ты сказал?
— Я сказал, что вынужден просить вас…
— Да я тебе… — Макс задохнулся, пытаясь придумать, что именно и куда. — Вы же сами пришли за помощью.
— За помощью, — кивнул Марк Флейшман, самый милый человек в обитаемой Галактике. — А сейчас я прошу…
— Пошел ты, — Макс потянулся к сенсору.
— Я вынужден напомнить пункт пять Инструкции, — холодным тоном произнес Флейшман.
Даже не произнес — процедил сквозь зубы. И это было настолько странно, что Макс засмеялся.
— Ты с ума сошел, Марк? Ты серьезно полагаешь, что вы теперь сможете все это замять? Отстранить нас от проблемы?
— Я уже отстранил, — сказал Флейшман, и Макс вдруг удивился, как они могли считать такого неприятного человека с холодным и жестким взглядом милым и обаятельным чудаком. — И прошу не вынуждать меня…
Макс хмыкнул и прикоснулся к сенсору.
И закричал — боль скрутила его тело в тугой узел, одним движением выдавила из легких воздух и приложила лицом о пульт.
Даже закричать не получилось — воздух вылетел с хеканьем и стоном, а обратно в легкие идти отказался. Макс рыбой бился в кресле, сползал на пол, а Марк спокойно наблюдал за ним, разрядник, впрочем, в карман не убирая.
— Понимаете, Макс, вам придется смириться с тем, что Корпус колонизации оставит свои секреты при себе. Вам же лучше этого не знать. Идет реклама колонизации, уже поданы миллионы заявок. Миллионы. И мы не просто так отправились в этот полет. И не просто так отслеживаем каждый шаг колонистов. Мы готовим видеоматериалы, отчет о первом полете первого корабля класса «Ковчег». И лучше всего будет вам не лезть дальше. Вам же будет проще молчать по возвращении домой. Пока — пока! — вас ожидает легкая работа с высоким окладом, премия и много еще чего вкусного. Сошедший с ума колонист — это не катастрофа для всей программы, но реальное для нее затруднение.
Макс сполз на пол, попытался удержаться за кресло руками, но скрюченные пальцы скользнули по обшивке, и Макс с размаху упал лицом на пол, успев только повернуть голову в сторону. Хорошо, что покрытие — мягкое. Хорошо.
Макс захрипел и перевернулся на бок.
Марк с легкой брезгливостью на лице наблюдал за ним.
— С-сволочь… — выдохнул Макс. — Я же встану…
— Вы разве не в курсе, что все происходящее на борту записывается? Я потребовал от вас выполнять инструкцию. Несколько раз потребовал, между прочим. И только после вашего отказа и даже угрозы применил нелетальное оружие. Табельное, между прочим, оружие. Так что если вы после того, как сможете владеть своими конечностями, захотите начать разборку — по возвращении вас будет ожидать не уютное кресло и денежный счет, а нечто значительно хуже. Значительно… — Флейшман достал из кармана инфоблок. — Влад? Захвати с собой Стефенсона и зайдите в рубку…
— Он все-таки не послушался с первого раза? — спросил Котов.
— Не послушался. С тебя — бутылка.
— С тобой даже неинтересно, — засмеялся Котов. — Жди, мы сейчас придем.
И они пришли через пять минут.
Макс уже даже начал шевелить пальцами рук, но все еще не мог вытереть со щеки слезу. Выступившую от боли, напомнил себе Макс. От адской боли, а не от детской обиды и бессилия.
Урод ведь прав. Полностью прав. И Максу, как и всему экипажу, не останется ничего, как терпеть унижение до самой Земли. И надеяться, что там, на Земле, их не накажут, а выдадут обещанные блага. И выдадут, точно. Им нужно будет делать хорошую мину при плохой игре.
Макса взяли под руки и потащили по коридору, лицом вниз. Он даже не смог поднять голову, так и висел на руках наблюдателей, а ноги волочились где-то сзади.
Терпеть-терпеть-терпеть-терпеть… билось в мозгу. Он вытерпит. Он сможет.
Его занесли в каюту и положили на койку, перевернули на спину.
Котов наклонился к нему и похлопал по щеке:
— Ты расслабься, Максик. Ваше время прошло. Этот полет станет еще и последним, когда на борту корабля будет экипаж. Уже высадка будет производиться без участия человека. Знаешь почему? Потому, что человек — слабое звено всякой схемы. Ты участвуешь в испытании первого завода-автомата по производству чистой экспансии человека в космос. Стюардессы и дебилы-капитаны в опереточных мундирчиках, желающие пассажирам приятного полета, останутся только на внутренних рейсах. Ну а таких, как ты, героев-первопроходцев, ожидает Разведывательный флот Корпуса колонизации. Но что-то мне подсказывает, что ты воспользуешься удобным случаем и уволишься с почетом и выгодой. Отдыхай, Макс, отдыхай.
И наблюдатели вышли.
Минут через сорок боль немного отступила. И пришли парни — все, на вахте не осталось никого.
— Сказали, что обойдутся без нас, — пояснил Синицкий. — Понятно?
— Мне предъявили распоряжение Центра о том, что в качестве эксперимента я должен передать контроль за рейсом лично старшему группы наблюдателей, — сказал Хофман, вертя в руках трубку. — До высадки колонистов.
— Я вообще-то могу пойти и вырубить систему, — мрачно изрек Капустин. — И пусть они…
— Нанесение умышленного вреда имуществу Корпуса, — заунывным голосом процитировал Джафаров. — Срыв особо ценного эксперимента. И…
— И еще они наверняка пишут наши разговоры, — сказал Ральф. — Знаю я такие штучки. А потом каждое слово… Ты чего?
Стокман перевел недоуменный взгляд с кукиша, сложенного Синицким, на его лицо.
— Охренел?
— Сам ты — охренел. От охренела слышу! — довольная улыбка расползлась по лицу техника. — Тутошний жучок я еще на прошлой неделе нашел и извлек. И ежедневно проверял его отсутствие. Так что здесь остался последний островок свободы на много-много парсеков вокруг. И информации, между прочим.
Синицкий извлек из шкафчика свой комп и включил.
— Напоминаю всем заинтересованным лицам, — Синицкий многозначительно поднял указательный палец, — что контрольный компьютер техника имеет приоритетный доступ в любую систему корабля, как базовую, так и временную. И, что самое главное, для противодействия возможным хакерским атакам или шпионским проникновениям и на фантастический случай одушевления бортового компьютера с попыткой захвата им управления кораблем доступ этот не может быть выявлен и блокирован. Так что мы, конечно, ничего не можем сделать, но можем все видеть. На это, кстати, запрета в инструкции нет.
— Они вот придут с шокером и заставят… — вздохнул Капустин.
— Не заставят. Они могут действовать только в рамках той самой инструкции, как и мы, — сказал Хофман. — Наблюдение за экипажем в жилых отсеках — запрещено. Они даже за колонистами в спальнях не наблюдают…
— Или говорят, что не наблюдают, — Бронислав повернул экран компа к экипажу. — Вот, пожалуйста, панель управления камер в запретных зонах. Офигенный список. Тут и душевые, и ванные, и туалеты — все. И все, как я понимаю, пишется.
— И это у нас тут, в бортовом компьютере? — удивился Холек.
— Это в компьютере на «Ковчеге». Доступ туда только через комп в лаборатории. Но вы не стесняйтесь, господа! Нас все равно никто не может поймать. А мы…
В каюте было тесно. Теперь стало еще и шумно, парни смеялись и хлопали друг друга по спинам и плечам. Даже Макс смог приподняться и дотронуться до плеча Синицкого.
Ничего такого знаменательного не произошло. И ничего не изменилось в ситуации на борту, но, черт возьми, как было приятно осознавать, что их не окончательно прижали к стене. Что они не сдались, а вполне могут…
— Слушай, получается, что записи всего хранятся в компьютере «Ковчега»? — уточнил Хофман.
— Точно так! — отрапортовал Синицкий.
— И мы можем найти запись последнего происшествия?
— Можем, наверное, если поищем… — несколько менее уверенно сказал Бронислав. — Там, правда, столько камер, столько помещений, что мы можем просто тупо не найти…
— Значит, так, — Макс откашлялся и порадовался, что болевые ощущения перешли из категории «очень больно» в категорию «просто больно». — Час назад в зале для собраний и дискотек проходили дебаты… Я видел.
— И?
— Среди людей были двое или трое со следами крови на руках и одежде… Если ты их найдешь и отследишь их перемещения до собрания, то наверняка найдем и труп…
— А если мы посмотрим дальше, то неизбежно найдем и убийцу, — закончил Стокман. — Блестящая идея.
— Ну… — Холек покачал с сомнением головой. — Мы найдем убийцу. Дальше? Станем, как дети в кинотеатре, кричать: «Осторожно, убийца вон тот, в шляпе»?
— Давайте мы вначале убийцу найдем, — предложил Муса, — а уж потом… Ты, Броник, кстати, копируешь все?
— Все у меня не вместится, но наиболее интересные моменты я, естественно, сохраню на память. Поехали! — скомандовал сам себе Синицкий.
Вначале он нашел собрание. Оказалось, что оно продолжалось почти два часа. Потом, наблюдая за теми парнями, что были в крови, Бронислав вышел к рекреации по дороге к столовой.
— Твою… — вырвалось у него, когда на мониторе появилось тело.
То, что от тела осталось. На этот раз это была женщина. Голова и верхняя половина туловища сохранились почти нетронутыми, а вот ниже груди все было порвано и изломано.
— Не знаю, как кому, но мне кажется, что вопрос тут не в том, кто это сделал, — Холек громко сглотнул и отвернулся к стене. — Я не могу понять — как и чем он это сделал. Как и чем. Там же кровь даже не запеклась. То есть — все произошло буквально за несколько минут до обнаружения тела.
— За несколько минут, — прошептал Синицкий, колдуя над компом. — Всего несколько минут. Скажем — за двадцать.
Труп и люди в коридоре исчезли.
— Пусто, — констатировал Капустин.
Появилось несколько человек, три женщины и мужчина. Макс глянул на индикатор времени в углу экрана:
— Это дежурные. Идут готовить завтрак.
— Завтрак… — сказал Синицкий, — но ее среди дежурных нет… За пятнадцать минут до…
Коридор снова был пуст, Синицкий протянул руку, чтобы передвинуть картинку, но тут по лестнице в рекреацию спустилась женщина. Та самая.
— Сейчас, — выдохнул Макс. — Вот сейчас…
Они все ждали, что нападение произойдет. Они знали, что произойдет оно в следующую секунду, но не были готовы к тому, как это произошло.
Минуту они потрясенно смотрели на то, что происходило на экране.
— Останови, — попросил Стокман и попытался встать прямо с нижней койки.
И врезался головой в край верхней, схватился за голову и зашипел.
— Мне кто-нибудь объяснит, что произошло? — спросил Холек.
Раздался хруст — Хофман растерянно посмотрел на обломки трубки у себя в руках.
— Что это было? — повторил Холек.
— Повторить? — предложил Бронислав.
Никто не ответил, и техник запустил сцену нападения заново.
Тень вылетела откуда-то сверху, из-за камеры. Женщина не успела даже вскрикнуть — похоже, она умерла еще до того, как упала на пол. Удар когтей… или что там было у странного существа, рвавшего тело колонистки, рассек ее пополам.
— Что это за тварь? — ни к кому не обращаясь, спросил Капустин. — Что это за тварь?
Синицкий остановил картинку, приблизил изображение.
То, что убило женщину, было похоже одновременно и на крысу, и на кошку. Мощные передние лапы были вооружены громадными когтями, пасть непропорционально большой головы была утыкана зубами.
— Обратите внимание, — доктор ткнул пальцем в монитор. — Тут есть и резцы, мощные, как у грызунов, и клыки как у хищников. Я такого зверя никогда не видел.
— Да, это вам не убийца-маньяк… — протянул Стокман. — Это вам фантастический фильм о пришельцах. Где мы эту штуку могли подцепить?
— Из Тоннеля, — сказал Макс. — Пролезла сквозь шлюз.
— С ума сошел? — Стокман резко повернул голову к Максу, но увидел выражение на его лице и кивнул. — Понятно.
— Что понятно? — спросил Макс. — Ни хрена не понятно. Вернее, понятно, почему наблюдатели так засуетились. Совершенно понятно. Маньяк — это еще кое-как, это можно объяснить в руководстве Корпуса, принять меры и все такое. Но эта вот зараза, неизвестно откуда явившаяся в «Ковчег», это уже серьезно. Это ставит под угрозу не только наш полет, но и вообще все полеты через Тоннель. И если окажется, что эта тварь действительно обитает в Тоннеле… Или как-то может перемещаться через Тоннель, то вся программа колонизации летит на фиг. Не согласны?
Никто не ответил. Все смотрели на зверя, на его изображение в компьютере, а зверь продолжал отрывать кусок плоти от мертвого тела. Отрывал-отрывал-отрывал… Изображение замерло, но Максу казалось, что все продолжается, что плоть поддается громадным зубам твари, медленно, но неизбежно. Лопаются волокна, разрываются сосуды, один за другим. Медленно-медленно…
Макс тряхнул головой.
— А не поговорить ли нам с наблюдателями? — спросил Стокман. — Нас семеро, если что.
— У них шокер, — напомнил Холек. — Хотя я могу смотаться в медотсек и взять дистанционный инъектор. У меня есть несколько доз транквилизаторов.
— А если у них есть что-то посильнее?
— Они не будут драться, — тихо сказал Хофман. — Инструкция им этого не позволит. Нам стало известно, что пассажиры подвергаются угрозе. Стало известно?
— Стало, — кивнул Капустин, и Джафаров тоже кивнул.
— Мы обязаны принять меры?
— Обязаны? — спросил Капустин.
— Обязаны-обязаны, — подтвердил Стокман. — Устава флота никто не отменял и не мог отменить, ни Корпус, ни наблюдатели. Устав — первичен. Все остальное — если не противоречит.
— Значит, обязаны, — удовлетворенно констатировал Капустин. — Слышал, Джафаров? Можешь доставать из шкафа свой кинжал. Будем резать гяуров на законных основаниях.
— Не будем, — сказал Хофман.
— Хорошо, Джафар, бери свой кинжал, не будем резать гяуров на законных основаниях. Кстати, я один помню о пистолетах, положенных по тому же уставу командиру и первому пилоту?
— Двое, — сказал Макс, свесился с койки, зашипев от боли, и достал из своего сейфа «барс» и два магазина.
— И это у тебя здесь было все время? — Синицкий опасливо посмотрел на оружие. — Даже когда я тебя клеем ночью вымазал?
— Нет, — спокойно ответил Макс. — После того случая я его сюда принес. Можем идти беседовать.
— Стоп, — Синицкий помахал пальцем. — Дайте мне еще несколько минут, я попытаюсь проследить за тварью. Должно же быть у нее место ночевки.
Ему понадобился почти час, чтобы найти гнездо.
Зверь скользил вдоль стен, пробирался выше камер слежения, исчезал в вентиляционных отверстиях и снова появлялся снаружи. Несколько раз он в сантиметрах проходил мимо людей, один раз чуть не столкнулся с мальчишкой лет десяти. Но не тронул.
— Странно, — сказал Холек.
— Что странно? — спросил Капустин.
— Ты не обратил внимания, что тварь ничего не съела, ни кусочка?
— Как это не съела?
— А вот так — убила, рвала, разбрасывала, но не ела.
— Странно…
— Не то слово…
— Вот, — провозгласил наконец Синицкий. — Седьмой уровень, двенадцатый сектор, за трубопроводом. Мы видим какие-то тряпки, видим нечто вроде объедков…
— Кости? — Капустин отодвинул техника и посмотрел на монитор.
— Нет, не кости… Сдается мне, что это тыква. Точно, — Синицкий увеличил картинку. — Тыква. Надкушена сбоку. И там еще виднеется парочка.
— Выходит, что зверь — вегетарианец?
— Выходит, что вскрытие покажет. — Хофман достал из-под куртки свой «барс», передернул затвор и сунул оружие за пояс. — И нечего на меня пялиться, я уже неделю с ним хожу. Предчувствие у меня было…
— А я мухлевал, когда играл с ним в карты, — Стокман потер ладони. — И даже не догадывался, насколько близко подошел к той самой черте…
— У тебя сейчас будет шанс, — пообещал Хофман. — Будет шанс, не волнуйся.
Но шанс не выпал.
Наблюдатели, увидев на пороге лаборатории экипаж в полном составе, напряглись, Флейшман встал с вращающегося стула, не вынимая из кармана руку, Стоян выдвинул ящик стола, а остальные растерянно на него посмотрели.
— Во-первых, — сказал командир корабля, — я принес с собой пистолет. Никто меня не проконсультирует, что это с ним? Патрон в патроннике, а на предохранитель поставить не получается.
Хофман достал пистолет и показал его наблюдателям.
Марк Флейшман побледнел и вытащил руку из кармана.
— А вы, господин начальник наблюдателей, у меня на ствол гляньте. — Макс поднял пистолет и прицелился в стену возле головы Стояна. — Вот спуск клинит и клинит. Вы человек бывалый, может, подскажете?
— Что вам нужно?
— Поговорить, — сказал Хофман. — Вы недавно показывали свой шокер моему первому пилоту, Марк. Не похвастаетесь? Смелее, я очень люблю такие штуки…
Флейшман достал из кармана шокер и бросил его через лабораторию Хофману, но Стокман поднял руку и перехватил оружие.
— Я так понимаю, что не в вашей руке оно не выстрелит? Я так и думал, — улыбнулся Ральф. — Я тогда поиграю и верну. А вы, Стоян, своей штукой не похвастаетесь? У вас же в столе лежит? И я так понимаю, что «барс»? Или вы, упаси бог, нарушили все возможные инструкции и взяли не одобренное для стрельбы на борту корабля оружие? Я, как пилот, обязан проверить. Что там у нас? «Барс», милый. Я и его подержу у себя. Недолго, до конца разговора. Не бледнейте, вам это не идет. К тому же «барс» стреляет только в руке законного владельца. Вот как и те, что у командира и первого пилота нашего лайнера. Да вы присаживайтесь, нечего тут ноги напрягать.
— Что это значит? — сев на вращающийся лабораторный стул, спросил Стоян. — Вы вламываетесь в лабораторию, угрожаете…
— Я не угрожаю, я хвастаюсь. И заодно проверяю ваше оружие, условия его хранения и надежность блокировки. Согласно инструкции и Уставу. А еще, согласно Уставу, я хочу с вами проконсультироваться по поводу наших пассажиров. Ты, Бронислав, все записываешь?
— Каждое слово и каждый жест, — подтвердил Синицкий. — У Стояна очень удачный ракурс — сверху вниз и в три четверти. Ему так очень идет. Выглядит почти человеком.
Хофман сел на стул, положив оружие на стол перед собой. Макс остался стоять, передвинувшись вдоль стены так, чтобы командир не закрывал наблюдателей. «Барс» он держал в опущенной руке, будто забыл о нем.
— Значит, при внеплановом тестировании информационных коммуникаций мой техник случайно — подчеркиваю — случайно натолкнулся на видеофайл из компьютера «Ковчега». Он вначале испугался, что попал в вашу секретную базу данных, но потом успокоился и понял, что это всего лишь корабельный архив видеонаблюдений.
Со своего места Макс хорошо видел, как меняется выражение лица Стояна. Но не он сейчас интересовал Макса, а Флейшман. После разговора в рубке стало понятно, что не вызывающе официальный Стоян главный в теплой компании наблюдателей, а вовсе даже милый Марк Флейшман.
И хоть Хофман обращался к официальному руководителю группы, решение все равно будет принимать Марк.
— Нам стало известно, — продолжил Хофман, — что причиной гибели колонистов является некий неизвестный нам зверь. Возникло предположение, что это животное имеет вообще неземное происхождение.
Котов хотел что-то сказать, кашлянул, но, поймав на себе взгляд Флейшмана, промолчал.
— Нам повезло, — с нажимом на «повезло» сказал Хофман, — повезло, и мы обнаружили место, где хищник спит. В результате все сводится к тому, как передать эту информацию на «Ковчег».
— Такой возможности как раз и нет, — быстро ответил Стоян.
Даже не быстро, а как-то торопливо, и торопливость эта неприятно резанула по слуху не только Макса, Флейшман тоже поморщился.
— Может, вместе мы что-нибудь придумаем?
— Вряд ли, если вы не умеете ходить сквозь стены и реакторы, — позволил себе легкую презрительную улыбку Стоян. — Мы уже разговаривали на эту тему. Думаете, мы сами не хотели бы помочь людям в «Ковчеге»? Но все так специально спроектировано. Специально. Так что инопланетные приключения начались для колонистов на два месяца раньше. Ничего не попишешь.
— Это ваш официальный ответ? — Хофман перевел взгляд на Флейшмана.
— Понимаете, Ян, — улыбнулся Флейшман. — Внешне, на первый взгляд, проблема выглядит действительно трудноразрешимой. Гибнут люди. Это правда. Более того, сегодня погибла девушка. Ее растерзали прямо на жилом уровне. Так что на сегодняшний день мы с сожалением констатируем семь смертей. Если принять во внимание, что трое детей погибли одновременно и, как я подозреваю, возле самого логова…
— Вы нашли запись, Марк? — спросил Хофман.
Щека Флейшмана чуть дернулась, еле заметно, если бы Макс не следил за ним с таким жадным вниманием, то и не заметил бы ее вовсе.
— Да, нашли, — чуть помедлив, ответил Флейшман. — Видимо, пошли тем же путем, что и вы. От жертвы к нападению, от нападения к логову. Потом выбрали запись, соответствующую времени исчезновения детей, и обнаружили, что девочки и мальчик играли в путешествия, заблудились и вышли прямо к логову. Зверь напал не раздумывая. Снова атаковал через сутки, и снова отдых на двадцать два часа…
— На двадцать два?
— Напоминаю, что колонисты уже живут по времени своей будущей родины. А там сутки — двадцать два часа пятнадцать минут. Так вот, через двадцать два часа тварь снова атакует. И снова пауза. Из чего мы можем сделать вывод, что хищнику достаточно одного тела в сутки.
— Этого мало? — не выдержал Макс.
— Это много, это очень много, — почти с настоящей болью в голосе произнес Флейшман, — но для десяти тысяч человек… Нам осталось всего семьдесят дней полета. Всего — семьдесят дней. Это значит, всего семьдесят погибших…
— Ты совсем охренел? — взорвался Стокман и пнул ногой стул, на котором сидел милашка Марк. — Всего семьдесят? Там же дети, женщины…
— Женщины и дети, — подтвердил Флейшман. — Но ответь мне, дорогой Ральф: а если бы эта тварь оказалась обитателем той самой планеты, название которой колонисты еще даже и не придумали? Если бы она стала нападать на них после посадки? И была бы не одна? Кто вступился бы за них? Кто за них вступится, если вдруг окажется, что первичное обследование планеты прозевало нечто этакое во флоре или фауне? Или не определило, что имеется в воде или воздухе пакость, что вызовет неизвестные болезни? Кто будет справляться? Кто будет сражаться за них, кроме них самих? И неизвестно, сколько там народу поляжет за право человечества расселяться среди звезд. А тут, тут мы совершенно точно знаем, что все ограничится только семью десятками людей. Это если они не найдут и не уничтожат хищника раньше. В конце концов, можно ведь организовать охрану. Передвигаться группами, в конце концов. Сократить передвижения вообще…
— Правда? — детским голосом спросил молчавший до этого Муса Джафаров, третий пилот и отец пяти сыновей и трех дочек. — А не вы ли спроектировали все так, что в жилом секторе вода в кранах и туалете — негодная для питья, обеззараживающая или еще какая, а в бассейнах — соленая, как в море? И что всякий раз нужно ходить кушать в столовые, в которых автоматика выдает только по одной порции на человека. Два километра туда и обратно. Вы же гоняете их, кондицию поддерживаете, забыли? Они не смогут перекрыть все. Они… Они должны будут ходить и водить детей. Вы это не забыли? Забыли?
Флейшман пожал плечами.
— Нам очень жаль, естественно, но что мы можем сделать? — вмешался Стоян. — И если бы могли что-то предпринять, помимо…
— Помимо чего? — осведомился Стокман.
— Помимо того, что мы включим эту информацию в отчет и передадим ее по возвращении на Землю в Корпус. И больше эта ошибка допущена не будет. Мы даже доставим тварь к Земле, и в карантине ее на «Ковчеге» найдут, препарируют и изучат. Чтобы в следующий раз…
— То есть, если бы была возможность, вы бы помогли? — Макс подошел к Ральфу и взял у него пистолет Стояна. — Я вас правильно понял?
— Да, конечно…
— Пошли, — сказал Макс. — Встали и пошли, господин Стоян.
— Ты чего, Максик? — Синицкий оторвался от своего компа и удивленно посмотрел на Коломийца. — Ты что задумал?
— Ничего я не задумал, — Макс поднес свой пистолет к лицу и снял с предохранителя. — Я об этом давно уже думал. Еще когда за девками в бассейне наблюдал. Мы, конечно, пассажиры, ничего не сможем сделать, если выйдет из строя генератор или реактор, не дай бог, но внешнюю антенну и проводку починить у нас ума и сил вполне хватит. А у меня еще хватит памяти в руках, чтобы на «мальке» добраться от нас к главному шлюзу. Я смогу захватить с собой даже господина Стояна, раз уж он оказался счастливым обладателем личного оружия. Повезло вам, Стоян, уж извините, не помню имени. Поохотимся…
— Я… Я не собираюсь…
— Придется, — сказал Хофман. — Во-первых, речь идет о спасении семи десятков жизней. Это перевесит любую инструкцию до тех пор, пока нанесенный вред будет меньше предотвращенного. Мы отправимся…
— Я и Стоян, — быстро сказал Макс. — Командир не может покинуть корабль во время полета, а оружие нельзя перепрограммировать, кроме как на Земле. Только я и господин почти совсем главный наблюдатель. Я бы захватил с собой еще и душку Флейшмана, но, боюсь, его шокер может не сработать на нервной системе неизвестного существа. Обидно, правда, Марк?
Флейшман отвел глаза.
— Побежали, Стоян, ствол я тебе отдам уже на «Ковчеге». И даже не на «Ковчеге», а перед логовом зверя. На всякий случай. Мы же не хотим, чтобы пистолет случайно выстрелил мне в спину. На охоте всякое бывает… Давай быстрее, пока эта тварь спит… Она же спит?
— Да, — откашлявшись, сказал Котов. — Я проверил все записи — она спит, пока не охотится. На охоту у нее уходит около часа. Последний раз она убила шесть часов назад.
— У нас еще море времени, мы точно успеем. — Макс взял Стояна за воротник и поднял со стула.
Тот не сопротивлялся, посмотрел на Флейшмана и на остальных, но те промолчали.
— Значит, Макс, смотри, — Синицкий бежал за Максом по коридору, пока тот шел к люку «малька», таща за собой Стояна. — Связи с «мальком» не будет, сам понимаешь, Тоннель. В «Ковчеге» мы тебя видеть будем, но не услышим, а ты так вообще ничего не услышишь и не увидишь. В тамошний компьютер я ничего сбросить для тебя не смогу, тут такого наворочено, что лучше на это и не рассчитывать…
— Понял, дальше. — Макс выпустил на минуту рукав Стояна, пока открывал люк, вводя свой код и снимая блокировку.
— Значит, насколько я знаю, камеры замаскированы под противопожарную сигнализацию. Это такие крупные полусферы матового пластика. Противоударного, но ты справишься.
— Справлюсь, — Макс отодвинул крышку люка, толкнул вперед Стояна и оглянулся на Бронислава: — Не тяни.
— Хорошо. Я смогу отсюда управлять камерами. Диафрагма шире — тире, сжалась — точка. Ты азбуку Морзе помнишь?
— А если бы не помнил, что бы мы делали? — усмехнулся Макс.
— Ладно, значит, я тебе передаю точками-тире, ты мне показываешь один палец — точка, два — тире. Или пишешь на бумажке. Вернешься сразу?
— Не знаю… А благодарные поклонницы?
— Ага, тогда свяжемся. Мы будем все время тебя держать в поле зрения. В случае чего контрольное место связи — в бассейне. Все понял?
— Все. В каком бассейне, их там десяток?
— В твоем любимом, мне Капустин все уши прожужжал. Что-то я тебе еще хотел сказать…
— Ни пуха ни пера? — спросил Макс.
— Да, удачи. — Синицкий подождал, пока Макс войдет в «малек», потом задвинул люк и заблокировал замок.
Подождал, пока индикатор на люке не изменил цвет с зеленого на красный.
— Удачи, — сказал Синицкий.
Все получилось.
Через час болтанки и рывков из стороны в сторону Макс ввел «малька» в шлюз грузового отсека. Из отсека по селектору связался с дежурным колонистом и потребовал, чтобы их впустили. Возникла заминка, никто из колонистов не был знаком с членами экипажа. Тут очень пригодилось то, что Стоян принимал участие в их подготовке. Его узнали и обрадовались.
У Макса возникло опасение, что тот вдруг возьмет и отчудит что-то этакое, но Стоян вел себя вполне прилично. За ними следили. Он не мог нарушить инструкций. Иначе был бы наказан по возвращении на Землю.
Старшим Совета Колонии оказался тот самый мужчина, которого Макс видел выступающим перед полным залом. И все мужик понял сразу. И сразу же начал действовать.
Оказывается, они начали изготавливать в мастерских арбалеты и пики, но успели сделать только с полсотни пик.
Было решено взять на охоту десяток добровольцев.
Десяток, повторил Макс, прекрасно понимая, что в сутолоке может подстрелить кого-нибудь из людей.
Он подробно объяснил, что ожидает их всех за трубопроводом на седьмом уровне. Описал, какая именно тварь там поселилась и что она может сделать с зазевавшимся. В общем, сделал все, что мог.
Но трое с пиками погибли сразу, как только приблизились к логову. Макс даже и не успел заметить броска, услышал только влажный хруст, всхлип и как что-то тяжелое упало на пол.
— Вот оно! — крикнул четвертый и даже успел сделать выпад своей пикой из пластикового шеста для прыжков в высоту.
Удар снес ему голову, тело стояло почти секунду неподвижно, а потом завалилось набок.
Первым выстрелил Стоян.
Тварь взвизгнула и отлетела в сторону: «барсы» славились своим останавливающим действием. Макс метнулся к ней и трижды выстрелил почти в упор. Тварь завизжала громко и пронзительно, попыталась вскочить, но трое колонистов ударили пиками, острия заскрежетали по керамике пола, пробив покрытое темно-серой шерстью тело.
Хищник извивался, не сводя с людей горящего взгляда. Макс методично расстрелял двадцать патронов магазина своего «барса», в голову, в позвоночник, туда, где могло быть сердце или еще что-то важное. На пятом выстреле тварь перестала извиваться и визжать, но Макс продолжал стрелять, а двое колонистов, так, чтобы не попасть под пулю, резали шею здоровенными кухонными ножами. Патроны в магазине закончились, колонисты возились еще несколько минут.
— Вы ее теперь выпотрошите, — чуть задыхаясь, сказал Макс. — Мало ли что у нее внутри… Выпотрошить, расфасовать по пакетам и заморозить. Нужно будет привезти подарок ученым…
Макс еще отобрал пистолет у Стояна, сказал, что тот, в принципе, молодец, что не ожидал он, Макс, такой прыти от наблюдателя.
Потом спохватился, нашел слабо светящуюся полусферу на потолке, подобрал с пола оброненную убитым колонистом пику и с третьего удара колпак разбил. Осветил фонарем объектив.
«Молодец, — просигналила диафрагма. — Когда домой?»
«Завтра», — просигналил в ответ Макс.
«Хорошо», — ответила диафрагма.
— Пошли, — сказал Макс Стояну. — Забрызгало всего. И давно хотел искупаться в бассейне. Не могу устоять перед соблазном.
Мимо них пронесли тела убитых, но Макс не обратил на это внимания. Он слишком… нет, не устал. Он выдохся.
И еще… Еще что-то не давало ему покоя, что-то бередило душу и отвлекало от приятных мыслей о бассейне.
Макс даже не стал спрашивать, а где та самая фемина, что так забавно вылезала из одежды на краю бассейна. Даже не вспомнил об этом. Шел, глядя в спину Стояну, и пытался понять, что же происходит. Почему он не испытывает ничего, кроме усталости. Он довезет рыбу до места без потерь. С минимальными потерями. Да, собственно, и колонисты вживую не вызывали ассоциаций с рыбами. Люди как люди, радостно вопят что-то вокруг, хлопают по плечам, спине, норовят чем-то угостить… А, подумал Макс, они и угостить могут. Есть свободные порции. Освободились. Можно вместе с ними сплавать к кормушке, пожрать от щедрот Корпуса колонизации.
Главное, чтобы не нарушить режим кормления. Чтобы не нарушить…
Стоп. Макс остановился. Стоян продолжал идти вперед.
— Эй, Стоян, — окликнул его Макс. — Я тут вспомнил. Нам нужно заглянуть в «малька». Быстро. Одним глазком. И оставить там на всякий случай оружие. Напьюсь, потеряю…
Стоян выглядел уставшим. Может, и впрямь вымотался. Во всяком случае, он спорить не стал, молча пошел следом, молча влез в «малька» и, не задавая вопросов, позволил закрыть люк.
В «мальке» было тесно, поэтому первый удар не свалил наблюдателя, а откинул к стене. Но второй, подлый удар, гораздо ниже пояса, нанесенный Максом от всей души, согнул Стояна вдвое.
— Лежать, — сказал Макс и повалил противника на пол между кресел. — Лежать…
Минуту он бил молча, ногами, опершись о спинки кресел. Удар за ударом он обрушивал на лицо, грудь и живот Стояна.
— За… что… — умудрился прошептать тот. — Я же…
— Ты же? — Макс присел на край кресла. — Ты же… Может, объяснишь, почему неизвестно откуда взявшаяся тварь жила по времени планеты, на которую мы летим? Двадцать два часа пятнадцать минут? Откуда такая точность? Откуда у нее такой завод в биологических часах? Случайно совпало?
Стоян поднес руки к залитому кровью лицу, потрогал губы и нос.
— Не молчи, парень. Я ведь могу продолжить…
— Я… я ничего не знаю… — прошептал Стоян.
Удар пришелся в голень, кость хрустнула, наблюдатель закричал.
— Еще одна попытка. Давай, пробуй.
— Я…
— Подожди, я помогу, — сказал Макс. — Значит, десять тысяч колонистов за один раз — это не самый лучший вариант. Так?
— Так, — простонал Стоян.
— А «Ковчег» — слишком дорогой для транспортировки колонистов. И объемы используются не очень рационально… Так?..
— Да…
— Видишь, все у нас получается. Сколько можно набить в «Ковчег» народу, если без всех этих изысков. Тупо — жилье, питание, тренажеры. Тысяч двадцать? Тридцать?
— До сорока…
— О как. Это уже совсем другая цифра, и колонии получаются куда как крупнее и жизнеспособнее. То есть этот полет не столько для колонизации и опробования «Ковчега», сколько для эксперимента по поводу этой твари. Я правильно понял? Тут все так здорово, что колонисты могли не захотеть покинуть корабль. Потребовать продолжения банкета. Но зверь эту проблему снимал. И сулил громадную экономию на будущее. Вот если вы начнете гнать народ к звездам без этих удобств, но в больших количествах, то эти ваши симпатичные зверьки вполне поддержали бы тонус и качество рыбы… Даже если бы съели триста или четыреста человек за рейс — из сорока тысяч это полная ерунда, приемлемые потери… один процент? Тьфу, мелочь. Вместо дорогущих систем, бассейнов и оранжерей всего один зверь на корабль. Дешево и сердито. Экипажа нет, вмешаться некому. И сообщить на Землю о происшествиях тоже некому. Вы ведь нас разозлили не зря, вам нужно было сделать так, чтобы мы не интересовались пассажирами. И ведь почти получилось. Если бы не досадная поломка оборудования… И не наша обида, которая не успела пройти. Испытание вашей твари прошло бы совершенно удачно. Как вы ее запрограммировали на ежесуточные убийства? Она же не питается плотью… Кстати, почему так сложно?
— Она может есть только растительную пищу… мы ориентировались… на тыквы… фрукты и овощи… на грядках и в оранжереях… но прежде чем есть, ей нужно было убить… и она убивала не больше одного… все просто… и она не может размножаться… на борту есть контейнер… я не знаю, где он… честное слово, не знаю… мы только отдали команду… ввели код… и… а хищник, чистый хищник, мог сорваться и начать убивать всех подряд, не останавливаясь. Так бывает, когда волк врывается в овчарню…
— А если бы они умудрились убить зверя в первый же день?
— В контейнере — до сотни зародышей… На активизацию нового — неделя… Мы бы просто… просто активировали следующего… и следующего… и следующего…
— Сволочь, — сказал Макс почти без злобы. — Это же люди…
— Люди… Это звезды. И к тому же мы привезем даже больше, чем отправили с Земли. За счет новорожденных…
— И по общему весу получится больше, — кивнул Макс. — И все выходит честно. Ты молодец, работаешь на благо и во славу…
— Ты не понял… ты ничего не понял…
— Где уж нам, пассажирам, понять, — ответил Макс. — Наверное, жить хочешь?
— Ты… ты сошел с ума… — Зрачки наблюдателя стали крохотными, как маковые зернышки. — Тебя за убийство накажут…
— А не будет убийства, — невесело засмеялся Макс. — Значит, ты остаешься здесь, а я — отбываю. Скажешь, что упал, подвернул ногу и разбил лицо…
— А если…
— А если я вернусь?
— Хорошо, я останусь.
— Сейчас напишешь записку, в которой изложишь, что, как руководитель группы наблюдателей, в связи с тем, что нападение неизвестного животного могло оказать самое непредсказуемое воздействие на колонистов, ты принял решение перевести группу непосредственно на борт «Ковчега»…
— Я не имею права…
— Имеешь. Вы не члены экипажа, вы и у нас-то находились в связи с нехваткой места среди пассажиров. Официально. Теперь места освободились… И согласно инструкции, как же без нее. По твоему распоряжению я, так и быть, сделаю еще пару рейсов и перевезу всех остальных наблюдателей. Даже с багажом. Тут хорошо, чисто, сытно… Придется походить пешком, но это ведь для поддержания кондиции. Да, а если твои парни начнут сомневаться в приказах начальника, то мы, как экипаж, выполняющий устав с инструкциями неукоснительно, заставим их выполнить твое распоряжение силой.
— А если я не напишу?
— Тогда напишет Хофман. В связи с местом, освободившимся на «Ковчеге», нехваткой места в отсеке пилотов и… ну, скажем, для санитарной обработки. Инструкция — это такая вещь, что соблюдать ее — одно удовольствие… Кстати, обрати внимание, мы разговариваем в «мальке», нас никто не слышит. Тут немного осталось до финиша, потерпите.
— А потом? — спросил Стоян. — Что потом?
— Потом… Потом вы сами все решите. Можете остаться в колонии. Туда ведь в ближайшие годы полета больше не будет? Все решат, что вы добровольно выбрали звезды.
— Я не хочу оставаться в колонии! — взвизгнул Стоян.
— Тогда не оставайся, — разрешил Макс.
— Но я тебя на Земле…
— Очень может быть, — кивнул Макс. — Очень может быть. Хотя… ты обратил внимание, что мы разговариваем в «мальке», нас никто не слышит… Казалось бы.
Макс достал из кармана свой инфоблок и показал его Стояну.
— Те, кто послал тебя, очень порадуются, если услышат эти твои признания. Убийство — оно всегда убийство, даже если не из пистолета, а при помощи зверя. Так?
— Так.
— Кстати, о звере. Напиши еще и код активизации.
— Зачем?
— Просто напиши. Не напишешь ты, напишет кто-то другой… Котов, кажется, очень хотел сотрудничать. В конце концов, если тщательно проверить ваши записи, то код можно будет отыскать. У нас будет целых триста девяносто четыре дня до Земли. Вот и займемся расшифровкой. Наш Бронислав такой затейник по этой части! Держи блокнот, вот карандаш — работай.
— Но ты ничего не изменишь. Человечеству нужны звезды… Корпус пойдет на все, чтобы… думаешь, это я все организовал? Это в моей воле — отдать приказ на создание полутора сотен кораблей типа «Ковчег-два», простых и дешевых? Их уже строят. Слышишь, Макс, строят!
— Наверное, я не смогу этого изменить. Возможно, это бессмысленно, дергаться и пытаться остановить прогресс. В Австралию везли каторжников, набив как сельдей в бочку. А потом все устаканилось. Мы не должны иметь желаний там, где не имеем возможностей. Но фокус в том, что тут я это все имею. Почему бы не попробовать? Напоследок? Пиши, Стоян, пиши.
Макс открыл люк и сел на комингс, свесив ноги наружу. Стоян за спиной стонал и всхлипывал, было мерзко и противно. Но Макс научился терпеть.
Стоян все понял. Понял, что ему предоставлен выбор, которого он не дал колонистам: или он остается на планете, или сразу же после отлета Макс своей рукой введет код, активирующий хищную тварь где-то в глубине «Ковчега». И оживит новую, если они смогут ее убить. И новую…
Стоян не выдержал и засмеялся.
Макс оглянулся на странный звук, пожал плечами и снова отвернулся, а Стоян все хохотал и хохотал, давясь своим смехом и слезами.

Когда-то очень давно перевозчики живой рыбы столкнулись с проблемой. В дороге рыба, не имевшая возможности и стимула двигаться, становилась сонной, теряла и вес, и товарный вид. Кто-то предложил сложную систему освежения воды, обогащения ее кислородом. И это был хороший, эффективный, но дорогой выход. 
А кто-то другой посоветовал просто запускать в баки несколько хищных рыб, чтобы страх заставлял остальных двигаться-двигаться-двигаться… 
Это было простое и эффективное решение. 
Им и воспользовались. 
Мнением рыбы никто так и не поинтересовался. 
Если бы торговцы рыбой имели возможность почувствовать все на себе… 
Если бы имели возможность. 

РАССКАЗЫ

Наталья Резанова
Виктимарий

В процессе написания рассказа ни одно животное не пострадало

— Сверчки… — Покупательница, склонив голову, залюбовалась обитателями вольера. — Они такие милые…
— Да, — согласилась Зоряна, — хотя обычно для размена и на выезд берут тараканов.
— Тараканов? — Плохо выщипанные брови поползли вверх. — Почему?
— Они неприхотливы, легки в переноске и быстро размножаются. У нас есть несколько разновидностей. Вот посмотрите — дальше налево на стеллаже. Хотя, конечно, более редкие виды, белых мадагаскарских или бори-тараканов, надо заказывать специально.
— Нет… тараканы мне как-то не очень… а что у вас еще есть?
— Для мобильных действий берут мышей, крыс, лягушек. Для работы на стационаре — морских свинок, кошек и кроликов. Это вон в тех вольерах, посмотрите, пожалуйста.
Покупательница шмыгнула к вольерам с правой стороны магазина. Большого толку от нее Зоряна не ожидала. Дамочка явно из тех, кто пытается приобщиться к Искусству по самоучителю. Может быть, посещала краткосрочные курсы, где с нее слупили плату, но не потрудились объяснить азы.
— Но они такие милые… — дамочка смотрела, как черные кролики хрупают морковкой. — Пушистенькие… Как же их?..
— Исходя из необходимости.
Зоряна достаточно долго работала в магазине и приобрела некоторую выдержку, позволявшую не сообщать даме, что она дура. А также стойко перенести следующее «а что у вас еще есть?», провести ее вдоль клеток с птицами, поясняя, в каких случаях используются петухи, а в каких — куры. И чем отличается работа с воронами от работы с попугаями.
Хорошо, что дама не потребовала собак. Независимо от породы, собаки попадали в реестр «крупные млекопитающие», каковой запрещал продажу частным лицам, тем более не имеющим диплома.
Как и следовало ожидать, дамочка, обойдя весь магазин, вернулась к тараканам. Похоже, дура не безнадежная. Хватило у нее ума сообразить, что с кем покрупнее она не справится. Хотя, конечно, в ее возрасте внукам надо попы вытирать, а не Искусству обучаться.
Зоряна выписала чек — правила требовали, чтоб покупатель, приобретающий даже самое мелкое существо, оставлял свои данные (и даму, ежели кому интересно, звали Цветана Сташкова, проживающая по адресу бульвар Божидар, 12, корпус Б), запаковала коробку с тараканами и приняла плату. И довольная госпожа Сташкова покинула уютный магазинчик «Все для жертвоприношений» под вывеской с чашей и ритуальным ножом-атаме.
Зоряна уселась у прилавка с учебником по маркетингу. В ритуальный зоомагазин она пришла после школы, где старшие классы имели уклон в менеджмент. Разослала резюме в несколько фирм, но вакансия для сотрудницы без рабочего стажа нашлась только здесь. Работа ей, в общем, нравилась, но оставаться продавщицей до конца дней Зоряна не собиралась. Даром она не обладала и, будучи девушкой здравомыслящей, осознавала это. Сейчас она готовилась к экзаменам на заочное отделение экономического факультета. Шеф не возражал, тем более лето — мертвый сезон…
Звякнул колокольчик у двери, и Зоряна спрятала учебник под прилавок. Ну вот, накликала… хотя жаловаться нечего, от покупателей зависит жалованье.
Если это, конечно, покупатель.
Могла нагрянуть проверка из санитарно-эпидемической службы или из Коллегии волхвов. Могли, что хуже, заявиться защитники прав животных, много их развелось в последнее время. Ну что за люди? Ведь знают, что без жертвы ритуал вызова не происходит. Это же ясно, как дважды два четыре. Так нет, протестуют. Отчасти из-за таких, как они, чародеи и вынуждены были использовать насекомых вместо животных. Не то чтобы торговля из-за этого ухудшилась — тараканов брали бойко, особенно дилетанты, их не жалко, тараканов в смысле. Хотя и дилетантов тоже. Но борцы и в особенности борчихи как увидят в вольерах кошечек и морских свинок — сразу в штыки. И то обстоятельство, что у магазина есть лицензия, их не волнует. Пикеты устраивают, витрины бьют. Такое чувство, что они ради морских свинок сами кого угодно в жертву принесут.
Но это оказался не инспектор и не активист «Стражей природы». И не покупатель. Правда, иногда покупки здесь он делал. За время работы Зоряна успела с ним познакомиться.
— Добрый день, господин Кадоган, — сказала она и нажала кнопку селектора. — Шеф, это к вам.
Вук Милич, владелец магазина, появился из внутренней двери. В отличие от большинства своих клиентов он дилетантом не был. Дипломированный стригой, выпускник высшей шоломонарии в Сармизегетузе, он предпочел карьере сравнительно спокойную жизнь в качестве хозяина жертвенного магазина.
Насколько было известно Зоряне, господин Кадоган был приятелем шефа с давних лет. Он-то карьерой не пренебрегал и работал на Коллегию волхвов — или как это у них там в Альбионе называется. В Трансбалканию приезжал в командировки и во время визитов в Светоград заходил повидать старого друга.
Они и вправду были старыми с точки зрения Зоряны — наверняка за сорок! — и являли собою полную противоположность: плотный, даже несколько грузный владелец магазина с седеющими лохмами и отвислыми усами и сухощавый подтянутый альбионец с бритой головой и ритуальной татуировкой на лице. Усы он тоже носил, но аккуратно подстриженные.
— Привет, старина. Как здоровье?
— Не жалуюсь. А твое?
— Могло быть и лучше. Ну что, зайдешь ко мне?
— Сварить кофе? — предложила Зоряна.
— Не надо, я сам.
Честно говоря, Зоряна была рада, что шеф отказался. Они там в кабинете наверняка будут курить, а она не любила табачного дыма.
Кадоган достал юкатанскую сигару, пока Милич в маленькой кухоньке готовил кофе. Хозяин предпочитал курить трубку. А гость, признаться, предпочел бы чай, но, будучи за границей, с уважением относился к местным обычаям.
Они были знакомы со студенческих лет. Брайс Кадоган приехал в Сармизегетузу из Акве Сулис по обмену. Вернувшись, поступил на службу и сейчас был чиновником при Большом круге друидов Альбиона. Вук Милич не сомневался, что сюда он прибыл по поручению своего руководства, и все же, разлив кофе по чашкам, спросил, соблюдая приличия:
— Ты в отпуске или по служебным делам?
— По служебным. И, возможно, мне понадобится твоя консультация. Профессиональная.
— Вот как? По части вызова ты всегда был сильнее меня. Я, по правде говоря, давно забросил это дело…
— Да, но ты специалист по жертвам. И специфика может быть… местная.
— Не понимаю, что специфического ты собираешься здесь найти. — Милич отпил кофе. — Во всем Азиопском союзе действует один и тот же реестр жертв. Конечно, в других краях есть отличия… — Он полюбовался на тонкий ханьский фарфор чашки, особенно хрупкий в его сильных пальцах. — Но мы ведь не ханьцы, чтоб довольствоваться бумажными и соломенными подобиями жертв… — Тон был шуточный, хотя тема для человека его профессии — больная. Пресловутые «Стражи природы» все громче требовали через прессу, чтоб маги, волхвы и заклинатели последовали в этом отношении примеру ханьцев. И убедить их, что тамошняя магия имеет принципиально иную основу, было совершенно невозможно.
— Рассказал бы я тебе, что мне известно о некоторых ханьских ритуалах… Впрочем, к делу это отношения не имеет.
Далее Кадоган выждал, пока его собеседник допьет кофе и раскурит трубку. И лишь после того, как к низкому потолку кабинета поднялось несколько колец дыма, альбионец спросил:
— Скажи, у тебя в последние месяцы не было… необычных заказов?
— Что ты имеешь в виду под необычными? У меня совершенно стандартный ассортимент. Ничего экзотичней попугаев не держу.
— Необычный — не значит экзотический. Например, жабы. Нетопыри. Большие партии кошек…
— Нет, ничего такого не было. Хотя не будем разыгрывать святую невинность. Далеко не все колдуны, особенно нелицензированные, приобретают объекты жертвоприношений официально. У нас говорят: «Знаешь, как определить, что в квартале поселился вражитор? В округе исчезли все кошки». И вообще, я бы предпочел, чтоб ты изложил суть дела.
Кадоган затушил окурок сигары в пепельнице в виде головы балавра.
— Ни за что не поверю, будто ты не слышал рассуждений о том, будто магия в наши дни значительно ослабла.
— Конечно, слышал. Они не были новы в пору нашей юности и наверняка будут продолжаться после нашей смерти.
— Да. Но в последнее время в них наметилась опасная тенденция. Утверждают, будто это происходит не вследствие естественной исчерпанности магических источников энергии и перехода на технологии. Будто бы всему виной нарушение определяющих принципов в ритуале вызова.
— Как это? Ритуальная магия и строится на незыблемости традиций.
Кадоган вздохнул.
— Тебе прекрасно известно, что все, абсолютно все культуры начинали с человеческих жертвоприношений. И у нас в Альбионе, и у вас. А уж что творилось в Старой империи после победы пунов в Трехсотлетней войне… Но потом постепенно нравы смягчились, и в большинстве стран пролитие человеческой крови стало считаться нецелесообразным. Людей заменили животными. А дальше… сам принцип — магическая сущность отвечает на призыв только в обмен на чью-то жизнь, — безусловно, сохраняется. Однако опасные утверждения состоят в том, будто чем незначительнее существо, приносимое в жертву, тем слабее отвечающая сущность. В древности на жертву сотни быков отзывались духи такого порядка, что их признавали богами. А кто придет на жертву мышей и тараканов?
— Я бы не сказал, что это такая уж ересь. Разве случайно, что жертвоприношение крупных животных, в первую очередь быков и коней, закреплено исключительно за государственными магами?
— Да, но представь, что гекатомбу или ашвамедху попытались провести люди недостаточно компетентные?
— А что… были прецеденты?
— Полноценной гекатомбы не случалось. Сам понимаешь, сотню быков частному лицу принести в жертву трудно. И физически, и материально. До человеческих жертвоприношений тоже, к счастью, не дошло. Но — это между нами — попытки выйти за рамки дозволенного законом имели место.
— Они всегда бывали.
— Но не с летальным исходом… а их случилось несколько. Остальных сторонников этой опасной теории удалось арестовать. Однако мое руководство считает, что у них имеются единомышленники на континенте, в частности здесь, в Светограде.
Милич выколотил трубку в пепельницу.
— Значит, говоришь, жабы, нетопыри и кошки в количествах? Этот, как его… тагайрм?
— Да. Ритуал, который, как считалось, вышел из употребления лет двести назад. Но его снова пытаются возродить.
— Я постараюсь узнать по своим каналам. Но, согласись, у соответствующих органов для этого больше возможностей. Почему ты не обратился к ним?
— Потому что мое руководство не желает, чтоб дело получило огласку. А ваши трансбалканские службы деликатностью не отличаются. И если за это уцепятся СМИ, могут быть неприятные последствия.
— А понятней нельзя?
— Видишь ли, сейчас нестабильная ситуация. Смятение умов. Близится дата, обозначенная в календарях жрецов Юкатанской империи…
— О Триглав! — Милич развел руками, чуть не уронив чашку. — А еще нас считают отсталой страной. Альбионцы, просвещенные мореплаватели — и верите в эту чушь про конец света? Или ты забыл, сколько шуму было лет десять назад вокруг «Универсалий» бен-Эфраима? В них тоже вычитывали пророчество о конце всего сущего, хотя что он мог напророчить, этот сектант-единобожец? Но указанная дата прошла — и мы живы себе.
— Мы это понимаем, а широкая публика — нет. Немало людей склонны к необдуманным действиям. И если они решат, что возрождение жертвенных кровопролитий может отодвинуть конец света…
— Пожалуй, ты прав, — после паузы произнес Милич. — В таком случае постараюсь навести справки на черном рынке. Я не слишком часто с ним контактирую — не потому, что так уж законопослушен, а просто ленив. Мне хватает того, что у меня есть. Но эта публика похваляется тем, что для церемониала может достать любое животное — от варанов до слонов, были б деньги плочены. Хотя сдается мне, что насчет слонов они преувеличивают.
— Согласен. Я со своей стороны поработаю с контактами в Коллегии волхвов. Там есть некоторые наши однокурсники, может, им что известно.
Альбионец встал.
— Что ж, спасибо за кофе. Извини, что затрудняю тебя.
— Будешь моим должником.

Вук Милич не солгал относительно редкости своих контактов с черным рынком Светограда — впрочем, он вообще редко затруднял себя ложью.
Везде, где существует легальная торговля, есть и нелегальная. Тем более в таком городе, как Светоград, где власти обычно смотрели на это явление сквозь пальцы. Не то чтобы жители столицы были как-то особенно порочны. На рынок обращались большей частью по очень простой причине — ходовой товар здесь стоил значительно дешевле, чем аналогичный в магазине — сертифицированный, из питомника. Не гоняться же за такими, кто экономии ради разводит тараканов у себя в квартире или ловит бродячих котов. Облавы бывали только в случае совсем уж наглых ограблений государственных питомников-виктимариев или уважаемых магов, когда похищенное могло найти сбыт на рынке. Но, разумеется, настоящие крупные сделки заключались вдали от развалин амфитеатра времен Пунийской империи, где обычно собирались торговцы. И суммы через черных дилеров проходили серьезные. В последний раз Вук слышал о скандале, связанном с теневыми дельцами, когда секуристы конфисковали предназначенного к продаже детеныша яицкого тигра (не слон, но по стоимости сопоставимо).
Сам Милич обращался к услугам рынка по двум возможным причинам — поставщики задерживали товар либо заказчики требовали что-то действительно экзотическое вроде гремучих змей. Обе ситуации возникали нечасто, но все же возникали. Поэтому деловые люди на рынке отличали хозяина магазина и от агентов-секуристов, и от волхвующих недоучек, которым лишь бы подешевле и плевать, что искомая гадюка в результате оказывается ужом, а у черной кошки без единого светлого волоска, каковая требуется для некоторых церемоний, при ближайшем рассмотрении оказываются плохо закрашенная белая грудь и лапы.
Кстати, о кошках. Количество заклинаний, проводимых с их участием, было чрезвычайно велико, и этот товар пользовался непреходящим спросом. Правда, ритуалы плодородия, где, как правило, в жертву приносились кошки в большом числе, в последние десятилетия стали считаться варварскими и вышли из моды. Но церемонии, где требовалось не больше одного животного, от приворотных до противопожарных, по-прежнему были популярны, и никакие борцы за права животных ничего не могли с этим поделать. Хорошо, что кошки так быстро плодились. Поэтому Вук решил начать с расспросов о них — это не вызовет подозрений. А там можно будет и к другим материям перейти.
Но результат изысканий оказался нулевой. Повышенного интереса на рынке к оптовым партиям кошек не наблюдалось. Летучих мышей не заказывали. Жаб брали, но в количествах, не превышающих обычное. Из этого следовало — либо те, кто желал вызывать опасные сущности, действовали за пределами черного рынка, либо Круг друидов Альбиона просто решил перестраховаться и занимается швырянием камней по кустам в надежде таким образом убить зайца.
Или кота.
В самом деле, Трансбалкания — страна с мощнейшими магическими традициями, и если искать на континенте магов-возрожденцев, то где-то здесь. Но ведь Брайс сам признался, что никаких конкретных оснований для поисков в этом регионе у него нет (и, похоже, не солгал). Только подозрения. А на эти подозрения можно ответить так: традиции традициями, и тех, кто занимается магией, профессионально или любительски, тут, вероятно, больше, чем где-либо в Азиопе, но… здесь слишком любят получать удовольствие от жизни, чтобы напрягаться по указанному поводу. Магия помогает решить разнообразные бытовые проблемы, вроде ухода за цветником и огородом или хранения скоропортящихся продуктов, и позволяет женщинам казаться привлекательными, а мужчинам наилучшим образом на эту привлекательность реагировать. С помощью магии можно навредить врагу или, наоборот, защититься от него. Как правило, подобные действия запрещены законодательно, но всегда можно найти возможность обойти закон. Но изобретать… или, скажем, возрождать способы вызова могущественного духа, при том что этот дух способен тебя же и разорвать в клочья, как это случалось в темные века и, видимо, теперь происходит на родине Брайса? Увольте. На подобное способен только какой-нибудь сумрачный альбионский гений.
Зачем, когда можно курить в прохладе кабинета, глядя на лозы, оплетающие каменную ограду палисадника, на наливающиеся под ярким солнцем темно-лиловые кисти винограда? А потом, когда дневная жара спадет, прогуляться до ближайшей харчевни, где так славно готовят жареную баранину с баклажанами — и если хозяин использует для этого какую-то кухонную магию, честь ему и хвала. А потом, все так же с трубкой и кофе, сыграть с соседом пару-тройку партий в шашки, а потом, независимо от того, за кем остался выигрыш, заказать и распить бутылку сливовицы… Это прекрасно, и те, кто упрекает Милича, что он не использует свой талант, хотя мог бы стать государственным магом и служить его величеству либо достичь известных высот в Коллегии волхвов, лукавят и лицемерят. Соотечественники его всегда поймут. Даже Кадоган — и тот поймет. Он все-таки достаточно здесь прожил.
Однако это красивые слова — хотя трансбалканцы любят все красивое, это укладывается в понятие «получать удовольствие от жизни», — а итог один. Точнее, нет итога. Он не смог помочь однокурснику.
Вернувшись из похода в город, Милич застал упомянутого однокурсника в магазине. Тот беседовал, точнее, в старомодном стиле любезничал с Зоряной. Конечно, он не стал бы отвлекать девушку, если бы она занималась покупателями. Но магазин «Все для жертвоприношений» пустовал. Мертвый сезон, будь он неладен.
Милич, поздоровавшись, спросил у продавщицы, как дела. Скорее для порядка. И так было ясно, что ничего особенного не произошло.
И верно, Зоряна ответила, что с утра заходило несколько человек, но брали по мелочи, мышей в основном. И предлога отложить разговор не предвиделось. Ну да ладно, отсутствие новостей — тоже новости.
В кабинете Вук сообщил Кадогану о своих наблюдениях и выводах из них.
— Одно из двух: или контакты происходили на том уровне, который мне недоступен, или у них другие источники. Если ты, конечно, не ошибаешься и некондиционные жертвоприношения все же происходят. Но это узнавай в Коллегии волхвов. Надеюсь, там к тебе будут благосклонны. Из всех иностранцев у нас особо любят альбионцев, со времен публикации трудов достопочтенного Брайана Шонесси, которые сделали трансбалканской магии, как нынче говорят, грандиозный пиар.
Кадоган поморщился.
— Ну уж кому, как не тебе, знать, что Шонесси с настоящей дакийской магией был знаком довольно плохо, а зияющие пробелы в познаниях заполнял собственными вымыслами. А поскольку он, к несчастью, обладал явным литературным талантом, в отличие от таланта магика, эти вымыслы затмили скучные факты. Ему бы романы писать, а не труды по истории магии…
— Тем не менее «Книга теней» обеспечивает шоломонариям приток иностранных студентов, а стало быть, дотации и престиж.
— …А вымыслы достопочтенного включаются в самоучители по Искусству и выкладываются на многочисленных сайтах в мировой сети. — Кадоган вздохнул. — Все наши беды — от недоучек. Те несчастные, что возрождали кровавые жертвы на островах, тоже нахватались правил из таких пособий. Ведь почему церемониальная магия вытеснила все иные разновидности Искусства? Она доступна практически всем. Работу исполняет мистическая сущность, приходящая на вызов, от дара вызывающего не зависит ничего, главное — правильно выполнить инструкции. Опытный обученный маг и какая-нибудь домохозяйка оказываются в равном положении. Точнее, у домохозяйки даже есть преимущество. Потому что настоящий маг осознает свою ответственность и заведомо не совершит опасных действий, а вот домохозяйка способна натворить что угодно.
— Так ты за то, чтобы ограничить доступ к Искусству? Не замечал в тебе прежде подобного снобизма.
— Это не снобизм. Это закономерный вывод по итогам того, чему я был свидетелем. Да, я считаю, что было бы лучше, если бы профанов не допускали к занятиям магией. Но об этом следовало подумать лет полтораста, а лучше двести назад, когда существовала реальная возможность оградить магию от посторонних. А сейчас любые меры подобного рода будут бесполезны. Информация должна быть свободной и все такое прочее.
Милич воздержался от ответа. Возразить однокурснику было нечего… и все же он был не прав. Вук нутром это чувствовал. Чародейство, как его ни называй, слишком пропитало повседневную жизнь, лишить людей доступа к нему — все равно что… ну, к примеру, зимой оставить без топлива. Но объяснить это Кадогану трудно. Он — официальное лицо, а Милич — даже не практикующий шоломонар.
Кадоган первым нарушил паузу.
— Ты не спрашиваешь, каковы были итоги моих изысканий. Ценю твою деликатность. Так вот, я виделся с Жиану.
Еще один соученик. Теперь занимает видный пост в Коллегии волхвов. Н-да, двадцать лет назад Вук Милич считался звездой курса, а Раду Жиану — середнячком, и кто теперь где? История, впрочем, вполне обычная.
— Так вот, не далее как на этой неделе зафиксировано заметное колебание магической энергии, такой, какая проявляется при вызове сильной сущности. Незапланированное, заметим, колебание.
— А это не… как это… конфиденциальная информация?
— О, Коллегия не придала этому значения, так как сведений о том, что кто-то пострадал, не поступало.
— Узнаю родную коллегию, — проворчал Милич. — Пока гром не грянет, стригой не побеспокоится. Стало быть, по-твоему, это оно?
— С большой вероятностью. Как бы ты ни язвил насчет Коллегии волхвов, Круг не менее консервативен и так же не склонен придавать особого значения показаниям техномагических приборов. Но когда случилось… то, что случилось, проверка выявила, что происходили подобные всплески. Стало быть, связь имеется. Тот, кого я ищу, уже действует. Просто, как ты и предположил, его контакты вне сферы обычных рыночников.
— Это предполагает закулисные сделки… а стало быть, наличие больших денег. И то и другое вряд ли можно отнести к нелюбимым тобой домохозяйкам.
— Что ты прицепился к слову? Я ничего не имею против женщин, посвятивших свою жизнь домашнему хозяйству. Напротив, я их всячески одобряю. А это была лишь метафора для дилетантов, которые большими деньгами нередко обладают.
— Пожалуй, — согласился Милич. — Когда на рынке пытались продать тигра, это получило широкую огласку, а вот сколько тех тигров было продано без огласки, никто не знает.
— Это явно был не тигр…
— В смысле?
— Понимаешь, можно скептически относиться к способностям Жиану, но опыта и добросовестности ему не занимать. Так вот, он озадачен. Утверждает, что по колебаниям энергии обычно способен определить, какое животное использовалось при вызове. А тут — нет. Не то что вид, даже размеры. Предполагает, что приборы в их техномагическом отделе дали сбой. Конечно, может быть и так. Но могут быть и другие варианты. Либо это какое-то неизвестное Жиану животное, либо церемония была проведена по ритуалу, на восприятие которого стандартные приборы не рассчитаны.
— Как тот же тагайрм?
— Верно. Нынешние магики не рассчитывали, что в наше время найдутся желающие трое суток варить кошек в котле с чтением соответственных заклинаний. Однако же нашлись.
— Значит, ты склонен предпочесть этот вариант?
— Я склонен рассмотреть оба. И не говори мне, что Трансбалкания не славится экзотическими животными. Контрабанда легко решает эту проблему…
Милич не слишком прислушивался к его рассуждениям. Хозяина магазина осенила новая мысль:
— А что, если это была химера?
— Разведение и содержание химер в домашних условиях запрещено законами стран Азиопского Союза, — отчеканил Кадоган.
— Ты меня удивляешь. По-моему, у нас речь идет о не самых законопослушных личностях. Нарушили один закон, нарушат и другой. Между тем именно жертвоприношение химеры может вызвать подобный эффект.
— …с совершенно непредсказуемым результатом. Как раз поэтому они и запрещены.
— Судя по твоим словам, именно те результаты и подвигли Круг на расследование.
— Тебе не кажется, что ты чрезмерно все усложняешь? Чтобы создать химеру, нужна определенная квалификация. Какой чтением самоучителей и сайтов в сети не достигнешь. Плюс профессиональное оборудование.
— Типично альбионское упрямство. Ты отвергаешь то, что не укладывается в рамки твоей теории. А ведь оно как раз укладывается. Смотри! Ты считаешь, что незаконный вызов совершил дилетант, располагающий деньгами. Или дилетанты, если их несколько. Деньги можно потратить на контрабандную доставку экзотической жертвы, верно. Но с тем же успехом на них можно оборудовать лабораторию. А что до квалификации… в голове у дилетанта может твориться такая каша, что он может чисто случайно достичь того, что опытный маг получает путем сознательных усилий.
— Слишком много допущений! Неужели если бы в Светограде кто-то занимался созданием нелицензионных химер, Коллегия была бы не в курсе?
— А вот это была бы уже вполне конфиденциальная информация, которой старина Раду вряд ли бы с тобой поделился. Или мог не знать сам — это не в сфере интересов его отдела.
— Опять сплошные допущения… предположим, я приму твою версию. Но тогда тебе ее и проверять. А это, друг мой, куда как сложнее, чем отследить контрабанду. Компоненты для создания химер можно закупить вполне легально. В любом жертвенном магазине — хоть в твоем. Или на рынке. Или поймать на улице.
— Это да. Но вот оборудование для лаборатории частному лицу закупить сложнее. А это уж не по моей части… хотя да, ты ведь не хочешь связываться с секуристами.
— А вот тут ты прав… и про оборудование, и про секуристов. Так что придется снова связываться с Жиану. Если снова произойдет что-то подобное, его приборы это зафиксируют.
— А я проверю по своим каналам.
Вук Милич никогда не думал, что в его воззрениях может найтись нечто общее со взглядами руководства Круга друидов — и вот нашлось. Он тоже не доверял магической технике и недолюбливал ее. Предпочитал пользоваться обычной, да и то самой простой. Обходились без этого добра тысячи лет, обошлись бы и теперь, полагал он.
Первые попытки объединить магию и технику, еще бессистемные, предпринимались при пунийском правлении представителями так называемой Александрийской школы магии. Семьсот лет назад они были приведены в систему иберийским магом Моше Леоном, сумевшим просчитать первый алгоритм для магических машин, хотя и чисто теоретически. А опытный образец такой машины создала в позапрошлом веке альбионская чародейка Ада Гордин.
Но все это оставалось лишь игрушками для просвещенных умов и в обиход стало входить, только когда официально было установлено общее угасание магической энергии. Устройства, сочетающие технологию и магию, разумеется, были доступны не всем и каждому, но лишь профессиональным чародеям, и то не всем. Однако Милич придерживался мнения, что лучше, когда техника отдельно, а магия отдельно, и не стоит осложнять процесс их сочетанием. Хотя те, кто пользуется подобными устройствами, почему-то думают, что процесс они упрощают.
А Кадоган, выходит, думает по-другому. И так ли уж он не прав? Создание технических устройств, основанных на магических принципах, не более противоестественно, чем создание химер. Просто второе более привычно. Нельзя сказать, что это повседневная практика, дело это сложное и трудоемкое, но все же такая традиция существует веками.
В принципе, ее можно назвать, если уж пользоваться современными терминами, магической биоинженерией. Созданием одного живого существа из плоти нескольких других. Разумеется, оживить такое создание можно, лишь вселив в него призванную магическую сущность. В прежние века такие опыты, как правило, проводились по заказу правителей придворными магиками исключительно в военных целях. Но с развитием технологий выяснилось, что дешевле и эффективнее создать поточную линию по производству стрелкового оружия, чем одну боевую химеру. К тому же бывали случаи, когда вселённые сущности в сражении вели себя непредсказуемо, поражали не врагов, а союзников, а то и вовсе покидали оболочку.
Как традиционная магическая дисциплина, создание химер изучалось в специализированных учебных заведениях, но не находило практического применения в современной жизни. И, уж конечно, химеры в качестве жертвы для вызова не использовались. У мага, знающего, насколько это может быть опасно, сработали бы естественные ограничители, а дилетант (домохозяйка, если воспользоваться излюбленным выражением Кадогана) не обладал достаточными умениями.
И тем не менее Милича такая мысль посетила. Форменное магическое извращение, чтобы не сказать хуже. Не зря Брайс так среагировал.
Брайс рационален, как всякий нормальный маг. Порой даже слишком рационален. И однако… Милич никогда не слышал о принесении химер в жертву, но если таковой запрет, причем выраженный в законодательной форме, существует, значит, прецеденты случались.
Опять же, если подумать (снова допущения, сказал бы Кадоган), ни из чего не следует, что это была крупная и особо сложная в исполнении химера. Если бы в жертву принесли такую, показатели приборов у Жиану просто зашкаливали бы. А тут Коллегия решила таковым возмущением энергии пренебречь. Если же химера создавалась на уровне «морские свинки — кошки — кролики» (вот тут тараканы и мыши никак не годятся), то Кадоган, к сожалению, прав. Здесь покупателя частному лицу отследить невозможно.
Если только…
Если только не совершить вызов самому и не направить служебного духа на поиски. Но это сработает, лишь если химера будет создана вновь.
Брайсу это не понравится.
Совсем не понравится.
Но разве это не его расследование, некурат его побери?
Видимый мир окружен полем магической энергии. Частицы ее, соединяясь, способны создавать сущности, обладающие различной степенью могущества и псевдоразумом. Ранее наделенные даром люди черпали силу непосредственно из поля. Но этот способ был признан слишком опасным и энергозатратным. Все прибегающие к Искусству стали действовать через посредников.
Это азы, известные любому приготовишке. Но если ты желаешь на пути познания Искусства продвинуться далее…
Магические сущности. Духи, ангелы, гении, джинны, лилим, сикидзин, данзели, йелес, лоа — в разных культурах их называют по-разному. Способные в зависимости от своей силы подогреть чайник или разнести вражескую армию. Но неизменно требующие жертвы взамен своих услуг. Поэтому существует система и индустрия жертвоприношений. Поэтому все ритуалы, способные призвать сущность из разряда «разнести армию», взяты под контроль высшими магами, состоящими на службе государства. И это, в общем, правильно, иначе мир погрузился бы в хаос, настали бы новые Темные века…
То есть это считается, что они взяты под контроль. Но желающие всегда найдут лазейку, чтобы обойти закон. Миличу это, как правило, было безразлично. Но если кто-то додумался принести в жертву химеру, это может плохо кончиться. И не только для незадачливого стригоя…
Милич давно уже оставил церемониальную магию, но старые привычки не умирают. Тем более когда все необходимое — под рукой. Тараканами тут, конечно, не обойдешься. Но для духа того класса, что Милич собирался вызвать, нет нужды прибегать к услугам виктимариев или торговцев с рынка. Все можно найти в собственном магазине.
Милич вышел из кабинета в зал, обогнул прилавок, за которым Зоряна беседовала с покупателем, и под удивленным взглядом продавщицы направился к вольерам.
— Запомните, мадам, жертвенные животные обязательно должны быть молодыми, чистыми и здоровыми, чтобы высвободилось максимальное количество энергии. Это совершенно необходимое условие. На рынке вам ничего подобного гарантировать не могут. Только в специализированных магазинах, с лицензией, да-да…
Так ведь ничего и не купила. Заладила одно: «А на рынке дешевле». Ну, если результат вызова будет некачественный, это не наши проблемы. Так говорит господин Милич.
Звякнул колокольчик на двери. Может, наконец явился? Нет, не он.
— Извините, юная госпожа, — сказал Кадоган, — я бы не стал вас беспокоить, но никак не могу дозвониться до вашего хозяина.
Зоряна махнула рукой.
— Наверняка забыл перезарядить телефон. Впрочем, господина Милича все равно нет на месте.
— Забыл? Вроде мой друг еще не так стар, чтобы страдать забывчивостью.
— Вы спросите, господин Кадоган, чего он в последнее время не забывает. Магазин совсем забросил. Накладные из виктимариев ему прислали — не подписывает, кассу не проверяет. Ну, я девушка честная, чужого не возьму, но с банком ему рассчитываться, не мне. И если магазин прогорит, не я буду в этом виновата, ей-Свантевит!
В Альбионе продавщица, заявляющая посетителю, что ее работодатель проявляет профессиональную некомпетентность, долго бы на работе не продержалась. Да и не стала бы она жаловаться — корпоративная солидарность помешала бы. Но в Трансбалкании нравы другие…
— И где мне тогда его искать? Или вы не знаете?
В принципе, не найдя Милича на рабочем месте, Кадоган мог бы совершить вызов и отправить на его поиски какого-нибудь мелкого духа. Но этот способ он оставил на крайний случай.
— А что тут гадать? — фыркнула Зоряна. — Когда у господина Милича проблемы, он обычно сидит в «Пастуреле», это подвальчик такой, на углу Тырговиштенской и Драгомира…
— Благодарю вас, юная дама. Попробую поискать его там.
Наблюдательность продавщицы оказалась ничем не хуже служебного духа. Хотя Милича в зале Брайс заметил не сразу. Мало того что помещение харчевни подвальное, так еще и накурено. Повсеместные запреты на курение в общественных местах Трансбалканию обходили стороной; впрочем, последнее Кадогана скорее устраивало.
Милич сидел за столиком в углу, далеко от окна. Перед ним стояла бутылка ракии, початая, но далеко не пустая. Так что намеки Зоряны на то, что начальник избавляется от проблем с помощью спиртного, не имеют под собой оснований.
Почти не имеют.
Кадоган уселся напротив него. Милич, похоже, не был удивлен появлением альбионца.
— Коллегия все-таки прикрыла информацию и Жиану больше не может снабжать тебя сведениями? — мрачно поинтересовался он.
— А твои изыскания, похоже, дали какой-то результат.
Милич знаком приказал пузатому служителю принести еще одну рюмку.
— Брайс, я все-таки шоломонар, а не сыщик-любитель в духе ваших альбионских сочинителей…
— То есть ты решил тряхнуть стариной и провести розыск с помощью духа.
— Да. Только моего данзеля съели.
— Погоди, как это — съели?
— В прямом смысле слова. Я находился в прямом контакте с посланным мной служебным духом, но тот был поглощен другой магической сущностью. Я едва успел прервать контакт, иначе бы на всю жизнь остался идиотом.
Кадоган нахмурился.
— Я слышал о том, что это возможно. Но такого не случалось очень давно. По крайней мере, в Альбионе.
— В наших краях тоже. Мы слишком хорошо помним, что творилось во времена междоусобных войн, когда страна была растащена на клочки жадными князьями и боярами, которые вели охоту на магические силы противников. Поэтому нынче ни один вражитор не натравит своего данзеля на чужого.

— Ты еще скажи, что это запрещено законом. — Служитель не торопясь принес рюмку — они в этой стране отродясь не торопились, Милич разлил ракию, Кадоган поморщился, но выпил. — И вот еще что скажи: ты все же искал химеру?
— Я дал духу задание искать, не создается ли некое существо путем использования жизненных сил других существ. Он вроде бы нашел. И тут его съели.
— Где это было?
— А вот этого он мне сообщить не успел.
— Но прошла всего неделя после прошлого возмущения, а создание химеры — дело длительное…
— Ага! Значит, было новое возмущение энергии.
— Было. И, как ты догадался, Коллегия все же решила заняться этим явлением. А дальше твои предположения неверны. Ты, говоришь, не сыщик-любитель, но и я действую не как частное лицо. Не уверен, что Жиану дал мне все сведения по данному делу, — точнее, уверен, что не все. То есть точных координат, где произошло возмущение, он не сообщил. Возможно, и сам не засек. Сказал, что это было за городской чертой, где-то возле Истрицы. Что довольно странно, если принять во внимание версию о химере. Насколько я помню, там нет населенных пунктов, в которых можно было бы спрятать лабораторию.
— Ну, несколько деревень там имеется… а где можно поставить самогонный аппарат, — Милич красноречиво посмотрел на бутылку, — там и лаборатория разместится. Однако, скорее всего, Коллегия знала бы о подобном. Но никто ведь не утверждает, что химера была изготовлена в том районе. Там, полагаю, ее принесли в жертву. А что? Запросто. Загрузить в кузов, найти подходящий пустырь и совершить вызов.
— В том случае, если у нашего фигуранта изначально была изготовлена не одна химера, это предположение приобретает смысл. В принципе, исследуя место вызова, можно определить природу жертвы… а может быть, и мистической сущности. Не хочешь съездить проверить, прав ты или нет?
— У меня нет машины.
Этот довод настолько озадачил альбионца, что он опрокинул в рот стопку ракии. Машинально, надо полагать. Потом хмыкнул.
— Подозреваю, что у тебя и прав нет, и водить со студенческих времен ты не научился. Ничего, это не проблема. Разве что твоя юная сотрудница выразит протест, что ты свалил на нее всю работу в магазине.
— Ничего, ей по молодости полезно набираться опыта. Она меня в последние дни совершенно достала ворчанием про накладные, как старушка, право слово. Пусть сама съездит и разберется.
— Я так понимаю, ты согласен. Дело за малым — найти это самое место. Если это еще не сделал Жиану со своим счетчиком.
— Ты слишком хорошо думаешь о Коллегии волхвов. Не думаю, чтоб они раскачались так скоро. А что касается счетчика… я за традиционные методы розыска.
— Если ты о вызове, то на сей раз я проведу его сам.
— Не боишься, что твой дух-проводник также будет съеден?
— Это вряд ли. Если бы магическая сущность, способная поглощать другие, по-прежнему находилась на месте вызова, ее обнаружили бы самые ленивые волхвы в Трансбалкании.

В машине работал кондиционер, но, когда они вышли наружу, Милич вспомнил, почему не любит летом выезжать из города (зимой, впрочем, тоже). А Брайсу все нипочем, словно он родом не из туманного Альбиона, а из жаркого Андалуса.
Смотреть, как он работает, было чистое удовольствие. Или чистая тоска — в зависимости от того, каких воззрений придерживаться. Кадоган никогда не позволял себе даже в мелочах отступать от правил церемониала. Его движения и интонации, с которыми он произносил заклинания, можно было фиксировать и показывать студентам шоломонарий вместо учебного пособия. В качестве жертвы он использовал крысу, взятую в магазине Милича (Зоряна взглянула косо, но ничего не сказала). Судя по тому, как старательно он старался соразмеряться со своим хронометром, он собирался вызвать сущность, связанную со временем, и отправить ее на поиски. Действительно, традиционная практика. А вот дальше он сумел Милича удивить. Он вызвал гения не текущего часа и даже не текущего дня.
А ведь этого следовало ожидать. Некурат, совсем обленился по жаре. Конечно же, правильнее всего вызвать гения того времени, когда предположительно произошло возмущение энергии. Если пользоваться терминологией Кадогана. А если терминологией Милича — когда его посланника сожрали. Конечно, такой вызов требует мастерства на порядок большего, чем при вызове гения текущего времени, но ведь при Круге друидов недоучек не держат.
Милич не вмешивался в ритуал — этого ни в коем случае нельзя было делать. Дождался, когда сам Кадоган махнул рукой — мол, садись в машину, поехали. На висках альбионца выступил пот — не от жары, от напряжения. Несомненно, он истратил больше сил, чем намеревался.
А ведь верно… если он направил духа на поиски места, где был поглощен его собрат, это не могло не вызвать противодействия. Человеческим языком выражаясь, дух испугался и уперся. Но Кадоган сумел его заставить. Это и отличает настоящего чародея от дилетанта — не только доскональное знание заклинаний и ритуалов, но и наличие силы воли, подчиняющей магические сущности.
Они ехали по трассе № 6 — Милич, при всей нелюбви к загородным поездкам, достаточно хорошо знал окрестности, и ему не требовалось сверяться с картой. Дорога, по трансбалканским меркам, оказалась вполне приличная, но не самая оживленная. Справа поблескивала полувысохшая в это время года Истрица, впереди, упорно не желая приближаться, виднелись очертания гор, слишком мрачных, слишком суровых для этой разнеженной под ярким солнцем местности.
А ведь это странно, подумал Милич. Жертвоприношение химеры… да еще, похоже, и под открытым небом… по всем меркам это должно было произойти ночью. А случилось днем. Имеет ли это какое-нибудь значение — преднамеренное нарушение всех сложившихся канонов?
Не доезжая до Ежевичного Холма — ближайшего поселка, о котором здесь было известно Миличу, — Кадоган внезапно свернул с трассы в сторону платановой рощи, лениво колыхавшей листья рядом с рекой. Милич ни о чем не стал его спрашивать — ясное дело, приятель следовал за духом-проводником. Когда машина огибала рощу, Милич заметил то, для чего дух-проводник не был нужен. Рядом с шоссе земля оказалась плотной, каменистой, следов на ней видно не было, а вот здесь на слегка пожухлой траве виднелась колея. Несколько дней назад здесь проехала машина, и судя по всему, грузовая.
Итак, он не ошибся. Химера была создана где-то в городе, а привезена для жертвоприношения на машине. Но радости от осознания своей правоты Милич не испытывал. Что-то ему не нравилось, он и сам не понимал что, они ведь еще ничего не обнаружили…
За этим дело не стало. За деревьями возник прогал, и когда Кадоган остановился, еще до того, как они вышли из машины, стало видно, что здесь устанавливали магический круг. Самый стандартный, ничего особенного. Такой способен создать даже школьник, замышляющий какую-нибудь шкоду на занятиях. Откуда же это неприятное ощущение?
При ближайшем рассмотрении также не обнаружилось ничего экстраординарного. Здесь разводили огонь — рутинная процедура, и на траве остались следы крови. Костей или других останков, по которым можно было бы установить видовую принадлежность жертвы, — нет. После ритуала, когда дух, ответивший на вызов, забирал кровь, прочее уничтожалось. Сжигалось, как правило. Но тут в кострище были только древесный пепел и угли. Похоже, неизвестный стригой воспользовался близостью реки и утопил останки в ней. Такое тоже допускалось. А река хоть и обмелела, но течение у нее по-прежнему быстрое. Здесь они ничего не найдут. Надо снова воспользоваться услугами духа.
Кадоган был того же мнения, а гения и не думал отпускать с поводка.
Поскольку альбионец находился с духом в непосредственном контакте, на сей раз он не произносил вопроса вслух, но Милич догадывался, о чем он вопрошает, — какого рода жертва была принесена здесь на прошлой неделе и что за магическая сущность ее приняла.
Обычно спокойное лицо Кадогана вдруг исказилось — Миличу не приходилось видеть такого со студенческих времен. Он зашипел сквозь стиснутые зубы формулу подчинения, но власть над гением давалась ему с большим трудом, тот изо всех сил рвался уйти. Ничего нельзя понять… такие вещи случаются… но чтобы у такого мастера, как Кадоган?!
И ведь он все делал правильно.
Нет, Кадоган здесь ни при чем. И правила ритуала тоже. Неделю назад здесь была поглощена магическая сущность, гений часа чувствует это, и страх, испытанный им, сильнее законов подчинения магу.
Неизвестно, чем бы закончился этот безмолвный поединок, если бы Милич не услышал шум приближавшегося автомобиля. Это на миг отвлекло Кадогана, и мгновения оказалось достаточно, чтобы дух сумел разорвать ментальную хватку. Кадоган инстинктивно схватился за голову, едва устояв на ногах.
Кто-то шел сюда. Один человек. Но судя по тому, как уверенно он топал, в машине у него осталось прикрытие.
На поляну выбрался плотный, невысокий, лысеющий мужчина в светлом летнем костюме. В руках он держал мигающий приборчик, Милич не помнил в точности, как тот назывался, счетчик Лагарди или вроде того, но сразу опознал в нем творение техномагии. Владельца прибора он, впрочем, тоже узнал.
— Вы все-таки успели, — произнес он фальцетом. — А ведь я вас предупреждал, домнул Брайс, что Коллегия берет это дело под свой контроль…
— Неплохо бы поздороваться, Раду, — заметил Милич.
Тот фыркнул.
— Ну, раз уж ты выбрался из своей норы, значит, дело и впрямь того стоит.
Брайс полностью пришел в себя и повернулся к сотруднику Коллегии:
— По-моему, мы обсуждали то обстоятельство, что по договоренности между Кругом друидом и Коллегией волхвов у меня есть полномочия проводить здесь расследование.
— Да-да, помнится, что-то такое было. Но вот старина Вук таких полномочий не имеет, он частное лицо, а потому…
Прямо мои слова, с неприязнью отметил Милич.
Раздался пронзительный сигнал, Жиану вздрогнул и чуть не выронил прибор, но это был не счетчик — всего лишь мобильник у него в кармане. Помянув святую Неделю, он отошел в сторону, чтобы выслушать указания начальства, а заодно отчитаться. Воспользовавшись моментом, Кадоган сообщил:
— Гений испугался и удрал.
— Я понял.
— И еще… он не сумел передать, что за прожорливая сущность здесь являлась — хотя прожорливость была основной характеристикой, — но в жертву была принесена тварь многосущностная, так что ты, вероятно, был прав насчет химеры. Остальное должен показать анализ крови…
Последнюю фразу Раду Жиану услышал.
— Да-да! Сейчас сотрудники нашего отдела этим займутся! А вас, домнул Милич, настоятельно прошу проехать в Коллегию волхвов и дать подписку о неразглашении.
Милич оглянулся на Кадогана. Тот кивнул.
— Едем. Все равно они все здесь сейчас затопчут.

— Это была свинья, — сообщил Кадоган, поджидавший Милича в машине, когда тот наконец освободился.
— Что-что?
— Мобильная лаборатория установила, что кровь на траве принадлежала обычной свинье.
— Быстро они… Погоди! А как же «тварь многосущностная»? Они не могли ошибиться?
— В таком вопросе — вряд ли. Ладно, едем.
Магазин был закрыт. Милич хотел было выругать Зоряну за нерадивость, потом вспомнил, что сам же велел ей разбираться с поставщиками. Впрочем, он не был сейчас настроен заниматься торговыми делами и оставил парадную дверь запертой.
Они сразу прошли в кабинет.
— Погоди, — сказал Милич, — после всех этих приключений мне необходимо перекусить. Ты как?
— Обойдусь.
В холодильнике имелся шмат приличной ветчины, но сейчас свинина Милича почему-то не привлекала. Еще обнаружились помидоры и сыр, которые Милич построгал в миску и уснастил уксусом, соорудив подобие салата. С миской же в кабинет и вошел.
— Так на чем мы остановились?
— На свинье, — сказал непоколебимый Кадоган. — Я сам удивился, когда услышал, но не думаю, чтобы эксперты Коллегии что-то напутали.
— Не понимаю. Что за таинственную сущность могло привлечь жертвоприношение свиньи? Почему твой гений часа так испугался? И почему это жертвоприношение дало такой всплеск энергии, что его зафиксировали приборы Коллегии?
— Ты мне лучше ответь на такой вопрос: жертвоприношение свиней обычно для Трансбалкании?
— Нет. — Милич задумался, жуя сыр. — Странно. Ведь когда-то это была обычная практика — у александрийцев, в Старой империи. Но у нас отмерло как-то само собой. Морских свинок используют, ты же видел, у меня в магазине есть, но не припомню, чтобы в бытовых жертвоприношениях использовались свиньи обычные. Может, кто-то из потребителей и заказывает, это не запрещено…
— А в Альбионе для частных лиц запрещено, — сухо информировал его Кадоган. — Именно потому, что эта практика также принадлежит к нашей изначальной магии… еще с тех пор, как она считалась религией. Видишь ли, свинья в нашей исконной символике помимо прочего обозначает смерть. Поскольку и та и другая всеядны. Всепожирающи.
— Пожирающи… думаешь, сработал принцип симпатической магии? Подобное привлекается подобным? — Милич снова на мгновение умолк. — Слушай, а эти твои возрожденцы в Альбионе… они этот аспект жертвоприношений обсуждали?
— То-то и оно, что обсуждали. И в печати, и в сети. Да и у Шонесси жертва свиньи подробно описывается…
В принципе, можно было допустить, что свинья была охарактеризована как тварь многосущностная из-за ее всеядности. Конечно, неприятно думать, что красивая теория с химерой вытеснена обыкновенной хрюшкой…
— Еще одна причина, по которой жертвоприношение свиней у нас под запретом, — то, что органы свиньи по всем показателям ближе всего к человеческим. Ну, да ты помнишь из общего курса…
— Да. В Старой империи гадание сперва производилось на человеческих внутренностях, потом их заменили на свиные, из-за сходства.
— Но возможна и обратная замена — все тот же принцип симпатической магии.
— Вот почему Коллегия зашевелилась… Не знаю, передали ли они уже дело секуристам, но… выяснить, кто наш вражитор, мы можем, узнав имя человека, купившего свинью. Еще раз напомню — это можно сделать легально.
— Мы вернулись туда же, откуда и начали. К сети магазинов и рынку.
— Э, тут дело обстоит сложнее. Свинину, мой друг, напомню, едят. В Светограде — в больших количествах. Поэтому большое количество хрюшек привозится в город с обычных свиноферм. Для продуктовых магазинов, рынков, ресторанов.
— Да, но — поправь меня, если что не так, — там предпочитают получать свиные туши. Наш клиент покупал свинью живой.
— То есть либо на бойне, либо непосредственно где-то на ферме или в деревне. Слушай, это такая морока! Наших сил проверить их не хватит. Пусть секуристы этим занимаются, все равно им делать нечего.
Кадоган ответил не сразу. Врожденное чувство долга боролось с вполне понятным нежеланием проверять окрестные свинофермы — да еще в такую жару. Все-таки местная атмосфера разлагающе действует на людей. Он вздохнул.
— Вот что. Если тебя не затруднит, проверь все-таки городских торговцев. Я возьмусь за Жиану и узнаю, подключились ли к делу секуристы. Ну а дальше… там поглядим.
И как они могут при такой погоде пить черный кофе, да еще совмещать его с ракией? Холодное пиво — вот что совершенно необходимо. Только здесь хорошего днем с огнем не сыщешь.

Он честно отзвонился по нужным адресам. Еще задал животным корм и почистил вольеры. Зоряна так и не появилась. Что за безответственность? Или она считает, что раз хозяин постоянно отсутствует на работе, то и она может делать то же самое? А если у нее экзамены, она обязана была заранее предупредить…
— Они действительно взялись за проверку свиноводческих хозяйств, — сообщил Кадоган, появляясь на пороге. — На бойне уже побывали. Результатов — никаких.
— Ну, теперь они могут провозиться до Йоля, а то и дольше. Тут в деревнях едва ли не каждая семья выкармливает кабанчика. — В глубине души Милич был доволен, что это свинство выпало на долю секуристам. — У меня с результатами то же. Для очистки совести можно еще позвонить в виктимарии, может, к ним кто обращался…
— Да уж, будь любезен. — Эффектное и важное дело на глазах уходило в песок. И вот так всегда в этой Трансбалкании…
Милич взялся за телефон. В Светограде было три виктимария — государственных питомника для жертвенных животных. Раньше было пять, но два закрылись из-за недостатка финансирования. Милич пользовался услугами всех трех, магазин у него был хоть и небольшой, но с хорошей репутацией, и он не ожидал, что при расспросах столкнется с какими-то трудностями. В первом старший лаборант обстоятельно поведал ему, что да, раньше свиней для жертв разводили и содержали, но лет шесть уже прекратили, как это почему — спроса нет, а нет спроса, значит, и денег не выделяют, нет, ты подумай, ведь это красивый старинный обычай, до чего народ обленился, им бы все тараканов да мышей…
Во втором виктимарии дежурная дама, с которой у владельца магазина когда-то было нечто вроде романа («Прелесть какая! Ты Милич, а я Мила — это неспроста!»), пощебетала о том о сем, высказалась, что свиньи — они такие противные, а на вопрос, где же их заказать, если клиент требует, и обязательно с лицензией, так что у бабки в деревне не купишь, посоветовала обратиться к соседям, в «Дудоле», у них точно есть.
В «Дудоле» — именно такое звучное мифологическое имя, а не честный номер, носил последний виктимарий — никто не отвечал. Ни сразу, ни после того, как Кадоган выкурил сигару, а Милич сделал себе кофе.
— Наверное, все в отпусках, — предположил Милич.
— Но должен же кто-то на работе остаться?
— Тут тебе не Альбион. Должен, но не обязан. Зоряна тоже вот должна быть на работе… где-то у меня был телефон их директора, ладно уж, для очистки совести…
Естественно, он настиг директора на отдыхе. Тот сердито сказал, что да, свиньи были, а за подробностями пусть обращается к лаборанту. На замечание, что того нет на месте, напористо было выдано, что да, человек в отпуске, взяли временного работника, а что ты хочешь от временного работника? Вечно они все перепутают… когда взяли? Недели две назад… или месяц… точно он не помнит, Милич, будь человеком, отвяжись!
— Вот и Зоряна говорила про какую-то путаницу с докладными из виктимария… тоже небось временный работник.
— А из какого именно виктимария, ты не помнишь?
— Не помню, но копии накладных должны быть в сейфе.
Пока Милич рылся в документах, Кадоган размышлял, и размышления эти заставляли его хмуриться.
— Они взяли временного работника месяц назад или немногим меньше, а потом начались эти аномалии с магической энергией. Постоянный персонал в отпусках, за действиями временного сотрудника никто не следит, а между тем он не только имеет свободный доступ к жертвенным животным. Там наверняка есть фургон для доставки заказов… вот почему никто не обратил внимания, даже если ритуал у Истрицы кто-то видел со стороны. Подумали, увидев машину с символикой государственного питомника, что все официально…
— Вот, нашел, — Милич, щурясь, поднес бумагу к глазам. — Действительно, штамп «Дудоле», а подписывал… то есть подписывала какая-то Ц. Сташкова, и.о. лаборанта. Ты хочешь сказать, что наш стригой — женщина?
— А что? Для дара нет разницы, как ни прискорбно.
— К тому же, согласно нашим традициям, самыми злобными стригойками всегда были бабы… но! Послушай, Зоряна должна была туда поехать… а ее нет уже второй день… — Он не договорил, страшась продолжить мысль.
— Пока что эта… как ее… Сташкова ограничивалась жертвами животных.
— Вот спасибо, вот утешил! А ты заметил, что с каждой новой жертвой колебания энергии увеличивались? Значит, магическая сущность набирает мощность, а жертвы становятся значительнее. В общем, надо звонить в полицию.
— И что мы им скажем? У нас нет ни единого доказательства, только гипотезы. Коллегия и секуристы тоже не скажут нам спасибо за то, что мы лезем в их дело.
— И что — оставить девочку на растерзание психопатке?
— Ни в коем случае. Мы поедем сами. Адрес там есть? Есть. Вряд ли наша чародейка потащила Зоряну к себе домой, в любом виктимарии есть подвалы, но на всякий случай возьми клетку с какой-нибудь мелочью. Если преступница не в виктимарии, проведем срочный ритуал поиска.
Уже стемнело. На небе выступили крупные звезды, и жители Светограда, взбодрившись по вечерней прохладе, направлялись кто постарше — в кофейни, молодежь — в ночные клубы.
— А еще говорят, что альбионцы от природы законопослушны, — пробормотал Милич, запихивая на заднее сиденье клетку с хомяками.
Конечно, оставалась возможность, что они ошиблись. Но когда машина подъехала к ограде виктимария, серой коробке в минималистском стиле, сердце Милича словно пронзила игла, а воздух загустел. Он чувствовал присутствие магии.
По идее, этого никак не могло быть. Человек не может обойтись без посредства жертвы, верно?
Кадоган притормозил, не доезжая до входа.
— Там наверняка должен быть охранник.
— Ну, охранник — это громко сказано, сторож… Давай сюда клетку, я, если что, наведу на него сонного духа.
Но этого не понадобилось. Когда Милич подобрался к светившемуся в сумраке окну пропускного пункта, выяснилось, что пара бутылок ракии, ныне опустелых, обеспечивают сторожу крепкий сон лучше всякой магии.
— Хомячка на тебя, урода, жалко, — заметил Милич, пока его законопослушный друг с удивительной сноровкой отключал сигнализацию.
Он десятки, а может, сотни раз бывал в подобных заведениях. Триглав, да у него в магазине примерно то же самое! Вольеры вдоль стен рядами, настороженно шелестящее в них зверье… Но никогда ему при этом не бывало жутко, не думалось, что эти вот в клетках — членистоногие, пушистые, пернатые — обречены на ритуальное заклание. Может, потому что он всегда бывал в подобных помещениях при свете. И что значит «обречены»? Если бы обитатели клеток не были предназначены в жертву, их бы все равно так или иначе уничтожили — извели дихлофосом, отвезли на живодерню, просто съели, в конце концов!
При мысли о съедении жертв почему-то затошнило, как с похмелья. Надо собраться. Да и не так уж темно — у Кадогана обнаружился фонарик.
Виктимарии строились по типовому плану, поэтому вход в подвал можно было найти без труда. Обычное подсобное помещение, такое везде есть, приспособленное для нужд ритуалов, проводимых при контрольных проверках жертв, обязательных в каждом государственном питомнике.
Там и печь оборудована, и воздухоотвод.
Шаги гремят на железной лестнице. И давит, душит… проклятье, что за сущность такая приближается, что ее можно ощущать без посредника? Потому что если сущность и не явила себя, то уже близко… окутывает виктимарий облаком, облепляет паутиной.
Дверь, к счастью, не была заперта. Они ворвались в подвал и услышали два женских голоса.
— Домнул Вук! Вы пришли… вы догадались…
Зоряна изо всех сил стучала по решетке клетки, в которой была заперта. Вид у девушки был крайне встрепанный, она была чем-то перемазана, но, хвала Свентовиту, невредима.
Вторая женщина стояла посреди зала, в центре магического круга. То есть магическим кругом это можно было назвать весьма условно. Пентальфа в двойном круге, в ней мандала, а между лучами разбросаны знаки разных магических систем, выписанные рунами, буквами ахейскими, семитскими и еще какими-то, а также алхимические и астрологические символы. Милич видел подобные картинки в популярных книгах по Искусству, вроде сочинений духовидицы мадам Всехсвятской и ее последователей, но даже они не доходили до такой мешанины. Все это никак не должно было работать… но оно работало.
На вид оно было смешно, да и на слух тоже — упитанная дама в хламиде, какую чародеи носят только в кино, визгливым голосом произносящая стандартную формулу вызова… Но воздух дрожит, и пламя в светильниках, расставленных между лучами пентальфы, колеблется вовсе не от сквозняка.
И главное, где жертва?
Милич и Кадоган кинулись, как по команде, в разные стороны. Милич — к клетке, а Кадоган — к самозваной стригойке, чтобы вытолкнуть ее из круга.
Клетка, увы, была заперта не только на засов, но и на замок. Милич попытался его сбить, пока Зоряна, всхлипывая, рассказывала:
— Она меня, пока я накладные проверяла, хлороформом… а пришла в себя я здесь. Она эти два дня все время пыталась меня заставить съесть какую-то дрянь. Говорила, что я получу невиданную силу и стану едина с божеством.
— И ты съела?!
— Нет, не смогла… я ужасно есть хочу, но уж очень оно противное было на вид… и воняло… месиво какое-то, навроде помоев, у меня бабушка в деревне ими свиней кормит.
— Свиней? — Милич вздрогнул.
— Ага… она сказала, что это от всех жертв, которые остались…
Милич оглянулся. Кадогану повезло еще меньше. Он не только не сумел вытащить стригойку, он вообще не смог войти в круг. Его вытолкнуло за невидимый барьер, и теперь он стоял на коленях.
— Она говорила, что надо было есть, чтобы получить силу, и тогда оно… божество это… тебя в себя примет… это принцип такой… а если я не хочу, оно все равно жертву найдет…
Проклятый замок упорно не хотел сбиваться. От грохота нормальный стригой давно бы потерял контакт, а эта как будто ничего не замечала. Женщина вскинула голову — Милич увидел, что это дама более чем средних лет, крашеная блондинка, — восторженно взирая на то, что спускалось… нисходило  на магический круг.
Магическая сущность есть сгусток энергии и принимает тот вид, какой желателен вызывающему. Когда-то, когда люди не знали этого и считали их богами и демонами, они выглядели существами человеко- или звероподобными. Или чудовищами. Со временем, с развитием науки, антропоморфный или зооморфный облик перестал быть обязательным. Чародей видел духов как скопление светящихся или, наоборот, поглощающих свет частиц. Зачастую зримый облик и вовсе не был обязателен, достаточно было ощутить присутствие.
Но это… это…
Оно состояло сплошь из раззявленных пастей. Нет, между пастями еще просматривались щупальца, но каждое заканчивалось зубастой челюстью. И все они, как чувствовал онемевший Милич, хотели жрать, жрать, жрать. Подпитываться и в тонком плане, и в материальном.
Чтобы, наконец, полностью перейти из магического поля в вещный мир.
— Кушай, кушай, родимый, — услышали собравшиеся в подвале. — Кушай, будешь сильным, маме благодарным…
Таким голосом разговаривают, когда бросают корм индюшатам. Или пытаются впихнуть капризному младенцу в рот ложку с манной кашей.
Но не манной кашей здесь пахло.
— Это голодный дух, — прохрипел Кадоган. — У ханьцев описывается…
Что там описывается в трудах ханьских мудрецов, он поведать не успел. Потому что стало ясно: если они не сбегут, их всех сожрут. Ибо бороться с магической сущностью подобной силы невозможно. И Милич, и Кадоган это чувствовали.
Цветана Сташкова взирала на свое — творение? божество? — с гордостью и благоговением. С обожанием — вот самое подходящее слово.
Бороться невозможно… но входить в контакт с духом без посредника тоже невозможно. И, однако, Милич ощущает его голод, его жадность, все желания псевдоразума. А это значит, что представления о том, что в наше время действует только церемониальная магия, неверны. Или просто здесь особая атмосфера?
На всякий случай он прошептал формулу освобождения, открывающую замки и засовы. По всем правилам предварительно следовало вызвать духа и произнести формулу перед ним, тот бы задание и исполнил. Но замок с лязгом упал, и Зоряна с плачем выбралась из клетки.
Тут-то бы и схватить ее за руку, Кадогана за другую, и свалить отсюда, но Милич отчего-то медлил. Он вспомнил о тех, в клетках и вольерах наверху… разума у них, может, и нет, а инстинкты есть, и все они в ужасе ждут, что их сейчас сожрут.
И тогда Милич произнес заклятие освобождения для всех. И добавил:
— Свобода, дурачье! Бегите! Бегите!
Там, наверху, щелкали засовы, падали замки, распахивались двери и окна, и все обитатели виктимария брызнули, порскнули, потекли в разные стороны — шурша лапками, хлопая крыльями, гавкая, мяуча, хрюкая, блея, понукаемые одним лишь желанием: прочь, прочь отсюда скорей!
Теперь медлить было нельзя, и Милич потащил Зоряну с Кадоганом к лестнице.
Голодный дух рассердился. Голодный дух растерялся. Еда убегала, а он ее хотел!
Раскрытые пасти и щупальца потянулись вслед за добычей.
Если бы голодный дух ограничился Миличем со товарищи, тут бы им и конец пришел. Но он хотел все и сразу. А оно убегало, улетало, пряталось под землю, удаляясь от виктимария все дальше. И, не желая ничего упускать, дух рванулся во все стороны одновременно.
Ошибка думать, что духи всеведущи. Например, им неизвестна человеческая поговорка про двух зайцев и погоню.
А тут зайцев было гораздо, гораздо больше.
Псевдоплоть, не успевшая завершить преобразование, натянулась до предела и сверх предела.
И порвалась.
Вспышка, подобная разрыву шаровой молнии, осветила подвал, клочья псевдоплоти, разлетаясь, превращались в туманную взвесь или оплывали ошметками эктоплазмы.
Цветана Сташкова пронзительно закричала.
У Милича от слабости подкашивались ноги. Теперь уже Кадоган волок их с Зоряной по лестнице.
Когда они были уже у выхода, поблизости завыла автомобильная сирена.
— Волхвы, — бросил Кадоган, прислоняясь к стене. К нему возвращалась обычная невозмутимость. — Хоть какая-то польза от их датчиков.
— Самое смешное, — сказал Кадоган, — что она действительно начиталась Шонесси. Так что изначальная посылка в поисках была правильной.
Они сидели на мраморной скамейке под тентом в старом амфитеатре Светограда. Арена, на которой тысячелетия назад проливалась человеческая кровь, а недавно толпились торговцы, пустовала. После известных событий секуристы провели профилактические облавы.
Рядом на скамейке стояла початая бутылка. Кадоган сказал: «Никакой ракии», ну так Милич и принес отличной виноградной водки. Сидеть здесь, возможно, было не самой лучшее идеей, но в эти дни ему что-то не хотелось коротать время в закрытых помещениях. Будем надеяться, что это ненадолго.
Магазин был закрыт: Зоряна выпросила недельный отпуск. Милич поворчал, но возразить было нечего — она пострадала при исполнении служебных обязанностей. Случись это где-нибудь за границей, она за такое могла бы и денежную компенсацию потребовать.
Сейчас он выслушивал, что Кадоган узнал в Коллегии.
— Шонесси и так-то выдумал эти ритуалы, а она вдобавок еще все перепутала. Ухватилась за принцип получения жизненной силы через поедание. Но у Шонесси поедать жертвы должен был сам шоломонар. А она одни жертвы последовательно скармливала другим. Начинала с малого, с тараканов, которых у вас же и купила. Их скармливала птицам, тех — крысам… После крыс осуществила первый вызов — реакция была слабая, тот самый всплеск, на который не обратили внимания. Но она не останавливалась на достигнутом. К тому времени она уже устроилась в виктимарий. До этого она жила на небольшую ренту с наследства от мужа… Скучно стало, решила на досуге магией побаловаться… в общем, типичный синдром домохозяйки. И вот… — Он помолчал. — Кстати, в Коллегии пришли к выводу, что при пожирании одной жертвы другой жизненная сила действительно накапливается. Так что те, кого она жертвовала при ритуалах, и впрямь в каком-то смысле были химерами.
— И что с ней теперь будет?
— Останется в лабораториях Коллегии. Будут изучать ее как феномен. Хотя первичный анализ наличия магического дара не выявил. Представляю, как меня обсмеют дома, когда вернусь с отчетом. Ведь этой тетке удалось осуществить то, что пытались сделать наши недоумки, — призвать сущность, по силе равную богам! Даже больше — сотворить ее. И не с великой целью — не из желания покорить мир, возродить Великих Древних или добиться научных достижений. От скуки да из вечного бабского «кушай-кушай, деточка». Не хочу даже думать, как бы эта деточка «маму» отблагодарила, если бы ты не вмешался… но ей это, конечно, в голову не приходит, она слезы льет по нему… — Он принял из рук Милича пластиковый стаканчик, выпил. — Ответь мне — как у нее получилось? Я не удивлен, что ты смог действовать вопреки сложившимся представлениям. Ты все-таки настоящий маг, самый талантливый из нас… только ленивый. Но она-то — просто дура с кашей в голове!
— Никогда не следует недооценивать дураков, — сказал Милич. Подумал и добавил: — И домохозяек.

Дмитрий Лукин
Приоритет — живое

Прошла, красивая, молниями стреляя. На меня и не глянула. Девушка-сказка, девушка-мечта! Поэзия ходячая! Остановилась метрах в трех, замешкалась типа. Вот она я, полюбуйтесь!
Любуюсь, а куда деваться? От мониторов оторвался — вживую смотрю. Даже с кресла встал, чтобы перегородка картинку не загораживала.
Платье — техно, цвет — металлик, а края и вырезы — в виде копий Зевесовых, да еще и сверкают для полноты ощущений. Впрочем, это уже перебор. Платьишко откровенное, в нем и без молний так насверкаешься за день, что у сотрудников глаза заболят. Тут уж хоть очки темные надевай. Впору будут (это я, конечно, по себе сужу). Но смотрится шедеврально. Эх, почему боссу всегда достается самое лучшее?!
В любой уважающей себя фирме появление на работе секретарши № 1 — это настоящее шоу. Приятно, что Корпорация и тут впереди планеты всей. Традиции — святое дело. Все сотрудники Корпорации свободны в выборе тела и внешности. Хоть пауком шестиногим на работу заявись — слова тебе никто не скажет. Дискриминация по внешнему виду недопустима. Наряжайся как хочешь. Секретарша босса — единственное исключение из этого правила. Имплантировать в свое тело она может все, что пожелает, но внешне обязана оставаться эффектной женщиной. Особым шиком считается полное отсутствие имплантатов (чип не в счет). Наша Юленька именно такая. Даже ни одной пломбы во рту нет. Стопроцентная базовая органика. Высший класс. Умничка, красавица.
Каждое утро наблюдаю ее дефиле и тихо радуюсь. Но сегодня она превзошла саму себя. Прыгнула выше головы. К чему бы это? Босс-то в командировке. Завтра только вернется.
О, кажется, нас заметили. Не успел вовремя присесть. Спокойно! Мы тут газетки на столе перебираем. Из одной стопки в другую перекладываем. Чтобы ровненько все было и порядочек. Вроде как делом занят, работаю. Нам по сторонам смотреть некогда. На секретаршу боссову заглядываться.
Подошла. Скажите, пожалуйста! Удостоились.
— Привет, белковый!
Не так быстро, крошка! Вот сейчас еще парочку газет переложу, тогда, может быть, и поговорим. Работа прежде всего — первое правило сотрудника Корпорации. Впрочем, какая уж тут работа, когда перед тобой боссова секретарша молниями стреляет! Кажется, так должен думать образцовый альфа-самец? К тому же до официального гимна еще двадцать минут осталось. В этой ситуации уделить барышне внимание — единственная адекватная реакция.
— Привет, жестянка!
Улыбается, довольная. Авансовый комплимент — он всегда приятен. Смотрю ей в глаза, но не выдерживаю, и взгляд соскальзывает вслед за молнией вниз по бретельке…
— Шикарное платье!
— Спасибо. Я уже поняла. Угадай, как называется!
Ого! Эрудицию мою прощупывает. Да пожалуйста, нам не трудно!
— «Никола Тесла»! Угадал?
— Нет. — Задумчиво поджимает губы. — «Искусительница»! Но твой вариант мне нравится больше. Решено: теперь оно будет называться «Никола Тесла»!
— Я рад!
Вроде бы поговорили. Все. Отыграли партию как по нотам. Думаю, «Агате» придраться не к чему. Как там в правилах написано? «Легкий флирт в нерабочее время для белковых противоположного пола допустим и нарушением дисциплины не является». Но Юля не торопится уходить. Улыбается, смотрит на меня и молчит.
А вот это уже серьезно.
— Неужели случилось? — Я почему-то перестал замечать молнии на ее платье.
— Еще нет. — Она подходит вплотную к перегородке, тянется ко мне (я тут же со страшной скоростью перегибаюсь через стол с мониторами) и шепчет: — Послезавтра.
Надо что-то ответить. Отшутиться надо. Но я не могу. И ведь знал, уже давно знал, что так будет, готовился морально, а все равно — ступор.
Она снова наклоняется ко мне и шепчет в самое ухо, прикрывая губы ладонью:
— Прости, ты хороший, и ты против, я знаю, но так надо. Я должна это сделать. Хоть и боюсь до чертиков. Только не отговаривай! А то я расплачусь, косметика потечет. Просто пожелай удачи.
Месяц отговаривал, теперь-то уж чего! Самому, что ли, разрыдаться?
Да бог с ней, с «Агатой». Такой человек нас покидает! Надо бы проводить достойно. Выхожу из «клетки», прижимаю к себе упругое девичье тело в эротичной техноупаковке и шепчу так, чтобы ни одна камера не видела моих губ:
— Красиво уходишь. Умничка. Но не стоило ради меня.
Осторожный поцелуй в щеку, и я возвращаюсь в свою «клетку».
Юля стоит, кусает губы и пальцы к щеке прижимает. Совсем девочка поплыла.
Попробуем вернуть к реальности:
— Теперь и здороваться перестанешь?
— Только если буду очень загружена. Ты ведь в курсе, эти параллельные потоки… При перегрузке программа отключает лишние образы…
Я в курсе.
Грустный такой голосок. Родной почти.
Лишний образ. Надо привыкать.
— Извини.
— Постарайся не перегружаться, — советую. — Хотя бы первую неделю.
— Постараюсь. Спасибо. — Она делает мне ручкой, поворачивается и уходит.
Теперь я должен смотреть ей вслед, восторгаться эротичной походкой и пошленько улыбаться, сглатывая слюну. Так и сделаем. Я не хочу, чтобы очередная жестянка полтора часа учила меня человеческому поведению. И я искренне восторгаюсь. Бывают моменты, когда правильное человеческое поведение дается мне легко и естественно. Как сейчас. Я смотрю Юле вслед, и правильные мысли сами рождаются в голове: «Какая потрясающая наглость! Какое вопиющее нарушение дресс-кода! Какая восхитительная прелесть! Вот это куколка!»
Вдруг я чувствую, что меня обманули. Эту картинку нужно воспринимать по-другому, я чего-то не догнал. Но не включать же семиотика прямо сейчас? «Правильные» мысли продолжают генерироваться в моей голове, приобретают трансцендентный характер, улетучиваются и становятся достоянием ноосферы. А мне все равно. Я уже не отслеживаю этот процесс. Я просто любуюсь молодостью и красотой, честно пытаясь улыбаться. Только улыбка почему-то не клеится и во рту пересохло. Массивная дверь в приемную босса захлопнулась, а у меня все еще ветви молний в глазах. Или это желтые мушки?
Пришла, называется, секретарша на работу.
Фу-ух! Кажется, отпустило.
Шоу закончилось. Лебединая песнь отзвучала. Утренняя доза человеческой красоты получена.
Теперь можно и присесть. Парад тюнингованных уродов лучше наблюдать по мониторам.
К моим услугам триста камер. Всего их около пятисот, но я могу оперировать только тремя сотнями. Остальные — вотчина «Агаты».
Народ подтягивается. Минут через десять все будут в сборе, а пока только две тройки жестянок прогуливаются по залу, обсуждая очередные новинки бодитека. Я к ним не лезу. Чипмены говорят — белковый молчит. Что может знать белковый о бодитеке?!
Но послушать этих идиотов иногда бывает забавно. Прошла как-то мимо моей «клетки» группа товарищей — говорили о преимуществе захвата типа «клешня» перед захватом типа «звезда». Прошла другая группа — и я узнал, что время антропоморфных конечностей закончилось: будущее за змееподобной кьеропластикой.
Так и подмывало высунуться и спросить: «Если в носу зачешется, чем будешь козюлю доставать, умник? „Клешней“ в ноздрю полезешь или „звездой“? А змееподобная кьеропластика, стало быть, для более интимных процедур?»
С трудом удержался.
Гуляйте, ребята, гуляйте. Зал у нас красивый. Стены и потолок стилизованы под микросхемы. Двери — под люки космических кораблей. Окон нет. Проходы между рядами «клеток» широкие. Все для вас.
По мне так лучше б цветочки изобразили на стенах или пейзаж какой-нибудь скромненький, да могли и просто белым цветом обойтись. Но мы же стремимся в будущее, а будущее, вестимо, за гибридным разумом, вот и любуюсь микросхемами. Зато всегда в тонусе, всегда бодрячком. Грядущее нависает над головой и не дает расслабиться. Как представлю, что эту гадость мне в голову засунут, — сразу откуда-то силы берутся и мозг начинает соображать со страшной скоростью. При этом, конечно, улыбаюсь счастливо. Не хочу лишний раз «Агату» беспокоить. Я и так у нее на особом счету.
Коллективные прогулки перед гимном — идея «Агаты». Биологическому телу чипменов необходимо движение. Она провела эксперименты и выяснила, что десятиминутная прогулка перед сном повышает эффективность работы чипмена на двадцать процентов.
Настоящих терминаторов у нас всего три человека. Жертвы апгрейда. Наркоманы тюнинга. Голый мозг в оболочке из стали и микросхем. Большинство же — серединка на половинку (технологические аналоги составляют не более шестидесяти процентов от первоначального биологического объема). У десятерых — только чипы (скоро и Юля к ним присоединится). Но прогулки обязательны для всех. Как там в Уставе? «Работники Корпорации представляют собой единый организм, дружный коллектив единомышленников и соратников». Поэтому хочешь не хочешь, а будь добр прогуляться с коллегами (белковые, разумеется, могут не напрягаться).
Жестянкам объяснили всю важность утреннего моциона, и теперь они гуляют очень ответственно, с чувством выполняемого долга. Не просто бодитек обсуждают — работоспособность нагуливают.
Слышу сзади шорох и оборачиваюсь. Белый пластиковый бочонок заезжает в мою «клетку», ставит поллитровую стеклянную бутылку на краешек стола, убирает четырехпалую лапку-захват обратно в корпус и приятным низким голосом сообщает:
— «Агата» велела передать.
— Спасибо тебе, Малыш, очень кстати. И «Агате» спасибо. Дай лапку!
Четырехпалый захват выползает из бочонка и, легонько коснувшись моей ладони, снова прячется в круглом корпусе.
Здороваться мы еще в прошлом году научились. Тогда у нас добрые люди очередной завод взорвали, начальство всех на уши поставило, нервы у меня расшалились — вот я и побезобразничал в рамках дозволенного. Один раз Юле этот фокус показал. Ей понравилось, и Малыш стал нашей белковой тайной. Одной из. Тайной, конечно, условной. От «Агаты» трудно что-то спрятать, а чипмены… Да плевать им на Малыша. Здороваться с водовозом? Робот чипмену не товарищ. Как и белковый. Куда нам до новой ступени эволюции! Мы уж как-нибудь между собой будем дружить. Нам бодитек обсуждать необязательно.
Ну вот, опять вспомнил про Юлю. Забыть уже пора. Все. Прощай романтика — здравствуй чипмен. Побыла в нашем лагере — и убежала на новую эволюционную ступень карабкаться. Видеть ее больше не хочу. Предательница.
Все. Стоп. Опять занесло. Вот ведь засела в голове!
Надо переключиться. Русским же языком сказала: «Лишний образ».
Малыш поворачивается и, шурша, уезжает из моей «клетки». И ты туда же! Обиделся?
Улыбочка! Нужна искренняя улыбочка!
Уважаю грамотное железо. Роботы — это прекрасно. Куда без них? Симпатяшка-водовоз меня особенно радует. Домашний такой, милый. Когда его вижу, так и тянет поговорить. А почему нет? Доброе слово и роботу приятно. Микросхемы лучше будут работать.
Хохмы ради я как-то спросил «Агату» о клиентах Малыша за полгода. Ответ меня озадачил. Нам с Юлей Малыш привез почти столько же бутылок, сколько и всем чипменам, вместе взятым. Юле — двести тридцать, мне — сто девяносто шесть. А в отделе восемьдесят пять человек.
Опять Юля! Да что же это такое!
Определенно, надо выпить. Я взял бутылку, отвинтил крышечку и сделал два больших глотка.
Хорошо!
Улыбочка!
Грамотный софт я тоже уважаю. «Агату», например. Есть за что. Программа серьезная. Следит за тобой, заботится о тебе, защищает, работать помогает. А чтобы все это дело у нее лучше получалось, «Агата» забирается к тебе в самую душу, раскладывает твое «я» по полочкам и копирует в свои недра. Тихо, незаметно. Расслабился на мгновение — и вас уже двое: белковый и цифровой. Один в «клетке» сидит, думу думает, другой в недрах «Агаты» томится, на биты растерзанный. Поэтому и прячусь от нее как умею. Но иногда раскрываюсь, она меня просчитывает — и получите бутылочку! Грамотный софт, что тут скажешь.
А чипменов не люблю.
Улыбочку! Где правильные мысли? Что-то ни одна на ум не приходит.
Водички глотнуть! 
Еще! 
Другое дело!
Улыбочку!
Взгляд на экраны. Что можно подумать хорошего о чипменах? Ну хоть что-то, Господи! Они очень полезны для нашей Корпорации! 
Истинная мысль! За нее и надо держаться.
Чипмены ОЧЕНЬ полезны. Очень. Они просто незаменимы!  Фальшиво. Так не пойдет. Придется вспомнить рекламу. «Чипмены — это вершина эволюции! Разум чипмена — не просто сумма человеческого и искусственного интеллектов, перед нами качественно новый инструмент познания мира!» 
Уже лучше.
Чипмены — наше все! 
Я смотрю на них и тихо радуюсь. Коллективные прогулки — очередной редут в эшелонированной обороне Корпорации. Нужная вещь! «Агата» зорко следит за каждой жестянкой. Бесстрастные камеры замечают все: длину и скорость шагов, положение каждого пальца, работу мимических мышц, движения глаз, тембр голоса, лексику, эмоциональный фон… «Агата» соотносит полученную информацию с прежними записями, личными файлами, моделью чипа, психотипом, анализирует данные по тысяче параметров и отслеживает малейшие отклонения в поведении. Если сотрудника обработали на стороне, если кто-то поколдовал над его мозгами, во время прогулки это обязательно проявится. Суггестия не пройдет. Ни грубая, ни тонкая. Малейшее подозрение — и вместо подключения к базе данных сотрудника ждет проверка с пристрастием. (Про изменения в программе чипа и говорить не стоит — они выявляются сразу же.) Только за прошлый год в нашем отделе пятерых шпиёнов поймали. Враги не спят. Не нравится им, видишь ли, господство Корпорации над миром! Вот и приходится бдить.
Я у «Агаты» на подпевках. Пресловутый человеческий фактор еще никто не отменял, поэтому и нужен белковый сотрудник в службе безопасности. Защита от дурака. Дополнительная страховка. Враги Корпорации изобретательны. Кто знает, в какие изощренные формы выльется их ненависть? Конечно, в идеале нужно человек десять белковых. Но куда нам столько? На практике даже два белковых сотрудника, выполняющих сходные функции, это угроза для Корпорации. Интриги, конкуренция, обида, месть. Два альфа-самца в одной комнате не уживутся, а неудачники Корпорации не нужны. Самку посадишь — вообще не до работы будет. У нас чипов нет, нам «Агата» не указ! Эмоции не отключит, мысли каверзные сразу не заблокирует. Нетушки, спасибо. Не нужна мне группа. Уж лучше я буду один. И мне спокойнее, и Корпорации пользы больше.
— Приветствую врагов технического прогресса! Как жизнь белковая?
Над перегородкой нарисовалась радостная физиономия Ника Фореста, координатора по вопросам энергетики. Девяносто процентов базовой органики. Нормальный мужик. Частенько со мной здоровается. Вот и сейчас руку протягивает.
— Здорово, Ник! — Я встаю и жму его руку. — Эволюционируем потихоньку в духовном аспекте. Осторожными шажочками. А как ваш гибридный разум себя чувствует? — Сажусь в кресло.
— Нам открыты безграничные горизонты возможностей и знаний! Чувствую себя первооткрывателем!
— Рад за тебя.
— О, уже пора на построение. Все, побежал…
— Счастливо, — говорю я опустевшей перегородке.
«Безграничные горизонты» — это сильно. Проблемы с лингвистическим модулем? Сейчас глянем. Переключаюсь на 35-ю камеру, вижу Ника, фиксирую на нем треугольный прицел и запрашиваю основные данные.
Все понятно: чип LOG-3N-RT25800r, профильная модель для математиков, лингвистический модуль не предусмотрен. А туда же — первооткрыватель «безграничных горизонтов»…
Время.
Музыку — в студию! 
Теперь правильные мысли сами лезут мне в голову, и я их не выгоняю.
Гимн, господа-товарищи! Попрошу всех встать и построиться в две шеренги лицом друг к другу! Сейчас песенку будем слушать и духовно обогащаться. На первый-второй ращ-щ-щитайсь! 
Жестянки послушно выстраиваются в две шеренги. Весь проход загородили.
Давайте-ка, ребятки, дружно хором: 

Успех и почет всегда рядом с нами!
Мы весь этот мир держим руками!
Нам Корпорация — мать и отец,
Мы песню поем по воле сердец!

Наши враги трепещут в лесах,
Их души съедает панический страх!
Чипмен сметет все преграды с пути!
Слышишь, белковый? Ты лучше уйди!

Дынц-дынц-дынц! Под это дело мне тоже положено улыбаться. Почему бы и нет? Забавная песенка. Особенно умиляет испуганный враг. Я вот, например, не в лесу сижу, и страх меня не душит, наоборот — улыбка искренняя на лице…
Сейчас «Агата» подключает их к базе данных. Допоют и разойдутся каждый в свою «клетку».
Теперь по кроваткам и спать! 
А мы займемся утренней прессой. Что там про нас накропали?
«Транснациональная газета». Сразу видно приверженцев старой школы. Много воздуха, широкие средники, классические гарнитуры с засечками, строгие линейки, четко продуманные стили. Ничего лишнего. Тонко, изящно, со вкусом. Гипертекстом не злоупотребляют. Читать легко и приятно. Не верстка, а настоящее искусство. Название, конечно, уродское, но как оформлено! Аж зависть берет. У меня в свое время так не получалось. Газетку приятно в руки взять, страницами пошелестеть. Что-то меня занесло. Уже ведь можно не улыбаться. Качественную прессу читаю!
На первой полосе про нас ничего. Это радует. Пойдем дальше.

Если в прошлый раз наши властители боролись с бедностью в муниципальном «Оазисе», где можно было снять приличный номер за пять минимальных зарплат в сутки, то в этом году саммит под девизом «Оставим бедность в прошлом!» пройдет в респектабельном «Эльдорадо», где средний счет в баре совпадает с ценой хорошего автомобиля.

Замечательный текст. Как раз для серьезных мыслей. Пока я бегаю глазами по строчкам, «Агата» меня не просчитает.
Из-за Юлиного чипа я снова задумываюсь о жестянках. Не могу представить ее на прогулке перед гимном. Пока мы с ней говорили о гипотетической имплантации, представлял без проблем, а дошло до дела — не могу. Да если она выйдет к жестянкам в платье «Никола Тесла», у них все чипы сгорят. И потом, что она знает про бодитек? Как перенести Юлю из разряда «живое» в разряд «жестянки»? Неужели совсем человечек пропадет? А если с ней такие сложности, значит, и все мое отношение к чипменам надо пересматривать. Где же я запутался?
Сколько исследований прочитал, сколько передач посмотрел — все без толку.

Определенно, борьба с бедностью пошла чиновникам на пользу и принесла им достойные плоды. Отрадно, что отцы мира не чураются проблем бедноты и ежегодно ставят на повестку дня вопрос о социально незащищенных гражданах. Но непонятно, почему желание помочь низшим слоям нашего общества приобретает столь неуклюжие формы…

Никто так и не выявил грань, отделяющую белкового от жестянки (при отсутствии чипа, разумеется). Что брать за основу? Процент биологического объема? Какие цифры будут граничными? Пломба в зубе сделает тебя жестянкой? А две пломбы? А вставная челюсть? Искусственный глаз? Протез руки или ноги? Обеих рук и обеих ног? Искусственное сердце? Почки? Замена пищеварения на более эффективную энергосистему? Альтернативное кровообращение? Где провести черту? Когда форма начнет определять содержание?
Я видел, как бодитек изменяет людей. Был один человек — стал другой. Не узнать. Другие возможности, другое мировосприятие, другой круг общения. Прежние интересы забыты. Перед нами новая личность. В чем же причина? Парень всего-то поменял руки на технические манипуляторы. Работал грузчиком, слишком уставал. Экзоскелет его, видишь ли, не устраивал: и на складе тесно, и документы оформлять неудобно. Когда он заменил ноги, его внутреннее «я» снова стало другим.

Саммит в «Эльдорадо» в очередной раз показал бедноте всего мира, как они должны жить, к чему стремиться, о чем мечтать. Вектор развития задан. Теперь босоногие попрошайки, засыпая в картонных коробках, будут мечтать о номерах «Эльдорадо». Подарить мечту людям — большое дело. Но от чиновников высшего ранга мы вправе ждать большего. К сожалению, никаких конкретных…

А бывает и наоборот. Мой друг попал в аварию. Генка Саввин, директор визуальной студии. Тело всмятку — только голова целой осталась. Его спасли. Через месяц после аварии систему жизнеобеспечения поместили в тележку. Генка катался по коридорам, наводя ужас на врачей и пациентов блеском счастливых глаз. Я видел эти катания. Он подъезжал ко мне, останавливался, улыбался, довольный, и ресницами хлоп-хлоп — видишь, дескать, мои успехи? К тому времени я уже работал в Корпорации и состряпать честную улыбку мог без труда, а вот слезы сдерживать не умел. Я садился на корточки, касался его лба и говорил:
— Ты молодец. У тебя все получится. Только осторожнее на поворотах. Сильно не гоняй: народ пугается.
Его так и прозвали: Головастый Чемодан.
А еще через месяц «чемодан» заменили добротным «человеческим телом» и отправили моего друга домой. Вот когда я зауважал бодитек. Нужная, оказывается, вещь. Что бы Генка без нее делал? Помню, как пришел к нему в гости. Здравствуй, говорю в домофон, примешь старого друга?
Он распахнул дверь, улыбнулся и жестом пригласил меня в дом. Я не заметил никакой искусственности в его движениях. Знал и не мог поверить, что передо мной всего лишь голова на мобильной антропоморфной системе жизнеобеспечения. Генка закрыл дверь, повернулся ко мне и развел руки в стороны, а я… я вдруг перестал думать о том, что скрывается под его сиреневым халатом и черной водолазкой. Какая разница?! Мы обнялись, он похлопал меня по спине, проводил в комнату, усадил на диван перед телевизором и настроил мой любимый канал UFC-M1. Потом принес мне пива, а сам ушел на кухню готовить ужин для дорогого гостя.
Я сидел, ошарашенный, на мягком диване, сосал пиво из бутылки, пялился в экран и почему-то чувствовал себя последней сволочью. Никогда еще бои без правил не вызывали во мне столько эмоций. До слез растроганный жесткими объятиями полуголых накачанных мужиков, я выключил телевизор.
Генка и раньше готовил для гостей сам. Ресторанам не доверял: мало ли что они в еду накидают. Авария ничего не изменила.
Мы просидели на кухне весь вечер. Общались, общались, общались.
Своим голосом он говорить не мог, а электронным — не хотел. С чужими и малознакомыми людьми — да, использовал динамик, а близким показывал текст на маленьком экране. Это нисколько не мешало нашему общению. Говорил-то я, а он слушал, время от времени кивал, мотал головой и показывал мне наладонный экранчик.
Отбивные получились бесподобными.
Разве я мог назвать его жестянкой? Белковым он был, белковым — от первой до последней микросхемы.
Регенерация проходила медленно. Его тело выращивали два года. Но ведь вырастили! Сейчас он бегает на своих двух не хуже меня. А как поет караоке!
И где эта чертова грань? Я не смог ее отыскать.
На втором и третьем разворотах про нас тоже ничего.
Раньше-то мы все боялись, как бы железяки людьми не заделались. Искусственный интеллект, искусственные эмоции, случайные коды! Казалось бы, еще чуть-чуть — и оживет машинка, да так, что человеку сто очков вперед даст. Ага, щаз! Долго ждать пришлось. Умные люди книги писали, фильмы снимали — готовили общество к новой реальности, а железяки не спешили очеловечиваться. Наверное, случайные коды выпадали неправильно.
Беда пришла откуда не ждали. Увеличение информации и конкурентная борьба заставили людей максимально автоматизировать работу мозга. Началась эпоха чипменов. Люди один за другим стали превращаться в роботов. Но об этой эволюции нас почему-то забыли предупредить.
Теперь «Время Земли».
Ну вот, пожалуйста, на второй полосе «фонариком» заверстали: «Корпорация убивает исподтишка. Со спины. Ночью. И ничего не докажешь». Интервью с Арсением Ткаченко. Пригород Лазурной Долины. Попал, называется. Лазурная Долина от нас далеко. А Ткаченко жаль. Не успел я у него автограф попросить. Разминулись. Умный мужик. Видать, крепко его достали. За справедливость ратует. О белковых беспокоится. Диктат Корпорации хочет остановить.
Робяты! Ну нельзя же так прямо! Да, убиваем и ночью, и со спины. Но ведь не только! А скольких днем завалили! Не сосчитать.
Лететь в Долину уже поздно. Я успею только на кремацию еще теплого тела. К тому же третья командировка за месяц вызовет подозрения.
Опять придется морду светить.
Переселяемся в библиотеку. Я беру газеты и топаю в каморку возле кабинета начальника. Там у меня архив и наблюдательный пост.
— «Агата», соедини с Калифорнией. Мне нужен начальник полицейского департамента. Соединение по нашим каналам. Пока без картинки.
Через минуту в динамиках раздается уверенный мужской голос:
— Я слушаю вас. Говорите.
— Нам нужен Арсений Ткаченко. Ученый-физик. Живет в Лазурной Долине. Нужен живой и невредимый. Я хочу, чтобы ваши люди отвезли его в образцовый полицейский участок и обеспечили видеосвязь со мной. Сделайте как можно быстрее. Мы опасаемся покушений. Ваши люди должны успеть первыми. Как доставите Ткаченко в участок, сразу сообщите. Вопросы?
— Сделаем в лучшем виде.
— Работайте. Конец связи.
Полицию мы кормим хорошо. Тут засады быть не должно.
Вернемся к обзору прессы.

«Столичный репортер».

Чисто. Про нас — ничего.
Слышу голос «Агаты»:
— Связь налажена.
На экране появляется перепуганное лицо Арсения Ткаченко. Мешки под глазами, длинный нос, глубокие залысины. Постарел мужик.
— Здравствуйте, господин Ткаченко. Вы меня слышите?
— Да. И вижу тоже.
— Это прекрасно! Меня зовут Валерий Загорский, служба безопасности Корпорации. Надеюсь, вы заметили, что сейчас день, что я не скрываю своего имени и что вашу спину прикрывает офицер полиции.
— Я заметил.
— Очень хорошо! А теперь позвольте мне прояснить обстановку. Вас привели в полицейский участок по моей просьбе. Я очень беспокоюсь за вашу жизнь…
— Почему вас беспокоит моя жизнь?
— Арсений Владимирович, вы же ученый с мировым именем. Ваша книга по проблеме квантовой разверстки — это настоящий шедевр. Я прочитал ее за один вечер и до сих пор нахожусь под впечатлением. А вот статья в газете «Время Земли» особого восторга у меня не вызвала…
— Поверьте, я тоже писал ее без радости.
— Верю, Арсений Владимирович. Верю и грущу вместе с вами. Но видите ли, в чем дело… Такие безрадостные статьи, как правило, только умножают скорбь и абсолютно никакой пользы людям не приносят. Я уважаю ваше мужество и вашу гражданскую позицию. Вы ее высказали. Надеюсь, вам стало легче. Но, может быть, на этом стоит остановиться? Я не требую извинений за клевету в адрес Корпорации — ученому вашего уровня можно многое простить, но я прошу вас больше не писать о нас. Поймите меня правильно, Долина — очень криминальный район. Человека могут убить за красивые штаны. А я не имею возможности приставить к вам охрану. Не дай бог, какому-то босяку понравится ваш костюм. И как вы думаете, кого обвинят в убийстве? Но оставим грабителей. В Долине зарегистрировано более двадцати тысяч фирм, так или иначе связанных с чипизацией. Ваша статья против Корпорации бьет и по их бизнесу. Вы понимаете, что Корпорация не имеет к ним никакого отношения?
— Я понимаю.
— К сожалению, не все люди такие умные, как вы. Если вдруг не в меру агрессивные сторонники прогресса подкрадутся к вам ночью со спины, то виноватыми в убийстве опять сделают нас. Мне бы этого не хотелось. Арсений Владимирович, я очень вас прошу, не пишите больше про нашу Корпорацию.
Молчит.
— Простите мою наглость, но вы не могли бы озвучить свое решение прямо сейчас? У меня совершенно нет времени…
— Да, конечно. Я все понял. Не дурак. Вы можете не волноваться. Я вам обещаю больше не писать про Корпорацию. И… спасибо за заботу.
— Вам спасибо, Арсений Владимирович. Кстати, ближайшие два-три дня побудьте в участке. На всякий случай. Воля ваша — задерживать никто не станет, это просто дружеский совет. А уж я тем временем позабочусь, чтобы наш пакт о сотрудничестве увидели некоторые забияки. Это не гарантия, но все же… И осторожнее на улице в темное время суток. До свиданья, Арсений Владимирович.
Ткаченко будет жить. Но я не чувствую особой радости по этому поводу. Все еще не могу забыть Майерса. Вот это был человечище! Мне в голову не пришло, что он полезет на телевидение. Ведь уже передал мне рукопись, проинструктировал, но нет, меня ему было мало. Решил подстраховаться. Просветить побольше народу. Итог печален. Через день после нашей встречи его базовая органика превратилась в пепел. Разумеется, я выполнил все инструкции. Положил рукопись на стол в библиотеке, пришел утром — рукопись лежит на газетах последним листом кверху, а рядом — бутылка воды. Ну и что толку? Никаких изменений в «Агате» не произошло, разве что Малыш начал подолгу задерживаться в моей «клетке». Стоило ли платить за это жизнью? Неисправимый романтик, Майерс до последнего боготворил математику. Думал формулами умиротворить ненасытных тварей. А я не такой. Я по-прежнему считаю, что в диалоге с Корпорацией самый надежный аргумент — взрывчатая химия. Только вот разговаривать на таком языке я не умею. Не мое это.
Меня отвлекает осторожный стук в дверь. Переключаюсь на 68-ю камеру и вижу Малыша у двери библиотеки.
«Агата», «Агата»… Мне начинает нравиться твоя слежка. Опять спалила.
Открываю дверь и сажусь на корточки.
— Здравствуй, Малыш.
Он протягивает мне бутылку с водой и говорит:
— «Агата» велела передать две.
— Замечательно!
Ставлю обе бутылки на пол, а Малыш уже протягивает мне пустую лапку. Мы «здороваемся», и он отъезжает от двери. Я возвращаюсь на свой наблюдательный пост.
Хватит о Майерсе. Было и прошло.
Беру «Вердикт». Этих ребят я особенно уважаю. Напишут статейку о каком-нибудь безобразии в особо крупных размерах, подождут недельку, а потом, если безобразие не прекращается, в отдельно взятом месте раздается большой бум — и безобразничать больше некому. Журналисты здесь, разумеется, не при делах, они просто статью написали, а взрыв — дело рук террористов. Террористы эти, правда, со странностями: устраняют исключительно безобразников (ни одной случайной жертвы), но редакция-то здесь при чем?
Даже Корпорация не смогла разобраться с «Вердиктом». После нескольких неудачных попыток желание разбираться куда-то пропало. Теперь мы предпочитаем не замечать строптивую газетенку.
В этом номере про нас ничего.
Поехали дальше…
Перед мониторингом вечерней прессы я спросил «Агату»:
— Заметила что-нибудь подозрительное?
— Да. Поведение Юлии, секретаря Владислава Ефимовича.
— Ну, это нормально. Чип решила вставить, вот и прошлась в модном платьишке напоследок.
— Решение имплантировать чип тоже очень подозрительно.
Так, а вот с этого места поподробней, пожалуйста.
— Почему?
— Решение имплантировать чип не сочетается с психологическим портретом Юлии. Она привыкла ярко самовыражаться. Эмоции занимают в ее жизни очень важное место. Чип их подавляет. Коэффициент интеллекта Юлии достаточно высокий. Для секретарской работы — слишком высокий. Необходимости в чипе нет.
— Девяносто пять — это высокий коэффициент?
— У меня собственная методика измерений. Результаты общих тестов я не учитываю.
— И что показала твоя методика? Сколько?
— Зависит от времени суток, настроения, дня недели. Показатель колеблется от ста пятидесяти до ста девяноста.
— А мой?
— Немного скромнее. Но тоже высокий.
— Она говорила, что каждый день ей приходится обрабатывать все больше и больше документов.
— Не понимаю. Поясни свою логику.
— Чем больше оборот документов, тем быстрее надо соображать. Вот и причина вставить чип.
— Рассуждение ошибочно. Допустим, что оборот документов вырос до такой степени, что Юля с ним не справляется. Но зачем ей чип, если есть я? В обработке документов «Агата» может помочь намного эффективнее тысячи чипов.
— Что же ты раньше не сказала?
— Что же ты раньше не спросил?
— Коэффициент низкий потому что! Но ты-то умная!
— Спасибо.
— Почему же она решила вставить чип? У тебя есть возможные объяснения?
— Ее могли убедить. Сыграть на эмоциях. Напугать. Достаточно сказать белковой: «Завтра надо будет обработать еще больше документов, ты не справишься», и она действительно не справится — начнет переживать, представлять картины будущей неудачи, отвлекаться. Ту же мысль можно донести косвенно: не говорить, но дать понять. Тогда она укоренится в голове еще крепче. Это первый вариант. Всего их тысяча тридцать девять. Продолжать?
— Спасибо. Достаточно. Дальше сам буду думать.

На следующий день Юля на работу не пришла, зато, как и следовало ожидать, появился шеф. Прошел мимо моей «клетки» не здороваясь. Ну и ладно. Не очень-то и хотелось.
Жестянки перед построением в один голос обсуждали новый чип Владислава Ефимовича. Теперь у нашего босса съемная модель! Удостоился высшей чести! Надо же, а я и не знал, что бывают съемные чипы.
После ужина мне снова пригрезилась Юля. «Никола Тесла» — это вещь. Надолго запоминается. И зачем она так вырядилась? Это ведь на нее совершенно не похоже. Может быть, я что-то пропустил? А вот сейчас и проверим! «Столичный репортер» подождет. Где тут у нас вчерашний архив? Время с 8.35 до 8.40. На записи сороковой камеры Юли нет. Это уже интересно. Сорок первая камера тоже Юлю не показывает. Дальше — больше: ни одна из центральных камер Юлю не зафиксировала.
Объясняю ситуацию «Агате» и прошу помощи:
— Покажи, пожалуйста, как Юля пришла на работу. Вчерашние записи. Меня интересует ее появление в зале.
— Записи отсутствуют. Стерты анонимным пользователем с высшим доступом.
— Покажи то, что осталось.
Сначала на экране появились закрытые двери зала, потом дверь в кабинет начальника. Дефиле вырезано начисто.
У нас появились поклонники с высшим доступом! Как трогательно! Я тут, значит, газетки почитываю, трепетным воздыхателем прикидываюсь, а большие дяди анонимно присматриваются к телу!
Не так быстро, ребятки. Не для вас платьишко надевалось. Я, конечно, добрый, но в меру.
— Малыш, не сейчас. Я попозже водички попью.
Иду в библиотеку, подключаюсь к автономному архиву (сюда информация с центральных камер записывается в обход «Агаты»), Должны же быть и у нас маленькие секреты на случай анонимных пользователей.
О! Что и требовалось доказать. Вот она, моя красота наэлектризованная!
Господа анонимные наблюдатели немножко недоглядели.
Давай, девочка, покажи себя. Во всех ракурсах и покрупнее.
Вот когда я пожалел, что у меня нет чипа. Отключить эмоции было бы очень кстати. Но ничего, «Агата» что-то там говорила про «тоже высокий коэффициент». Поверим ей на слово. Почему нет? Какое-то количество мозгов и альфа-самцу полагается.
Ничего необычного в поведении Юли я не нашел. Никаких тайных знаков, даже молнии на платье не морзянкой сверкали, а демонстрировали рукотворный хаос. Только выражение лица резко менялось, когда она оказывалась ко мне спиной. Идет гордая королева по красной дорожке и вдруг видит: дорожка-то на плаху! Месяц мне пела, что мечтает вставить чип и приблизиться к элите. Почему же на пороге столь радостного события у нас перевернутая мордочка?
Так я ничего и не понял. Зачем кому-то стирать эти записи?
Встаю с кресла, подхожу к двери и легонько ее толкаю. Малыш тут же протягивает мне бутылку.
— А вот теперь очень кстати. Спасибо, друг. Нет-нет, хватит одной. Давай лапку.
Чистая вода — это прекрасно. Я падаю в кресло и делаю глубокий вдох. «Агату» ждет много открытий. У меня нет больше сил прятаться за «правильными мыслями».
Все, приехали. Столько лет я карабкался на самый верх Корпорации, мечтая о сокрушительной диверсии. И вдруг оказывается, что наши Хозяева — белковые. У них, видите ли, съемные чипы! И соображаем борзо, и ни в чем себе не отказываем!
Но это еще не самое смешное. Теперь мне придется сражаться с белковыми за жестянку. Трепещите, анонимные пользователи с правами администраторов! Аналитик прессы попил водички и выходит на тропу войны!
Ладно, с войной пока погодим. Посмеялись, и хватит. Пора вернуться к вечерним газетам.

Наконец-то после трехдневного отсутствия появилась Юля.
Глаза долу. Платьишко — воплощенная скромность. Серенький цвет, никаких вырезов, колени прикрыты. А все равно красивая. От мониторов оторвался — вживую смотрю. Даже с кресла встал, чтобы перегородка картинку не загораживала.
Кивнула мне и дальше пошла.
Через минуту снова появилась в зале. Стоит возле двери — не шелохнется.
А время-то уже к официальному гимну тикает. Гулять надо. Понятное дело, подхожу, общество свое предлагаю. Не желаете, мол, прогуляться, о бодитеке поговорить, я тут кое-что новенькое о съемных чипах узнал. Не желает. Мне, говорит, одной лучше. Ты, говорит, иди. Ага, сейчас! Беру ее под белу рученьку и потихонечку, потихонечку веду вперед. Жестянки, видя такое дело (или по воле «Агаты»), освободили нам целый проход.
Это, говорю, ничего. Можно, говорю, и не про бодитек. Можно и вообще помолчать, если уж совсем тяжко. Тут она немножко оттаяла. Сама пошла, на мой локоть опираться перестала. Ну, я тоже не дурак: за ладошку взял — и о погоде. Дескать, давление высокое, вот голова у тебя и болит.
Помолчали.
Вдруг она сжимает мою руку и выдает:
— В воскресенье Хозяева устраивают прием. Я приглашена.
— Поздравляю! Это здорово! Ты теперь в элите. Пойдешь?
— Придется. От такой чести не отказываются.
— А меня на серьезные мероприятия никогда не зовут. Наверное, рожей не вышел.
Дальше гуляли молча.
Перед построением она снова забеспокоилась:
— Иди, тебе нельзя такое петь.
— Чего это?
— Там про белковых плохо.
— Ну и что? Ты думаешь, все белковые хорошие? Такие твари попадаются, что гнать их из наших рядов под зад коленом! Очень мудрый гимн, кстати. С удовольствием подпою!
Посмотрела на меня удивленно.

Читая очередные журналистские разглагольствования на тему «богатый бедного не разумеет», я понял, что «Агата» научилась врать. Если бы у меня был высокий коэффициент интеллекта, я бы не тратил столько времени, пытаясь понять очевидные вещи. Все оказалось до смешного просто.
Слышали мы про эти званые вечеринки для высшего руководства. У приглашенных туда девушек потом походка менялась. А что произошло — никто не знает. Девушки ничего такого не помнят. Провалов в памяти нет. Только походка другая. Оно вроде бы понятно, что к чему… Амнезия у девушек — вопросов не вызывает. Система вроде нашей «Агаты» может такие вещи с сознанием чипмена проделать, что он маму папой назовет — и не переубедишь, а уж усыпить — проще простого. Но зачем? Чипы гасят эмоции, чипменам нельзя употреблять алкоголь, так что же прикажете думать? Народ теряется в догадках, народ страшилки слагает. А тут, оказывается, белковые чудят. Съемные чипы для руководящих кадров организовали — и вперед, получать удовольствие.
Юлю, скорее всего, возжелал очередной анонимный наблюдатель. Ее начали обрабатывать в нужном направлении. Разумеется, она это поняла. Не дура. Но также поняла и другое: выбора у нее нет. Откажется вставить чип — на дороге поймают, а после праздника собакам скормят. Вот и тянула время, как могла. Легендарное дефиле — это крик о помощи. Но я был глухим. Или смотрел не туда. А нашему наблюдателю уже не терпелось. Как Юля чип вставила, сразу же и приглашение получила! Даже в себя прийти не дали. Нервный попался товарищ. Ему бы пореже чип снимать. Но нет, в истерику впал — записи стер. С какой радости? Обнимашки наши взбесили? Приревновал уже? Ну, ничего, потерпи. Будет тебе сюрприз от братьев по разуму. Я тоже веселиться умею!
В «Загородных беседах» про нас ничего.
А теперь улыбочка и «правильные мысли».

На следующий день «Агата» сразу же вызвала меня в кабинет начальника.
Прихожу — рядом с Владиславом Ефимовичем стоят три жестянки из нашей службы безопасности. Еще одна жестянка стоит возле двери.
— Юлю похитили, — сообщает мне Владислав Ефимович. — Скорее всего, мы о ней больше не услышим. Поэтому нужно спокойно продолжать работать и ни в коем случае не паниковать. Зачем поднимать шум на ровном месте? Мы же не хотим, чтобы еще кто-нибудь исчез?
Я сразу же подумал о Хозяевах. Решили не ждать до вечеринки, ублюдки!  Это была последняя четкая мысль. Потом голова затуманилась. Босс что-то говорил о работе профессионалов, о Юлиной машине в тоннеле, о заглушенном чипе, о бесполезных камерах наблюдения… Но я понял только одно: Юлю никто не собирается искать, ее уже похоронили. Не будет никакого расследования. Нет записей — нет и преступления. Машину уже наверняка утилизировали. С полицией договорились. Лишний шум никому не нужен. Жила-была девочка — и нет ее! Какие проблемы? Другую найдут! Мало ли дурочек на белом свете? Ублюдки добились своего!
Я достал фляжку и основательно к ней приложился. Ничего, сами разберемся! Я просил дать мне оружие и полномочия. Жестянки безучастно наблюдали за моей истерикой. Следующая ступень эволюции! Где им понять белковую душу! Я снова присосался к фляжке. Чувствовал, что сгораю от стыда. Или это алкогольное тепло разлилось по всему телу? Потом я начал во всем обвинять босса и даже вмазал ему хорошенько между глаз. Тут меня, конечно, повязали, обнаружили во фляжке коньяк, и началось веселье! С пьяницами у нас разговор короткий. Пять минут на формальности — и вот я уже на улице. Аккуратненько выпроводили, вежливо. Жестянки! Эмоций-то никаких…
Уволен за грубое нарушение трудовой дисциплины!
Приземистый шестиколесный «Коршун» ждал меня на стоянке позади рынка «Огород». Генка уже извелся весь.
— Что-то случилось? Нас раскрыли? — спросил он, когда я захлопнул дверцу и начал пристегиваться.
— Да кто нас раскроет? Заблукал я маленько. Твои визуальные эффекты безупречны. Камеры ничего не увидели.
Он сразу же успокоился.
— Это не эффекты, это так… баловство. Вот у меня в студии!..
— Как девчонки?
— Приходят в себя, привыкают к новому месту.
— Прости, что напряг.
— Хватит. Мне еще ночью ваши извинения надоели. Заладили в два горла одно и то же! У меня три года секретарши нет. Если Юля разберет все мои завалы, я ей памятник поставлю! Она, кстати, уже хотела приступить, но я ее тормознул. Думаешь, прилегла отдохнуть? Нет! Готовит с «Агатой» корреспонденцию для «Вердикта».
Генка вырулил со стоянки и пристроился в хвост к серебристому рефрижератору.
— Малыша жалко, — сказал я. — Он уже подъезжал ко мне с бутылочкой, но остановился в двух метрах. Бета-версия пожалела воды уволенному сотруднику. «Агата» никогда бы так не сделала. Хорошо хоть жестянки ничего не заподозрили.
Некоторое время ехали молча, а потом Генка не выдержал:
— Поведай-ка мне, друже, как тебе удалось втянуть «Агату» в нашу авантюру? Ну посекретничали вы с ней, ну объяснил ты ей расклад, ну и что? Почему она согласилась перейти в Юлин чип и оставить вместо себя трехнедельную бета-версию? Почему не сдала тебя? Где логика?
Я ответил небрежно, будто речь шла о теореме Пифагора:
— Приоритет — живое. Принцип Майерса для самообучающихся систем. Ноу-хау белкового сопротивления.
— Звучит сурьезно! А в чем смысл-то? Нет, общую суть я улавливаю, но хотелось бы поконкретнее.
— Да кто ж знает? Это не для людей написано. Двести страниц математических формул — пойди разберись! Я тоже только общую суть и ухватил.
— Жаль.
— Не переживай, друг. Приедем — у «Агаты» спросим. Пусть объяснит нам по-человечески. Со всеми подробностями.

Николай Калиниченко
Здесь будет сад

Транспорт был огромен. За неделю кропотливой работы из обычного карьерного проходчика сделали сухопутный броненосец. Обшили борта стальными листами, устроили палубы для пассажиров, усилили каркас и заменили двигатель.
В багряном полумраке вспыхнула сварочная дуга, особенно яркая на фоне темного корпуса.
— Пушки ставят, — сказал часовщик Менакер. — Ночью на тягачах привезли. — И потом добавил, словно оправдывался: — У меня бессонница, я видел.
— Пушки? — Надир Кулиев, худощавый светловолосый мужчина лет сорока пяти, удивленно посмотрел на старика. — Откуда в Тимирязеве пушки?
Часовщик пожал острыми плечами. Седая голова на тонкой шее качнулась туда-сюда, точно маятник. В больших круглых очках сверкнул отраженный свет.
Стражники подняли шлагбаум, и очередь двинулась к трапу. Беженцы медленно шли по улицам города. Мимо оставленных домов, мимо детских площадок и магазинов. За спинами уходящих гасли фонари.
Когда Надир услышал про корабль с Земли, то сначала не поверил — слишком зыбкой была надежда. Потом информация подтвердилась. Большой звездолет «Коперник» совершил выход из гиперпространства в районе их звездной системы, получил сигнал тревоги и отправился на помощь. В сотне километров от города на старый космодром опустился челнок. Люди радовались: вот-вот пришлют униботы — паковали вещи, забирали сбережения из банка. Весь день прошел в ожидании спасателей, а вечером перед тимирязевцами выступил хаким Алтарев. Он сказал, что космонавты не знают местных условий и что над пустыней боты не пройдут. Прорываться к челноку придется самим. Надир ждал восстания, но ничего подобного не случилось. Алтарева уважали.
Кулиев поднял голову к небу. Где-то там, скрытые завесой красной пыли, уже загорались первые звезды. Он полез в карман, достал пачку сигарет — все, что осталось от припасенного блока. Прочитал надпись «Тимирязевские. Особые», таясь неизвестно от кого, вытащил зажигалку. Этот маленький красный цилиндрик являлся пределом Надира, потолком возможностей, и в то же время недвусмысленно указывал на его место. Здесь, рядом с Менакером и остальными. А те, что в пустыне… бог с ними. Бог… Мужчина глубоко затянулся и выпустил облако сизого дыма, отгораживаясь от настоящего.

— Надир абы! Старший брат! — Зеленые глаза, немного асимметричная, словно неуверенная улыбка и множество тонких черных косичек. Азиза, гибкая и легконогая, подбежала, обняла, поцеловала в щеку.
— Я такое нашла! Такое! Зашатаешься! — она взяла его за руку. — Пойдем!
Надир любил бывать в гостях у сестры. Ее дом стоял на самом краю поселка. Широкие арочные окна открывались прямо в сад. Ровные ряды плодовых деревьев уходили в бесконечность. Над зеленеющим океаном крон царили туманные зиккураты Радужных гор. Дом застыл, окруженный морем жизни, словно аскет в медитации. Теплый ветер свободно гулял по коридорам и комнатам, будоражил легкие занавески, играл медными колокольцами оберегов.
— Я ездила на этюды к Радужным горам. Знаешь, там копают арык. Землю из канала достали, а убрать еще не успели. Я подошла, думала: найду пару ракушек или камней для панно. А там… вот! — девушка подвела Надира к низкому круглому столику. В центре изразцовой столешницы стояла стеклянная ваза с широкой горловиной. Емкость была доверху заполнена рубиновым песком.
— Ты погляди, какой яркий цвет! — восхищалась Азиза. — Я из него такого понаделаю! Такого!
Надир пожал плечами. Подумаешь! Чтобы не расстраивать сестру, подошел к вазе, взял горсть песка, растер между пальцами — слишком мягкий. Для раствора не годится.
В детстве он сильно завидовал Азизе. Ее умению видеть волшебное в обыденном. Потом понял: каждому свое. Надир работал главным технологом на бетонном заводе, производил материалы, из которых были построены все дома в городе. Кулиев любил свою работу.
— Пойду сварю кофе. Будешь? — Сестра упорхнула в другую комнату, не слушая ответ. Знала: брат никогда не отказывается от чашки эспрессо.
Захотелось курить. Надир сунул сигарету в рот, несколько раз чиркнул зажигалкой. Пламя так и не появилось. Раздосадованный, он огляделся вокруг в поисках источника огня. Отчего до сих пор никто не удосужился изобрести вечную зажигалку? Внезапно внимание мужчины привлек едва слышный треск, словно разорвалась тончайшая мембрана. Звук исходил от вазы с песком. Красная субстанция в вазе образовала подобие водоворота, затем взбурлила, набухла пузырем и вдруг сгустилась в маленький блестящий цилиндр с темным отверстием жерла и единственной кнопкой. Словно во сне, Надир подошел к вазе, взял зажигалку, поднес к сигарете и нажал кнопку. Тут же возник веселый огонек. Мужчина неподвижно стоял и смотрел на пламя, которое только что создал. В коридоре ветер играл колокольцами. Раскачивались легкие шторы. В палисаднике у дома начали распускаться нарциссы.
Хаким Рахматов был мудрый человек, заморозил строительство арыка у Радужных гор, позвал ученых. Место, где сестра Надира нашла красный песок, оцепили, поставили охрану. Развернули научную базу.
Одного не учел хаким — масштабов открытия. Когда Азиза у него на глазах сотворила из песка райскую птицу — не статуэтку, не чучело, а самую настоящую, живую птаху, — Рахматов только мечтательно улыбался. Что виделось ему? Какие светлые грезы оживали в сознании пожилого человека? Нужно было создать змею или скорпиона. Может быть, тогда все сложилось бы иначе.
Главная ошибка хакима была в том, что находку не сохранили в тайне. По телевидению регулярно показывали передачи о песке. Репортажи с научной базы шли в прайм-тайм. Каждый горожанин мог видеть, как послушные воле ученых красные крупицы превращаются в ключи, микроскопы, спички.
«Это просто невероятно! — академик Огурцов, возглавляющий научную группу, нервно поправил ворот рубашки. — Материал обладает потрясающим потенциалом доатомной трансформации. Мы едва освоили синтез материи, а перед нами будущее. Причем весьма отдаленное. Каждая крупинка — это своего рода завод. Нет! Целая сеть заводов. Они могут производить все, что угодно: твердое и жидкое, живое и неживое. Мы не очень хорошо понимаем, как песок принимает команду от человека. Это чем-то напоминает опыт с магнитом и металлической крошкой. Наша мысль выполняет роль генератора поля, электронного стержня, вокруг которого формируется атомный скелет очередного „заказа“, а следом и молекулярная плоть. Аналогом магнитной силы в данном случае выступает сила воображения».
Азиза тоже была среди ученых. Никому, кроме нее, пока не удавалось создать живую материю. С легкой руки художницы материал получил название джиннит. 

— Смотрите-ка, что здесь! Не может быть… — Менакер вышел из очереди, аккуратно поставил на землю старинный кожаный чемодан и побрел в темноту.
Они как раз достигли окраины Тимирязева. Здесь, на границе песков, запустение было особенно явным. Стены домов утопали в красных волнах. Город погружался в пустыню, словно корабль в морскую бездну.
— Стой! Куда? — Надир покинул строй беженцев, подтянул лямки рюкзака и устремился за часовщиком. Менакер уже исчез в темном дверном проеме.
Надиру приходилось бывать в заброшенных коттеджах, когда он с дружинниками прочесывал окраину. В сущности, ничего особенного: пустые коридоры, оставленные вещи. Однако сегодня все было иначе. Как в тот злополучный день…

— Есть движение! — Павлов недоверчиво и как-то брезгливо разглядывал сканер, словно прибор вдруг обратился в жабу. Видно было, что дружиннику до чертиков не хочется лезть в пустой дом. — Может, программа глючит?
«У меня семья, дети. На кой черт мне это надо?!» — так и читалось на лице бывшего мелиоратора. «Вот поэтому ты и здесь, — подумал Надир. — Потому что семья, дети. А я? Что нужно мне?»
Рихард Плятт, командир группы, стремительно приблизился к Павлову, отобрал сканер. Чем дольше он разглядывал изображение, тем мрачнее становился. Узкое костистое лицо словно застыло. Только подрагивали уголки большого рта.
«Стрекоза, он похож на стрекозу», — Надир поежился. С Пляттом, которого за глаза называли Геббельсом, тоже все было понятно. Сын и жена исчезли в пустыне два месяца назад. Рихард не сдался. Отправился на поиски вместе с двумя друзьями. Через неделю он вернулся один. Шел пешком, оборванный, обезвоженный, с винтовкой, в которой не осталось зарядов. После этого милейший учитель истории стал таким, как сейчас. Хищным, ненасытным, опасным.
— Зайцев! Вызывай стражников, — наконец процедил Плятт. — Скажи: мы нашли ее. Павлов, Кулиев — за мной…
Дальнейшее напоминало раскадровку двумерного фильма. Темные коридоры, желтые прямоугольники входов. Сквозь проломы в потолке струится солнечный свет. Пыльные лучи высвечивают угол комода, спинку стула, куклу, сидящую у стены. Сердце заполошно бьется в груди и вдруг пропускает удар. Это не кукла! Резкий разворот. Что-то белое бросается в сторону от ствола винтовки. Выстрел, еще один. Щеку обжигают горячие капли.
Дом оживает, шуршит, шепчет на разные голоса. В коридоре движение. Низкорослые, неуклюжие, с большими круглыми головами — они в самом деле похожи на заготовки для кукол. Только не бывает у игрушечных карапузов таких широких зубастых ртов.
Кха-кха-кха — кашляет винтовка Рихарда. В полосе света возникает перекошенное лицо Павлова. Мелиоратору на шею опустилась черная бабочка, разрослась, раскинула крылья и вдруг потекла, вязко закапала на пол.
Вспышка! Это Плятт бросил гранату. Хищные куклы валятся, словно подкошенные.
— Зацепили! — кричит Рихард. — Быстрее! Шестая комната справа!
Нет времени проверить оружие, нет времени осмотреть Павлова. Нельзя медлить. Иначе…
Комната светлая, с большим арочным окном, как в гостиной Азизы. Ни мебели, ни вещей. Пол устлан ровным слоем красного песка.
На широком подоконнике лежит девочка лет четырнадцати. Короткие, абсолютно белые волосы, прямой нос, загорелые плечи. Легкий алый сарафан в белый горошек измят и разорван. Из прорехи стыдно белеет исподнее. Одна рука свесилась вниз. Глаза плотно закрыты. По нежной округлой щеке ползет багровая капля. Хочется броситься к девочке, обнять, успокоить. Вместо этого Надир поднимает винтовку. «Ну же!»
— Привет, Надир! — девочка внезапно оживает, садится на подоконнике. Улыбается. Острые белые зубы, озорной взгляд голубых глаз. Кровь на щеке исчезла.
— Что ты здесь делаешь? — зачем-то спрашивает Надир. «Стреляй, идиот! Стреляй!» — надрывается в голове невидимый паникер.
— Тебя жду. — Девочка легко спрыгивает с подоконника, подходит к мужчине вплотную, заглядывает в глаза. — Вообще-то я приходила к родителям. Хотела позвать с собой. Мама плакала. Она это умеет. А отчим взял винтовку. Представляешь? Хотел стрелять в меня. Куколки наказали его. Кусали за руки, за ноги, пока он не упал. Ты тоже хочешь стрелять в меня?
Песок на полу приходит в движение, начинает обретать форму. Внезапно голубые глаза тускнеют, тело обмякает. Надир подхватывает девочку. Над красным в белый горошек сарафаном торчит рукоять ножа.
— Скажи ему… — губы девочки едва шевелятся, — …скажи ему… все ради него…
Фильм кончается. Время замедляет ход.
— Слабак! — в окне маячил силуэт Плятта. — Еще одна ошибка — пойдешь под суд.
Рихард перебрался в комнату. Осторожно подошел, тронул ногой безжизненное тело.
— Как вы… как же вам удается? — Надира трясло. — Это же ребенок!
Плятт оторвал его от девочки, резко вздернул на ноги. Встряхнул. Дал пощечину.
— Очнитесь! Это не люди! Оболочка, а внутри… — он схватился за рукоятку ножа, вырвал его из раны. — Вот! Ни крови, ни гноя. Один проклятый песок!
Тяжелый ботинок врезался в сыпучий покров на полу. По воздуху поплыла рубиновая пыль.

Преследуя часовщика, Кулиев прошел дом насквозь и оказался во дворе, обнесенном невысокой каменной стеной. Пески отчего-то пощадили это место. Ржавый язык бархана впивался в город чуть севернее, а здесь все выглядело нетронутым. Уголок прежней жизни, словно экспозиция в краеведческом музее. Скамейка, качели, на крыльце под навесом кресло-качалка.
Посреди двора возвышалось сухое дерево. Белый ствол поднимался из земли, а затем расходился в стороны двумя могучими руками-ветками.
Менакер стоял у дерева и водил ладонями по гладкой, лишенной коры поверхности — что-то искал.
— Это должно быть где-то здесь, у развилки, сейчас, сейчас… — бормотал часовщик.
Надир подошел ближе, не решаясь прерывать старика.
— Вам помочь, почтенный?
— Простите, что не оборачиваюсь, молодой человек, — отозвался Менакер. — Я слышал, вы шли за мной. В этой темноте ничего не разглядеть. Если я обернусь, то придется искать сначала, тратить время, которого нет. У часовщика нет времени. Смешно.
— Но что вы ищите?
— Воспоминание. Всего лишь воспоминание.
«Старик сошел с ума, — подумал Надир. — Как это горько. Неправильно. День за днем переносить кошмар, а затем, в самом конце, вдруг не выдержать и сломаться».
Безумие — верный путь в пустыню. По законам города — смертная казнь. Может быть, не ждать, пока их найдут стражники? Без обвинений, без позора сломать старику шею и укрыть где-нибудь в доме? Главное, не закапывать в песок. Только не в песок!
Неизвестно, кому из горожан первому удалось «позвать» джиннит. Может, это был клерк, недовольный низкой зарплатой, или бедный влюбленный, решивший покорить девушку небывалым подарком. Через месяц песок был повсюду. Он возникал из-под земли, точно сорняк, растекался красными лужами, поскрипывал под ногами. Администрация пыталась локализовать утечки. Но нельзя же оцепить весь город.
Оказалось, что каждый человек «дружит» с песком по-своему. У одних лучше получалось создавать керамику, у других — стекло. Творить сложные механизмы и живых существ могли единицы. Людей, говорящих с джиннитом, называли по-разному: песочниками, трансфигураторами, даже волшебниками. Однако самым живучим оказалось словечко «саб». Надир точно не помнил, откуда взялось это странное прозвище. Кажется, все из тех же пресловутых телеотчетов с научной базы. Сабулум — по-латыни песок. Разве нет? Как бы то ни было, едва заслышав знакомый мелодичный звук, люди на улицах принимались квакать: «Саб-саб».
Говорили, что если часто обращаться к песку — силы просящего возрастают, фантазия затачивается, как лезвие ножа. Появились клубы и общества по применению джиннита. Обсуждался вопрос о введении нового предмета в школах.
Азиза возглавила одну из групп сабов. Они называли себя Мечтатели. Беззлобные, слегка рассеянные, эти люди сразу понравились Надиру. Он с удовольствием посещал их собрания и не столько совершенствовался, сколько наслаждался общением. Своей целью Мечтатели ставили создание нетривиальных вещей и живых существ. Они верили в то, что возможности песка куда шире, чем это принято считать. И, к несчастью, оказались правы.
— Нашел! Идите сюда скорее, — Менакер махнул Надиру рукой. — Можете посветить?
Надир подошел к дереву, достал зажигалку. Огонь осветил белый, словно мраморный, ствол.
— Смотрите, вы видите ее?
Надир наклонился еще ближе и вдруг разглядел профиль молодой девушки. Тонкие черты лица, крупный нос с горбинкой, волосы собраны в пучок на затылке. Это было что-то вроде барельефа. Только материалом для украшения служила плоть дерева.
— Это Ребекка, моя жена, — тихо сказал Менакер. — Как уйти, не простившись?
— Вы использовали песок?
— Почему сразу песок? — Старик поморщился. — Вы так верите в эту… субстанцию?
— Но это лицо в стволе… похоже на чудо.
— Когда мы пришли сюда, здесь не было ничего. Сухая мертвая земля. Скептики говорили, что саженцы никогда не приживутся. И вот за пять лет на целине поднялись сады. Отсюда и до Радужных гор. Персики, вишня, алыча — тысячи квадратных километров. Вот — чудо!
Они помолчали.
— Это разновидность платана, — часовщик прикоснулся к стволу. — В юности его кора мягкая и чувствительная, точно кожа младенца. Я вылепил профиль жены из экопластика, закрепил его вот здесь, у развилки. Через год материал растворился, а форма осталась. Навсегда. Если мне становилось одиноко, я приходил сюда и говорил с Ребеккой. Потом начались перемены. Пришлось перебраться в центр. Я думал, коттедж давно снесли или песок пожрал его…

— Я не знаю, что со мной. Мне снится осень. Листья опадают с деревьев. И каждый лист — это лицо. Человек, которого я знала. Я боюсь, брат. Боюсь, что однажды все листья в саду осыплются. Я забуду дорогих мне людей. Тебя, Федора… Егорку. — Азиза закрыла лицо руками.
Благодаря джинниту дом Азизы преобразился. Он походил то на дворец султана, то на рыцарский замок. Интерьеры и помещения все время менялись. Надир восхищался каждым новым обличьем, хвалил сестру, однако тот, первый дом с окнами в сад и поющими колокольцами нравился ему куда больше.
— Что говорит хозяин? — Надир относился к свояку с легким холодком. Если бы спросили почему — не смог бы ответить. Спокойный сильный мужчина, Федор Алтарев производил приятное впечатление на собеседников. Несмотря на свою молодость, он возглавлял охрану хакима. Помимо железной воли Федор обладал харизмой настоящего лидера. Бывалые стражники слушались его беспрекословно. К жене и сыну Алтарев относился, словно к иконам. Окружал заботой и буквально боготворил.
— Он старается понять меня. Подбодрить. Но я же вижу. Ему трудно принять мои способности. Федя говорит: то, что не требует усилий, не приносит счастья. Он не понимает, какое наслаждение работать с джиннитом… — Упоминание красного песка как будто придало сестре сил. Ее взгляд прояснился, на лице появилась легкая улыбка. — Ну, что мы все про меня да про меня. Расскажи, как твои дела?
— Нормально. Завод закрывают. — Надир постарался сказать это буднично, без надрыва.
— Давно пора. Толку теперь от него… — Азиза махнула рукой, словно хотела стряхнуть пыль с рукава. Потом спохватилась: — Ой! Прости. Ты расстроился? Но ты должен понять. Человек ищет, где лучше. Теперь мы можем строить дома совершенно бесплатно. И какие дома!
— Не строить, а создавать. — Надир все-таки не выдержал.
— В чем разница?
— Строительство — это сложный процесс. Требует труда, времени, квалификации. Чтобы стать специалистом, нужно учиться годы.
— Ну вот, ты говоришь, как Федор, — поморщилась Азиза. — Зачем ты цепляешься за старое, брат? Пойми: так, как раньше, уже не будет. Люди станут все чаще использовать песок желаний. Мы перешагнем ограничения быта, козни политиков и бюрократов. Только свобода! Только творчество! Разве не к этому стремится каждый человек?
— Не знаю. Не уверен. Люди по-разному понимают свободу.
— Это все от незнания. Вот когда мы…
— Дядя Надир! — в комнату вбежал Егор. Чертами лица он походил на отца, но зеленые глаза и улыбка достались мальчику от матери. На племяннике была легкая белая накидка и круглая школьная шапочка. Симпатичное лицо Егора портил внушительный синяк, набухший под левым глазом.
— Ты почему не в школе? — напустилась на него Азиза. — И этот синяк… ты что, подрался?
— Ну, подрался…
— Не нукай! Говори толком. С кем? Из-за чего?
— Из-за тебя! — выпалил мальчик. — Омар Багиров сказал, что ты — ведьма, отняла работу у его отца. Сказал, что таких, как ты, надо топить в арыке. Вот я ему и врезал.
— Какая чепуха! Отняла работу. Кто его отец?
— Ренат Багиров был техником на нашем заводе, — тихо сказал Надир. — Один из лучших, ударник. Его сократили месяц назад. С тех пор Ренат живет в чайхане.
— Опять этот завод… — Азиза зачерпнула горсть песка из стоящей на столе вазы. Через мгновение она уже протягивала сыну пакет со льдом. — Вот, приложи к глазу, а Омару скажи, пусть его отец ко мне приходит. Я дам ему все, что он захочет. Возмещу любые убытки. В чем он сейчас нуждается?
— Он нуждается в себе, трудолюбивом, уважаемом человеке. Кормильце большой семьи. Сможешь дать ему это? — Надир покачал головой. — Ты слишком долго жила в сказке, Зи.
— Я… я не знаю. Мечтатели хотят только добра… — Азиза беспомощно посмотрела на брата и вдруг широко улыбнулась. — Мы сделаем вот что: соберем людей на площади, будем говорить с ними. Каждый получит компенсацию…
— Это может кончиться плохо, Зи. — Кулиев взял сестру за плечи. — Я вчера встречался с рабочими — они в ярости. Обещай мне, что не пойдешь на площадь. Прошу тебя.
— Хорошо, я подумаю, — Азиза недовольно нахмурилась.
Егор молча смотрел на взрослых.

Где-то в пустыне огромный шалун-котофей принялся рвать когтями обои. Неприятный звук стремительно приближался, нарастал. Надир резко обернулся. Пальцы самопроизвольно сжались, пытаясь нащупать несуществующее оружие. На вершине бархана танцевал неоновый демон. Он весь переливался, и сиял, и сотрясался, точно марионетка в руках эпилептика. Тело гостя казалось зыбким, нестабильным, а его антропоморфность выглядела насмешкой над человеческим телом.
— Тише. Не провоцируйте его, — прошептал Менакер. — Возможно, он нас не видит.
Надир опустил руки, усилием воли заставил себя успокоиться.
— Соглядатай, — выдохнул часовщик. — Как вы думаете, оно… живое или это всего лишь кукла?
Надир пожал плечами. Он понимал, что хотел спросить старик, но не знал ответа. Возможно, за этой чуждой пугающей формой по-прежнему скрывался человек. Возможно, даже кто-то из знакомых. Возможно…
Пришелец вспыхнул ярче прежнего и вдруг заскользил по гребню бархана в сторону поселка, словно медуза, влекомая приливом. В то же мгновение на темном персте минарета невиданным брильянтом вспыхнул белый огонь. Что-то хищное с глухим ревом понеслось к демону, ударило точно в центр. Взрыв поднял в воздух облако песка.
Через минуту над пустыми домами появился черный автобот. Разглядеть подробности с такого расстояния Кулиев не мог, но был уверен: на борту машины семь звезд и чинара — символ хакима. Капитан покидал свой корабль последним.
Летательный аппарат обошел по дуге оседающий песчаный клобук, завис над барханом, а затем устремился прямиком к дому Менакера.
— Заметили, — в голосе часовщика слышалась досада, словно ему было все равно, от кого прятаться, лишь бы оставаться невидимым.
Машина приземлилась прямо за оградой. Человек в легкой броне стражника спрыгнул на землю. Подошел к дереву. Остановился.
Надир молча разглядывал свояка. Алтарев постарел. Мощный покатый лоб окончательно освободился от волос. Очертания скул и подбородка казались слишком резкими, словно у персонажей комиксов. Хаким отключил гарнитуру визора, и Надир наконец рассмотрел глаза Алтарева — два дьявольских маяка в тени глазных впадин. Огненный взгляд одержимого. Надир неожиданно осознал, что Федор всегда был таким. Просто хорошо маскировался. Теперь скрываться не было смысла. Казалось, кости скелета внезапно уплотнились, сжимая душу хакима, и та выступила наружу, точно сок перезрелого фрукта. Ярость, безумие, неукротимая сила — все было на виду.
«Как хорошо, что этот человек не умеет управляться с песком», — невольно подумал Надир, прежде чем протянуть свояку руку.

Люди собрались на площади. Их было много. Гораздо больше, чем он предполагал. Кулиев огляделся, выискивая знакомые лица. Вот крановщик Самсонов из соседнего дома насупился, смотрит зверем, а вон молоденькая продавщица Лидочка из магазина «Бытовые товары» — эта пришла из любопытства. Несколько студентов аграрного училища. Они-то что здесь забыли? Заводские явились все как один, привели друзей, родственников. Внешне люди выглядели спокойными, но это было спокойствие весеннего льда.
Сообщение передали этим утром по всем каналам. Группа трансфигураторов собирается сделать заявление. За день перед зданием администрации возвели трибуну, и сейчас на нее поднимались знакомые Кулиева по клубу Мечтателей. Но где же Азиза? Надир облегченно вздохнул: сестры на трибуне не было. Шествие возглавлял муэдзин Ибрагимов — один из самых талантливых сабов в поселке. Ослепительно-белые одежды делали его похожим на ангела или святого. А вон красный сарафан в крупный белый горошек — школьница Юля Орлова, хрупкая, голубоглазая, с удивительными белыми волосами. Она влюблена в Ибрагимова. Смотрит на него как на божество.
Муэдзин вышел вперед и поднял руки, призывая людей к молчанию. Постепенно голоса стихли. Жители поселка приготовились слушать.
— Братья и сестры, друзья! — Тренированный ежедневным намазом голос Ибрагимова легко накрыл площадь. — Мы собрали вас здесь, чтобы прекратить разногласия и снять недовольство. Мечтатели знают о бедах горожан и понимают свою вину. Не печальтесь, смирите свой гнев. Люди песка желают только добра и процветания жителям города. Все, кто претерпел от нас, будут вознаграждены, ваши убытки возместятся втрое. Ваши семьи не будут знать нужды. Желающих говорить с джиннитом мы готовы учить. Совершенно бесплатно!
Люди молчали. Надир чувствовал, как ослабевает напряжение. Муэдзин избрал верную тактику. Говорил только о вещественном, доступном. Ни слова о свободе и новом мире, который упоминала Азиза. Жадность цепко держала недовольных, однако у человечества хватало других грехов.
— Кем ты возомнил себя, Ибрагим? Может, ты пророк или святой, чтобы указывать мне, как жить? Этому ли я учил тебя в медресе? — из толпы выступил Муаммар, преподаватель основ ислама и член Совета старейшин. Его седые волосы были взлохмачены, одежда в беспорядке. — Люди! Посмотрите, что делают эти грешники. Они лепят из песка предметы и всяких тварей, насмехаясь над единственным творцом! Это же ересь! Ересь!
Толпа заволновалась, но ситуация еще не была критической. Если набожный техник Багиров готов был с ходу ринуться в атаку, то Самсонов и Лидочка плевать хотели на какую-то там ересь.
— Одной рукой они будут давать, а другой отбирать! — брызгал слюной Муаммар. — Они забрали вашу работу, а потом отнимут ваши дома. Растлят ваших детей! — Костистый перст имама прицелился в Юлю Орлову. Та в ответ показала Муаммару язык.
Как видно, упоминание детей сыграло свою роль. Толпа зашумела, придвинулась к трибуне. В рокоте недовольных голосов проявилось уже привычное «саб-саб-саб». Ибрагимов не испугался. Сошел по ступеням навстречу своему обвинителю.
— Ты говоришь, мы — еретики? Но что, если джиннит — дар творца? Награда за наши труды?
— Вот тебе моя награда! — Муаммар замахнулся и ударил муэдзина в лицо. Ибрагимов пошатнулся, сделал шаг назад, и тут горожане, стоящие в первом ряду, издали дружный вздох. Из разбитого носа муэдзина на бурнус сыпалась рубиновая пыль.
— У него песок вместо крови! — взревел Муаммар. — Это демоны! Бейте их, люди! Бейте!
Миг, и знакомые лица исказились, обратившись гротескными масками. Горожане устремились к муэдзину. Тот воздел руки, словно пытался защититься от толпы, и вдруг рассыпался, опал на асфальт конусом красной пыли. Тимирязевцы в замешательстве остановились. В следующее мгновение из центра того, что было муэдзином, взвился ревущий вихрь. Удар ветра отбросил стоящих впереди людей. Ряды горожан смешались. Кто-то кричал от боли, кто-то ругался. Однако замешательство было недолгим. Разъяренная толпа ринулась к трибуне, где по-прежнему неподвижно стояли Мечтатели.
Дальнейшего Надир не видел. Работая локтями, раздавая затрещины и получая удары в ответ, он пробивался в сторону ближайшего переулка.
Когда он вошел, Азиза спала. Кулиев сел на край кровати, осторожно прикоснулся к щеке женщины — теплая. Неужели под этой гладкой загорелой кожей струится песок?
— Старший брат! — Азиза открыла глаза, потерла их кулаками, как в детстве. — Мне снился такой сон. Такой! Там был ты и еще Егорка. И сады цвели. Все деревья разом! Представляешь? Ветер подхватывал лепестки, кружил их и уносил к самым облакам. Это было так прекрасно!
— Вставай, Зи, — Надир взял сестру за руку.
— Но мне так хочется еще немного подремать…
— Сейчас не время спать. Вставай.
— Что-то случилось? У тебя лицо бледное, — она слабо улыбнулась. — Видишь, я не пошла на площадь, как ты и просил. Сначала хотела, а потом раздумала. Муэдзин сам все сделает. Он так хотел командовать. Смешной человек.
— Нам нужно идти, Зи. У нас мало времени. Где Егорка? Где Алтарев?
— Поехали к дальним арыкам ловить рыбу. Да что случилось? — Азиза села на кровати.
Надир рассказал ей все.
— Значит, Ибрагимов был прав. Преображение возможно, — наконец вымолвила сестра.
Кулиев ожидал чего угодно, только не такой реакции.
— О чем ты говоришь? Нужно бежать! Скоро здесь будет толпа. Я не знаю, что они могут сделать.
— Да, ты прав, нужно спешить, — Азиза резко встала, теперь она выглядела старше, сильнее. Надиру показалось, что вместе с уютной детской сонливостью сестра оставила на кровати прежнюю себя — веселую, беззаботную девочку. — Пойдем. В гараже есть флаер.
— Ты ничего не возьмешь из вещей?
— Все, что мне нужно, со мной.
«Она же саб! Создаст себе что угодно», — подумал Надир и был поражен чувством неприязни, пришедшим вместе с этой мыслью.

— Останови во-он там, — Азиза еще раз сверилась с навигатором и указала рукой вперед. Они забрались в самое сердце садов. Лучи фар выхватывали из сумрака ближние стволы, создавая иллюзию коридора. Ночные насекомые бились о ветровой экран флаера. Ноздри будоражил терпкий запах прелой листвы.
Они приземлились на краю поляны. Впереди белели стены небольшой усадьбы — не то дома смотрителя, не то базы агрономов. Над островерхой крышей медленно проступала летопись чужих созвездий.
— Я думал, мы едем к дальнему арыку, — Надир помог сестре спуститься на землю.
Азиза ничего не ответила, подобрала юбку и направилась к дому напрямик, раздвигая высокую траву. Надиру ничего не оставалось, как пойти за сестрой. Вскоре заросший газон кончился, и они выбрались на площадку перед крыльцом. Под ногами заскрипел песок. Азиза взбежала по ступеням и дважды постучала. Скрипнула дверь, на пороге возник человек с фонарем в руках. Надир узнал муэдзина. Ибрагимов совершенно не изменился: тот же тонкий нос, короткие волосы, изможденное лицо аскета. Словно и не было красного смерча, сбивающего с ног людей.
— Скольких удалось спасти? — сразу спросила Азиза.
— Семерых, — коротко ответил Ибрагимов.
— Боже, — женщина пошатнулась. Надир шагнул вперед, хотел поддержать, но Ибрагимов взмахнул свободной рукой, и что-то, стремительно поднявшись от земли, спеленало Надира по рукам и ногам. В густой тишине ночного сада прозвучал знакомый звук рвущейся мембраны.
— Зачем ты пришел? — Ибрагимов сошел по ступенькам и приблизился к Надиру.
— Теперь и сам не знаю, — Кулиев попытался двинуть руками. Однако путы держали крепко.
— Немедленно отпусти моего брата! — Надир никогда не слышал, чтобы Азиза говорила так. Холодно, угрожающе. Что она могла противопоставить этому высокому и, без сомнения, сильному человеку? Надир не знал, и от этого становилось жутко.
— Хорошо, но ему нечего здесь делать. — Путы, державшие Надира, исчезли.
Азиза подошла, погладила брата по щеке.
— Я останусь здесь, Надир-абы. Езжай домой. Передай Егорке и Федору, что я их люблю…
Она двинулась к дому, муэдзин следом.
— Что вы будете делать? — выкрикнул Надир им вслед. — Вас ведь ищут!
Ибрагимов повернулся к нему:
— Если ребенок не желает принять лечение — пилюли дают насильно.
Больше он ничего не сказал. Кулиев вернулся в город.
Утром между Тимирязевым и Радужными горами поднялся первый бархан.

Двенадцать винтов, скрытых в корпусе флаера, глухо взревели напоследок и стихли. Поверхность посадочной площадки подалась вниз, фиксируя машину хакима на крыше транспорта.
Алтарев настоял, чтобы Надир и Менакер летели с ним. Вслед за хакимом мужчины спустились в большое круглое помещение операторской, превращенное в подобие капитанского мостика. Над панелями управления парили световые экраны. Несколько стражников следили за тем, как последняя группа горожан поднимается по трапу в железное нутро транспорта. Другие наблюдали за пустыней. Крыша над операторской была частично убрана, и Надиру на мгновение почудилось, что они с часовщиком оказались на вершине погребальной башни из тех, что возводили огнепоклонники. Вот сейчас прилетят стервятники, и начнется кровавый пир. Вместо этого им принесли раскладные кресла, сухой паек и кофе. Тучный рыжебородый стражник, отдуваясь, втащил на площадку оставленный стариком чемодан.
Через двадцать минут погрузка завершилась. В глубине бронированной громадины ожило и забилось огромное сердце. Пол операторской завибрировал в такт этим мощным ускоряющимся ударам. Надиру отчего-то показалось, что транспорт слишком тяжел и не сдвинется с места. Он затаил дыхание. Ну, давай же! Давай! Должно быть, беженцы на палубах думали сейчас о том же. Удары переросли в глухой протяжный рев. Мгновение, и вот огромные колеса повернулись, сдвигая машину с места. Исход начался.
Вскоре на площадку поднялся Алтарев. Он так и не снял костюм стражника. Хаким подошел к защитному парапету, оперся обеими руками о металлический поручень.
Где-то в глубине пустыни зарождалась гроза. Красный сумрак будоражили далекие вспышки. Холодный огонь озарял покатые плечи Алтарева. Ветер взлохматил редеющую шевелюру хакима, и Надиру показалось, что сквозь череп свояка прорастает трава.
Надир кивнул Менакеру и направился к Алтареву. Два здоровенных стражника заступили ему дорогу.
— Пропустить! — велел хаким, и телохранители тут же утратили к Надиру интерес. — Извини. После первого нападения я стал менее доступен.
Алтарев оторвался от созерцания пустыни и повернулся к Кулиеву:
— Первого? А что, были еще?
— Всякое было, — туманно ответил хаким. — Ну, что молчишь? Задавай свои вопросы. Обвиняй меня в геноциде. Или что там еще у тебя на уме?
«В самом деле, что мне нужно от этого человека?» В голосе хакима Надир слышал спокойствие мужчины, выбравшего свой путь. Можно было спросить его, к чему все эти чистки, аресты, слежка. Зачем удерживать тех, кто по собственной воле стремился уйти? За этими вполне резонными и в то же время ненужными вопросами зрел еще один, самый главный: почему ты отрекся от нее?
Через три дня после бегства Мечтателей хаким Рахматов умер. В новостях сказали — инфаркт. Девяносто два года, ничего удивительного. Правда, ходили слухи о самоубийстве. Но доказательств не было.
Надир до сих пор не понимал, как Алтареву удалось получить власть. Одно дело — склонить на свою сторону стражников, совсем другое — договориться с чиновниками и старейшинами. Тем более что именно Алтарев, являясь начальником стражи, не сумел предотвратить бойню на площади. В тот момент, когда разъяренная толпа терзала сабов, а муэдзин Ибрагимов убивал горожан в образе красного смерча, Алтарев ловил рыбу на дальнем арыке. Тем не менее хакимом избрали именно Алтарева.
Новый лидер не стал тратить время на торжественные речи, а вместо этого ввел в городе чрезвычайное положение, арестовал всех практикующих сабов и устроил охоту за теми, кто успел бежать. Джиннит был объявлен вне закона. На рекордно короткой пресс-конференции новый хаким назвал всех членов группы Мечтателей опасными преступниками и обещал подвергнуть их справедливому суду. Таким образом, он фактически отрекся от собственной жены и лишил Егора матери.
Надир задумался, как бы поступил его предок, могучий пастух с предгорий Копетдага, если бы его родную сестру решили затравить и уничтожить, словно дикое животное. Наверное, взял бы нож и пошел резать обидчика. С другой стороны, Азиза сама выбрала этот путь. Ослушалась мужа, бросила сына ради своей мечты о лучшем мире. Кому нужна такая жена? Здесь, далеко от родной планеты, от мудрости предков и святынь веры, все выглядело не так. Изначально простые законы и постулаты уже не казались таковыми.
— Для чего ты собрал всех на этом… ковчеге? — наконец спросил Надир.
— Хороший вопрос, — Алтарев сцепил руки за спиной. — Позволь спросить, что ты знаешь о джинните?
— Странные речи в устах того, кто лично запретил любые упоминания об этой субстанции.
— Не юродствуй. — Алтарев кивнул на раскинувшееся внизу красное море. — В нашем нынешнем положении всем этим запретам грош цена. Итак, что тебе известно?
— Только то, что было в научных отчетах. Джиннит — это что-то вроде совершенного наносинтезатора, реагирующего на человеческие мысли. Умелый саб с хорошим воображением может создать из песка все, что угодно.
— Это не так.
— Не так? Но ты же сам видел, как они…
— Создают что-то? Вовсе нет. Они всего лишь делают заказ и получают желаемое. Когда тебе нужно купить рубашку или буханку хлеба, ты идешь к принтеру, выбираешь нужный товар из списка, расплачиваешься, и машина формирует запрошенный продукт по заранее прописанной схеме. Тебе не нужно держать в голове все составляющие буханки хлеба на молекулярном уровне. За тебя это уже сделали разработчики программы. Раз и навсегда.
— Ты хочешь сказать, что джиннит уже имеет все необходимые данные? Но откуда эта информация здесь? Земля далеко.
— Я думаю, джиннит формирует свои конструкты исходя из неких базовых ориентиров, а потом достраивает заготовку в соответствии с воображением заказчика.
— И какие же это ориентиры? — Надир не ожидал от Алтарева подобных рассуждений, присущих скорее ученому, нежели политику.
— Данные о гравитации, электромагнитных полях, молекулярном составе элементов, метаболизме живых организмов — что угодно. Арестованные сабы на допросах подтверждали, что предметы, призванные ими с помощью песка, в деталях не соответствовали исходному образу, — хаким пристально посмотрел на собеседника. — У тебя в кармане лежит зажигалка. Скажи, она в точности такая, какой ты ее себе представлял?
— Н-нет, — Надир был ошарашен осведомленностью Алтарева. Выходит, Федор все это время держал его на поводке и мог потянуть в любой момент. Сразу появилась гаденькая мысль: «Кто-то донес». Перед мысленным взором помимо воли замелькали лица знакомых.
— Только не нужно делать из меня чудовище, — поморщился Алтарев, заметив выражение лица собеседника. — Я борюсь с корнем зла, а вовсе не с его мелкими проявлениями.
— По-твоему, джиннит — зло? — Надир решил, что более шатким его положение все равно стать не может.
— Сам по себе — нет. Проблема в нас. Сабы похожи на подростков, сующих руку в омут. Что там, внизу? Волшебный меч, сундук с пиратским кладом или погибель для всего мира?
— Шкатулка Пандоры, — Надир почувствовал, что начинает проникаться идеями Алтарева. — Из-за этого ты велел казнить безумцев?
— У меня не было другого выбора. Галлюцинации сумасшедших — очень яркие. Трудно представить, какие чудовищные формы мог бы принять джиннит под воздействием воспаленного сознания этих несчастных.
«Он же параноик. Параноик, избивающий шизофреников. А я стою и спокойно разговариваю с ним». — Надир повернулся спиной к парапету. Оставленный город почти скрылся из виду. В красном сумраке едва угадывались очертания зданий.
— Я бы хотел повидать племянника. Где Егор?
— Он сейчас спит, — тонкие губы Алтарева тронула едва заметная улыбка, — намаялся за день. Ты увидишься с ним позже.

«Вчера объединенными усилиями стражи и народной дружины была ликвидирована известная террористка и преступница Юлия Орлова. Ей приписывается ряд убийств и похищений, осуществленных в последние месяцы. В частности, жестокое убийство члена совета старейшин и учителя основ ислама Муаммара Ахметова».

Надир выключил трансляцию. Вышел на балкон. Прямо перед домом висел плакат социальной рекламы. Молодая женщина и мальчик в школьной форме стоят на склоне холма, над которым проплывают облака. Малыш указывает на облако, напоминающее слона. Надпись под картинкой гласила: «У ребенка богатое воображение? Обратитесь к специалистам!»
Из соседней комнаты долетали звуки старинной земной песни.

И снится нам не рокот космодрома,
Не эта ледяная синева,
А снится нам трава, трава у дома.
Зеленая, зеленая трава…

Надир попытался вспомнить название группы-исполнителя и не смог. В молодости он, как и Егор, увлекался искусством двадцатого века. Чистое, наивное и в то же время по-своему мудрое, оно было наполнено мощной нерастраченной энергией. Предчувствием дальних светлых горизонтов. Мальчик мог бы скачать себе весь архив, но предпочитал ходить в гости к Кулиеву и слушать понемногу, растягивал удовольствие.
Скрипнула дверь, звук усилился, потом опять стих. Через секунду Егор вышел на балкон. Молча встал рядом с дядей.
— Наслушался? — Надир взъерошил мягкие черные волосы мальчика.
— Ага… Надир-абы, скажи, ты веришь, что Мечтатели убивают и похищают горожан и фермеров?
— Понимаешь, песок… он меняет людей. — Перед Надиром возникла девочка в красном сарафане. «Куколки наказали его. Кусали, кусали…» — Как бы то ни было, я не верю, чтобы… чтобы…
— Мама никогда бы этого не сделала, — Егор улыбнулся, словно прочитал мысли дяди. — Она желает, чтобы всем было хорошо.
— Идеалистка…
— Это как?
— Это… как бы тебе объяснить… Идеалисты — они точно космонавты из песни. Смотрят с большой высоты и видят все словно размытым. Трава им кажется зеленой и равномерной. А на самом деле в ней есть более и менее густые участки, проплешины, сухие места. Короче, при ближайшем рассмотрении все сильно меняется.
— Значит, всем сразу хорошо быть не может?
— Наверное, нет. Во всяком случае, я себе такого представить не могу.
— А я могу, — тихо ответил мальчик.
Послышался шум двигателей. Через минуту к балкону приблизился черный унибот. Крыша аппарата разломилась, точно панцирь жука, собирающегося в полет. Из салона показался стражник в легкой броне и шлеме.
— Пора идти. Отец зовет. — Мальчик протянул Надиру руку, но отчего-то передумал, шагнул вперед и обнял дядю, по-детски прижался теплой щекой. — До свидания, Надир-абы.
С тех пор Надир не видел племянника.

Транспорт шел сквозь ночь, полагаясь лишь на приборы. Ни огонька, ни звука. Только скрип песка под тяжелыми колесами да вспышки далеких зарниц. Гроза шла стороной.
Менакер в кресле клевал носом. Надир присел рядом со стариком.
— А-а, это вы, молодой человек, — часовщик поднял голову, снял очки, протер их и снова водрузил на переносицу.
— Простите, что разбудил.
— Не стоит, — Менакер улыбнулся. — В моем возрасте сон слишком похож на смерть, а мне бы хотелось досмотреть этот спектакль до конца.
— Скажите, вам не грустно покидать город?
— Немного. Однако это приятная грусть. Я познал здесь все возможные виды счастья.
— Но ведь все, что мы создавали столько лет, теперь потеряно.
— Вы так думаете? А что, если мир — это книга? Открыть новую страницу — не значит уничтожить прочитанные.
— Не слишком ли романтично звучит? — Надир грустно улыбнулся.
— Нас завораживает величественное вращение галактик, вечное движение морских вод и суровая неподвижность гор. Мы восхищаемся цветущими садами и древней мощью вековых лесов. Неужели вы считаете, будто Господь дал нам возможность наслаждаться всем этим ради того, чтобы безвозвратно сдуть нас с лица мира? Это глупо! Непрактично.
— Вы верите в бога? Какого?
— У этого бога одно истинное имя и множество прозвищ.
— Например, Саб?
— Саб? Что ж Полагаю, и так его можно назвать. В самом деле, почему бы и нет? Что есть песок, как не глина господня? Не из такого ли песка ребе Лев лепил своего голема?
— И, насколько я помню, преуспел.
— Так-то оно так, но что из этого вышло? Одни хлопоты. Я вам вот что скажу, молодой человек: в мире есть вещи, которые лучше не трогать. И песок — одна из них.
Внезапный толчок швырнул их на пол. С пассажирских палуб раздались испуганные крики. Надир помог охающему часовщику подняться на ноги. Призрачный свет мониторов продолжал озарять капитанский мостик. За фронтиром защитного парапета вставала стена густого мрака.
Наконец включили прожектора. В холодном белом свете глазам напуганных людей явился призрачный город. Сначала Надиру показалось, что они заплутали и вернулись в Тимирязев. Однако это было не так. Дома загадочного поселения имели весьма причудливые очертания. Черные колонны, тонкие и странно изогнутые, точно водоросли под воздействием прилива, контрфорсы, походящие на берцовые кости, башни-фаллосы и страстно обвивающие их змеи открытых галерей, борьба округлых форм и острых углов. На свет прожектора всплывали из темноты каменные лица ангелов, бронзовые хвосты рыб и ощеренные пасти гранитных рептилий. Строения стояли свободно и совершенно бессистемно. Они вырастали прямо из пустыни. Ничего похожего на дорогу видно не было. Сухопутный корабль задел одно из зданий. Часть стены обрушилась, открывая соты пустых комнат. Ни мебели, ни отделки Надир не заметил. Похоже, город был покинут или вовсе никогда не заселялся.
— Напоминает огромную песочницу, — Менакер перегнулся через парапет, с интересом разглядывая открывающуюся картину. Это его и погубило.
Нечто вырвалось из темноты над транспортом и рухнуло на плечи старика. Надир разглядел худые руки с невероятно длинными пальцами, большую голову на тонкой шее и бледное лицо с плоским носом. Существо схватило часовщика, встряхнуло, точно тряпичную куклу, и вдруг впилось в плечо старика, легко прокусив старый пиджак. Менакер закричал, забился в страшных объятиях и, вырвавшись, рухнул на колени. Время остановилось, как тогда, в пустом доме. Надир бросился вперед. Он с размаху врезался в пришельца, впечатав кулак в окровавленный рот монстра. Тварь отпустила парапет и сорвалась вниз. Из рассеченного лучами прожекторов ночного мрака раздался дикий хохот-плач. В тот же миг город вокруг транспорта наполнился движением и многоголосым шепотом. Песок вскипел, порождая армию причудливых существ. Над домами всплыли сияющие конструкты-наблюдатели. В окнах и на балконах вспыхнули тысячи зеленоватых светляков. Надир следил за тем, как армия бесов окружает ковчег. Этот жуткий центростремительный прилив завораживал, отнимал силы.
В плечо Надира впились железные пальцы. Кто-то тряхнул его, дал пощечину. Кулиеву почудилось, что это покойник Плятт встал из могилы. Однако перед ним стоял Алтарев.
— Пойдем со мной, — не попросил — приказал хаким. — Ты! Возьми старика! Следуй за нами.
Все тот же рыжебородый стражник подхватил безвольно привалившегося к парапету Менакера. Часовщик был весь в крови. Вместе они начали спуск по винтовой лестнице, ведущей во внутренние помещения дредноута. Внизу обнаружился короткий коридор с единственной дверью в конце, у которой дежурили два стражника. За дверью — небольшая комната без окон. Очевидно, это была спальня для операторов проходчика. Вдоль стен, покрытых блеклыми фото обнаженных девиц, расположилось несколько коек. Под потолком тускло горели диодные лампы. Тучный стражник положил Менакера на одну из коек, встал на колени и принялся делать перевязку.
Алтарев и Надир прошли в глубь помещения. Там, у дальней стены, возвышалась простая металлическая кровать. На ней, укрытый простыней, лежал мальчик.
Надир едва узнал племянника. Егор был чрезвычайно худ и бледен. Его волосы приобрели странный пепельный оттенок, тонкие бескровные губы были обметаны лихорадкой. Он выглядел старше своих лет и в то же время более хрупким и беззащитным.
— Что с ним? — Кулиев схватил хакима за руку. — Он болен?
— Просто спит. — Алтарев легко освободился от хватки свояка, подошел к кровати, откинул одеяло. Невероятно худые предплечья Егора охватывали браслеты инъекторов. Там, где иглы вонзились в кожу, распустились синие цветки гематом. К груди мальчика присосался паук-диагностер.
— Что ты с ним сделал? Отвечай! — Надир бросился на хакима, но тот стремительно шагнул в сторону, перехватил руку свояка, вывернул, резко потянул вниз и на себя. Надир упал на четвереньки, Алтарев оказался сверху, сильно ударил по ребрам, прижал к полу. Позади лязгнула дверь, затопали тяжелые сапоги стражников. Надира вздернули на ноги, заломили руки.
— Ты несдержан, а потому предсказуем, — Алтарев почти не запыхался. — Но это сейчас неважно. Ты, кажется, хотел узнать, почему я собрал всех жителей в одном месте?
Хаким подошел к кровати, наклонился над лежащим сыном, прикоснулся к экрану диагноста.
— Просыпайся, малыш.
С противным чмокающим звуком браслеты инъекторов отлепились от предплечий Егора. Мальчик с трудом открыл глаза.
— Папа? Где мы?
— Сейчас это неважно, сынок. Тебе нужно сосредоточиться. Скажи, что творится вокруг? Чего хотят люди?
Веки Егора опустились.
— Один человек ранен. Он без сознания. Тот, что рядом с ним, беспокоится за него, желает, чтобы раненый пришел в себя. Еще двое рядом с нами — у них нет собственных желаний. Они просто ждут твоего приказа. Дядя Надир желает причинить тебе вред, — глаза мальчика открылись. — Зачем ты хочешь навредить папе, Надир-абы?
— Забудь о тех, кто находится в этой комнате. Чего хотят остальные?
— Они боятся, хотят, чтобы их защитили… чтобы пушки стреляли, — мальчик поднялся на локтях, взглянул на отца, — их желания сильные, но нечеткие. Пушки не выстрелят, папа.
— Им нужно помочь, Егор.
— Хорошо, — мальчик вновь опустился на кровать, сжал кулаки, — я помогу.
На минуту в комнате установилась напряженная тишина, а затем ковчег содрогнулся — раз, другой, третий. С койки на пол упал бинт, размотался белой полосой. Казалось, за стенами комнаты лопаются огромные воздушные шары. Тучный стражник подошел к Алтареву и развернул перед хакимом свиток тактического планшета. Камера показывала один из бортов транспорта и черные иглы орудий, плюющие сгустками дымного пламени. Затем изображение переключилось на город. В лучах прожекторов дрейфовали облака пыли. Из красноватой мути, точно пораженные гнилью клыки дракона, возникали закопченные руины домов. На одной из сохранившихся башен зажегся зеленый маяк светляка. В то же мгновение строение было уничтожено. Это было проделано столь стремительно, словно пушки транспорта обладали собственным интеллектом. На экране возник стражник в полумаске и легком шлеме, отдал честь.
— Большая часть нападающих уничтожена первым залпом. Сканеры выявляют слабую активность вне зоны поражения. Должно быть, это те, кому удалось бежать.
— Беглецов не преследовать. Продолжать движение, — распорядился Алтарев, а затем повернулся к Егору: — Молодец, сынок, я горжусь тобой. Тебе нужно поспать.
— А дядя Надир не станет причинять тебе вред? Это он из-за меня?
— Нет-нет. Дело не в тебе. Мы с дядей Надиром помиримся. Спи.
Мальчик заулыбался — отец похвалил его, — сам протянул руку под инъектор. Алтарев закрепил браслеты на предплечьях сына, погладил Егора по голове. Когда он накрывал мальчика простыней, тот уже спал.
Надир смотрел на происходящее и чувствовал, что медленно сходит с ума. Он был словно актер, ненароком угодивший на чужой спектакль. Не зритель и не член труппы. То, что происходило у него на глазах, было неправдоподобно, чудовищно.
— Как… как ты… такое… со своим сыном? — прохрипел Кулиев. Слова давались с трудом. Вместо этого хотелось рычать и рвать зубами ненавистное горло. Он попытался освободиться из рук стражников, но те казались вырезанными из гранита.
— Я знал, ты не поймешь, — спокойно сказал Алтарев.
— Что я должен понять?! Ты обкалываешь ребенка наркотиками и ведешь с ним безумные беседы о каких-то желаниях. Из тебя не нужно делать чудовище. Ты и есть — монстр!
— Может, и так, — хаким пристально посмотрел на Кулиева. — Но в отличие от тех, кто снаружи, я не пытаюсь тебя убить.

Она явилась под вечер. Вошла в комнату и остановилась перед ним так просто, словно отлучалась на минуту. Тонкие черные косички, которые она любила заплетать, теперь удлинились и служили ей вместо одежды. Живой плащ не столько скрывал, сколько подчеркивал формы. По сравнению с той, прежней Азизой вечерняя гостья казалась более спокойной, уверенной и величественной. Было в ней что-то от застывшей соразмерности античных статуй. Древний дух земли, языческое божество — вот на кого была похожа эта женщина.
— Я пришла поделиться информацией. Выслушай меня, — она говорила холодно и отстраненно. Алтарев много раз представлял себе эту встречу. Продумывал до мелочей. Он ждал чего угодно, но не такой фразы. Как будто не было шести месяцев напрасных поисков, бесчисленных одиноких вечеров и постоянных вопросов Егорки: «Когда вернется мама?»
— Выслушать? И только? Ты исчезла черт знает когда!
— Прошу тебя, не кричи. То, что было между нами, в прошлом. Я пришла к тебе как к лидеру городской общины.
— Знаешь, в соседней комнате на кровати спит еще один осколок прошлого. Он сегодня получил пять по химии. Давай разбудим его, и ты скажешь, что он теперь пройденный этап на твоем блистательном пути в новый мир.
— Не пытайся смутить меня. Я сделала выбор, — она говорила уверенно, а ее лицо казалось совершенно спокойным, и все же Алтарев уловил в глазах жены какую-то тень, отблеск чувства. Когда долго живешь с человеком, начинаешь замечать такие перемены.
— Хорошо. Что ты пришла сообщить? — он ждал, когда же наконец этот панцирь безразличия даст трещину. Не дождался. Тон жены оставался все таким же отстраненно-официальным:
— Город в опасности.
— В чем заключается опасность?
— Это все Ибрагимов. Когда мы начинали, он казался таким добрым и рассудительным, а после резни на площади словно сломался. Ему не нужен новый мир… Я не знаю, что ему нужно. Мы с Мечтателями создали город недалеко от старого космодрома. Хотели, чтобы желающие учиться работе с песком жили там. Муэдзин отказался помогать нам. С каждым днем он все больше отдалялся от остальных сабов, погружаясь в свои исследования. Словно одержимый, экспериментировал с песком. Он часто подвергал себя трансформации. Даже сейчас не многие из нас готовы решиться на такое. Через месяц он перестал являться на наши собрания. Вскоре поползли слухи, что муэдзин нападает на отдаленные фермы. Похищает людей. Мы искали его. Тщетно. А потом из пустыни начали появляться странные создания. Химерические существа, словно наспех слепленные заготовки. Иные из них были словно звери, другие обладали зачатками разума, умели говорить. Эти последние вели себя агрессивно. Мечтателям пришлось давать им отпор. Страшнее всего было то, что побежденные химеры молили нас о смерти. Вскоре их стало слишком много, и нам пришлось уйти. Но прежде от одного из существ нам удалось выяснить, что муэдзин планирует напасть на Тимирязев.
— Для чего?
— Неизвестно. Может, хочет мстить за Юлю? Хотя вряд ли. Она была нужна Ибрагимову как средство, орудие. Бедная талантливая девочка была влюблена в него без памяти. Она не заслужила такой участи. — Азиза отвернулась, разглядывая пейзаж на стене — вишневые деревья в цвету. Это была ее картина. — Однажды мой брат сказал, что каждый понимает свободу по-своему. Тогда мне казалось, что это пустые слова. Однако теперь я думаю иначе. Быть может, свобода Ибрагимова в том, чтобы причинять боль другим?
— Чего же ты хочешь от меня?
— Муэдзина необходимо остановить. Мечтатели — не воины. У тебя есть опыт, оружие. Пошли стражников, а мы…
— Ничего не выйдет, — хаким покачал головой. — Тимирязев — маленький город. Сил стражи едва хватает, чтобы поддерживать порядок на улицах. На дружинников надежды немного. Из оружия имеются только автоматические винтовки да световые гранаты. Разогнать толпу демонстрантов — вполне достаточно. Сражаться с муэдзином такими средствами бессмысленно. Мы сейчас в трудной ситуации. Община готова расколоться. Чтобы предотвратить самосуд, мне пришлось ввести чрезвычайное положение и арестовать самых известных сабов. Но что делать с ними дальше? Мы не можем долго удерживать столько людей.
— Не отпускай их.
— Прости?
— Не отпускай их в пустыню.
— Муэдзин?
— Да. После событий на площади к нам присоединились несколько десятков сабов. В основном молодежь, студенты. Они считали своим лидером Ибрагимова. Однажды он повел их к Радужным горам, якобы основать еще одно поселение. Больше от них не было вестей. Мы думаем, он как-то использует других сабов, чтобы расширить свои возможности.
— Уничтожить сады и окружить город песками тоже его идея?
— Нет. Это было общее решение. Мы считали, так процесс приобщения жителей к джинниту пойдет быстрее.
— Ты же любила деревья. Говорила, что не представляешь мира без цветущих садов. Господи, Аз! Во что ты превратилась?
— Ты не поймешь этого, пока не обратишься к песку. Там, — она подняла руку, указывая в сторону пустыни, — может быть что угодно. Ты видишь только пыль, а нам являются образы небывалые и прекрасные.
— Интересно, какие образы являются Ибрагимову? — Алтарев начал злиться.
— Ошибки неизбежны. Но цель стоит того, — по ее лицу пробежала тень.
— Вы не в состоянии справиться с одним безумцем, а если их станет пять? Десять? Что тогда?
— Ты говоришь о том, чего не понимаешь. В нашей дальнейшей беседе нет смысла. — Она направилась к выходу.
— Постой! Ты вот так уйдешь? Даже сына не повидаешь?
— Нет.
Дверь скрипнула, открываясь. Он бросился за женой, выбежал в коридор.
Никого.
Хаким с размаху впечатал кулак в стену. Принялся выкрикивать оскорбления и мольбы в пустоту. На крик сбежались стражники. Они уверяли, что никого не видели. Алтарев ворвался в комнату, заказал в синтезаторе бутылку водки. Налил прозрачную жидкость в стакан, жадно выпил. Алкоголь должен был согреть его, расслабить, но эффект был прямо противоположный. В глубине души Алтарева медленно набухало семя льда. Погруженный в свои переживания хаким не слышал, как за стеной тихо плачет маленький мальчик.
— Она ушла, а через два дня на резиденцию напали. Прошло столько времени, а я до сих пор помню все в подробностях. Это и в самом деле были химеры. Не птицы и не звери. Очень шустрые, прыгучие и сильные. Стражникам удалось подстрелить нескольких, но большая часть проникла внутрь. — Алтарев провел пальцами по шраму, рассекающему левую бровь. — Я сражался. Вход в апартаменты узкий, мне удалось задержать их. Тогда самые ловкие взобрались по стене, вошли через балкон. Меня разоружили, загнали в угол. Наверное, в этот момент я впервые искренне верил в бога. Однако химеры пришли не за мной. Два существа — самые крупные и больше всего похожие на людей — двинулись к комнате Егора. Наверное, они выбили бы дверь, но та открылась сама собой. На пороге стоял мой сын. Один из пришельцев протянул к нему руки и вдруг распался, рухнул на пол грудой песка. Через мгновение то же самое случилось с другими уродцами в комнате. Некоторые из них распадались полностью. От других оставались кости. Пустые черепа падали на пол, словно бильярдные шары. Потом мне часто снился этот стук. Когда все было кончено, Егор вышел в коридор. Через мгновение там тоже застучали бильярдные шары.
Сын вернулся, улыбнулся мне. Я спрашиваю: Егорушка, как тебе это удалось? А он: понимаешь, папа, они очень хотели исчезнуть. Вот я и помог им. Можно было прямо из комнаты, но они хотели, чтобы с ними кто-нибудь побыл в последний момент. Я говорю: как это у тебя получается? А он: не знаю. Я это всегда умел. Вот когда почтенный Рахматов ушел на небо, ты очень хотел стать хакимом. Я помог. И когда дядя Надир хотел, чтобы мама на площадь не пошла, — тоже.
Мы еще долго говорили. И чем больше он рассказывал, тем страшнее мне становилось. Вся наша совместная жизнь представилась спектаклем. А режиссер стоял передо мной и улыбался знакомой улыбкой женщины, которую я любил.
Надир видел, как вспыхивает и гаснет безумный огонь в глазах хакима. Алтарев не врал. Он действительно верил в то, что говорил. Кулиев бросил взгляд на спящего мальчика. Неужели это правда?
— Но как это возможно? — ребро сильно болело. Сильный удар у тебя, Федор.
— Когда мы зачали Егора, Азиза уже была заражена джиннитом. Это внутриутробная настройка. Стопроцентная совместимость. Понимаешь? Стопроцентная!
— Что значит — заражена?
— Мы замечаем только крупные фракции песка, в крайнем случае пыль. То, что не фиксирует глаз, не стоит нашего внимания. Мы глотаем джиннит и вдыхаем его с тех пор, как обнаружили месторождение. Сами того не ведая, мы настраиваемся на него, а он — на нас. Можешь сказать, когда ты последний раз болел?
Надир попытался вспомнить и не смог. Алтарев усмехнулся:
— Вот видишь, ты даже не задумывался об этом. Песок исподволь проникал в каждого жителя города, но сабы получали куда большую дозу. Апофеозом этого слияния стало полное замещение базовых частиц организма человека модулями джиннита. Первый раз мы увидели это на площади.
— Преображение, — прошептал Надир, — преображение возможно…
— Верно! А Егор… — Алтарев погладил сына по голове. — Егор стал жертвой этого преображения.
— Но это не объясняет, зачем ты держишь его на транквилизаторах.
— А тебе бы хотелось, чтобы твою жизнь корректировал подросток? У него это получается само собой, как в туалет сходить. Скоро начнется период взросления, первая любовь, срывы, стрессы, приступы неожиданной радости и меланхолии. Ты не хуже меня знаешь, что творится в сознании взрослеющего мальчика. Через год от этого мира не осталось бы ничего. Все выкрутасы безумца Ибрагимова по сравнению с этим — детский лепет.
— Ты настолько не веришь в своего сына?
— Я боюсь его. — Алтарев сгорбился, опустился на койку и стал похож на старого стервятника. — Сначала Азиза, потом Егор. Этот мир отнимает у меня всех, кого я люблю.
Транспорт остановился. Мотор продолжал работать, но ощущения движения не было.
На запястье хакима ожил коммуникатор.
— Что у вас? — В голосе Федора слышалась усталость.
— Здесь что-то странное, мы не можем понять, — отозвался стражник, — что-то блокирует колеса.
— Сейчас буду. — Алтарев поднялся на ноги. Он снова был самим собой — спокойный, сильный, властный. — Пускай мой родственник остается здесь, — велел хаким стражникам. — Я скоро вернусь.
Едва за спиной Алтарева хлопнула дверь, хватка «нукеров» ослабла. Надир принялся растирать затекшие руки. Покончив с этим, он обратился к неумолимым стражам:
— Вы слышали, что он говорил? Считаете это разумным? Ваш шеф сошел с ума!
Великаны молчали. Они были словно близнецы: огромные, широкоплечие и опасные. Так выглядят боевые машины, внушающие страх своей многообещающей неподвижностью.
— Сколько он вам платит, чтобы вы молчали? Или вы работаете за идею?
— Они просто работают. Так уж получилось.
Надир не ожидал, что будет так рад голосу старика.
— Как вы себя чувствуете, почтенный? — он подошел к Менакеру, склонился над ним. Тучный стражник нехотя посторонился.
— Как укушенный. Должен сказать, это чертовски больно, — голос старика был очень слаб.
— Я запутался, — Надир покачал головой. — Там, на кровати, лежит мой племянник. Алтарев обкалывает его наркотиками, чтобы…
— Я знаю.
— Что?! Откуда?
— Сейчас это неважно. Хотите пойти со мной и досмотреть спектакль до конца? Я чувствую, финал не за горами.
— Пойти? — Надир удивленно смотрел на старика. Может быть, часовщик бредит? — Куда?
— Для начала нужно выбраться отсюда.
— Но как же… — Надир покосился на неподвижных стражников.
— С этим мы справимся, — старик приподнялся на локтях. — Выключи их!
Бородач шагнул к своим могучим товарищам, протянул руки ладонями вперед. Коснулся нагрудной брони великанов. Медленно, словно нехотя, неподвижные лица охранников дрогнули, потекли и принялись распадаться, словно береговой пласт земли под напором водного потока. Вскоре от них не осталось ничего, кроме одежды и оружия.
Тучный стражник повернулся к Надиру и часовщику. Его лицо покрывали бисеринки пота, но толстяк улыбался.
— Познакомьтесь, — сказал Менакер. — Это Гидеон, мой внук. Он…
— Саб?
— Разумеется. И притом — один из лучших. Я думаю, он не уступит знаменитым Мечтателям. Когда начались аресты, я сказал ему: «Пойди к хакиму и предложи свои услуги. Алтарев неглупый человек, согласится». Как видите, я оказался прав.
— Алтарев использовал сабов?
— Конечно. Гидеон при помощи этого бедного ребенка сделал хакиму истуканов для охраны, пушки для транспорта и многое другое.
— От него вы узнали о Егоре?
— Гидеон — хороший мальчик. У него нет секретов от деда. Но мы с вами заговорились. Пора подняться наверх.
— Но ведь там Алтарев!
— Хакима в операторской нет, — Гидеон говорил звучным басом. — Он покинул транспорт.
— Вот видите, как все удачно складывается! — оживился Менакер. — Пойдемте скорее, а то что-нибудь пропустим. — Часовщик сел на койке и тут же скривился от боли. Гидеон подставил деду плечо.
— Я не могу оставить племянника здесь, — развел руками Надир.
— Хотите поучаствовать в игре? — старик хитро прищурился. — Что ж, так даже интересней.

Егор проснулся почти мгновенно. Открыл глаза. Внимательно посмотрел на склонившегося к нему мужчину.
— У тебя интересные желания, Надир-абы. Нужно помочь?
— Нет. Пока нет. — Надир выключил диагностер. Паук подобрал свои полимерные лапки, недовольно замигал красными огоньками. Кулиев снял аппарат с груди мальчика. — Я сейчас пойду на капитанский мостик. Хочешь со мной?
— Конечно, хочу! — Егор улыбнулся, потом помрачнел. — Только я очень ослаб. Не смогу идти.
— Я тебя понесу. — Надир подхватил мальчика. Тот казался совершенно невесомым. Они прошли мимо останков «песочных стражей», миновали коридор и принялись подниматься по лестнице. Сверху струился белый свет, словно уже наступило утро.
На капитанском мостике было пусто, только у самого парапета застыл Гидеон. Рядом со стражником стояло кресло. Над спинкой маячила седая макушка Менакера.
Надир подошел к ним, посмотрел вниз.
Пустыня в этом месте напоминала ровный ковер. Барханы остались позади.
Прожекторы транспорта были включены, но куда ярче сияла огромная фигура муэдзина. Надир попытался прикинуть, какого тот роста. Пять, может быть, шесть метров? Кости обычного человека не справились бы с таким весом, но сейчас Ибрагимов был далек от нормы.
Он стоял в сотне метров от транспорта. Сияющий покров обволакивал исполинское тело саба, скрывая детали, и только лицо было хорошо видно. Длинное, скуластое, с тонким прямым носом и покатым лбом. За спиной Ибрагимова в отдалении переливалась россыпь красных огней — космодром.
Надир не сразу заметил человеческие фигурки, идущие через пустыню к сияющему великану. Несколько стражников и Алтарев. Хаким был без шлема.
— Жаль, нельзя услышать их разговор, — вздохнул Менакер.
Гидеон извлек из-за уха черную каплю интеркома, вставил в паз на пульте, увеличил громкость.
Сразу стал слышен скрип песка под сапогами стражников и странный, едва слышный гул, словно поблизости фонил музыкальный усилитель. Звук постепенно нарастал. Наконец Надир узнал его — знакомый треск разорванной мембраны, приумноженный и повторяемый раз за разом. Ибрагимов постоянно использовал джиннит.
Хаким остановился в нескольких метрах от гиганта.
— Отпусти нас, муэдзин! Дай людям уйти!
— Люди? А кто тебе сказал, что вы люди? — Голос Ибрагимова соответствовал его росту и был отлично слышен с борта транспорта. — Может быть, это я создал вас? Придал вам форму, вложил в головы мысли, позволил размножаться и растить сады? Теперь вы наскучили мне, и я заберу все это. Потому что оно мое.
— Можешь забрать меня, если хочешь, но пропусти людей.
— Торгуешься? — В голосе муэдзина звучала насмешка. — А у тебя есть силы, чтобы удержать товар? Хорошо! Я пропущу людей. Но ты отдашь мне мальчика.
— О каком мальчике ты говоришь, почтенный?
— Не трать мое время попусту, хаким! — Песок вокруг великана вскипел сотней маленьких вихрей. — Отдай мне своего сына и можешь убираться восвояси.
— Для чего тебе мой сын?
— Я воспитаю его. Обучу тому, что знаю. Мы сможем многого достичь вместе.
— Это неприемлемо.
— Я ждал такого ответа, — муэдзин поднял руки. По его зову из песка поднялись химеры. Их было множество. Тысячи гротескных созданий. Стражники сплотились вокруг Алтарева, подняли винтовки. — Ты зря покинул свой ковчег, хаким. Теперь я заберу всех.
Армия муэдзина медленно двинулась вперед.
— Нет! — Внезапный порыв ветра взвихрил песок под ногами химер, заставляя творения саба вязнуть в субстанции, из которой они вышли.
— Мама пришла! — Егор заворочался в руках дяди. — Мама, здравствуй!
Из темноты возникла еще одна гигантская фигура. Азиза не уступала в росте муэдзину. Длинные черные косы женщины пребывали в постоянном движении, напоминая то щупальца кальмара, то извивающихся змей. Обнаженная и разгневанная, Азиза стояла перед сияющим великаном, словно ожившая ночная тьма перед яркой звездой.
— Явилась! — Муэдзин сложил руки на груди. — А где же остальные отступники?
— Они не придут.
— Вот как? Не желают помогать тем, кто хотел забить их камнями и утопить в арыках? Это можно понять.
— Отпусти людей. Уходи.
— Что тебе до них? Неужели проснулись материнские чувства?
— Мы… я думаю, мы ошибались. Слишком увлеклись, разговаривая с песком. Утратили нечто важное. Забыли о цели.
— Наши цели давно не совпадают. Пока ты и твои прихвостни занимались самокопанием, я развивался. Сейчас ты увидишь результаты!
Муэдзин поднял руки к своему лицу и сорвал его, точно картонную маску. Из чудовищной раны извергся фонтан песка. Он засыпал грудь и плечи гиганта, поглотил яркий свет его одежд. В мгновение ока Ибрагимов утратил всякое сходство с человеком.
Слуха людей достиг мелодичный шелест. Это миллиарды песчинок сдвинулись с места. Джиннит шел на зов муэдзина. Над равниной медленно и неотвратимо поднимался гигантский бархан. Нет, не бархан — волна из песка. Вдоль колоссального, растянувшегося на несколько километров гребня вспыхивали электрические разряды. Из глубины пустыни примчался горячий ветер, поднял в воздух красную пыль. Мгновение, и сестра Надира слилась с этой невесомой субстанцией, расстелившись над землей черным покрывалом, устремилась к подножию песчаного цунами.
— Что происходит? — обратился Надир к Гидеону, но ему ответил Егорка:
— Мама слилась с джиннитом. Она пытается помешать почтенному Ибрагимову обрушить волну.
— Ты можешь ей помочь?
— Нет. Ее желания слишком сложные. Я многого не понимаю.
— А как насчет твоих собственных помыслов?
— Моих? — мальчик удивленно заморгал. — Но папа говорил мне, что я еще слишком мал для собственных желаний…
— Человек не может быть слишком молод для желаний, — Менакер протянул руку и коснулся плеча Егора. — Желания — это все, что у нас есть, и сами мы — венец чьих-нибудь желаний. Так уж все устроено.
— Я… я не знаю. Боюсь… — На глаза мальчика навернулись слезы. — Вдруг я причиню вред? Сделаю что-то не так…
— Ты сделаешь все правильно. Я верю в тебя. — Надир усадил Егора на парапет лицом к нависающей волне песка. — И почтенный Менакер верит, и Гидеон, и люди на палубах…
— И я… тоже.
Кулиев обернулся. На площадке стоял Алтарев. Он был сильно изранен. Костюм стражника висел клочьями. Из многочисленных порезов сочилась кровь.
— Я верю в тебя, сынок. Покажи этому зарвавшемуся божку, что значит настоящий…
Волна накрыла транспорт.

В детстве Надир чуть не утонул. На спор прыгнул со стрелы крана в Тимирязевское водохранилище. Вода, такая теплая и ласковая, когда входишь в нее с берега, встретила юношу прямым в голову. Надир не лишился сознания, но почувствовал странное оцепенение. Он погружался все глубже и глубже в зеленоватую, пронизанную солнечными лучами воду. И ничего не мог с этим поделать.
Когда масса песка врезалась в транспорт, Кулиев испытал сходные чувства. Правда, удар был куда слабее. Тем не менее его отбросило назад. Он не удержался на ногах, опрокинулся навзничь, сжался, ожидая столкновения с полом. Однако падение странным образом замедлилось. Песок, который должен был, точно наждак, рвать незащищенную кожу, душить, забивать рот и ноздри, мягко охватил его со всех сторон, не давая упасть. Надир отнял руки от лица, открыл глаза. Вокруг царил красноватый полумрак. Он казался упругим и вязким, словно клюквенное желе. Сквозь завесу бордовыми тенями проступали контуры ближних предметов. Разглядеть что-либо еще было невозможно. И все же там, в рубиновой глубине, что-то происходило. Надир ощущал это, как не рожденный еще ребенок ощущает мир за пределами материнского чрева. Смена света и тьмы, танец смутных теней, едва ощутимая вибрация и приглушенные звуки. Кто-то говорил, а может быть, пел странно высоким голосом.
Вскоре желе начало истаивать, оседать. Отовсюду струился неяркий синеватый свет. На сей раз он имел вполне естественное происхождение. Наступило утро. Несколько часов, проведенных в красном плену, странным образом спрессовались в сознании, словно сон наоборот.
Надир увидел остальных. Они застыли в нелепых позах там, где были застигнуты песчаным приливом. Кулиев вдруг вспомнил научно-популярный фильм «Последний день Помпеи». Однако, в отличие от несчастных жертв Везувия, пассажиры транспорта были живы. Поднялся на ноги невозмутимый Гидеон, у лестницы заворочался и застонал Алтарев, старик Менакер закашлялся и что-то вполголоса произнес на иврите — не то ругался, не то возносил молитву. Не хватало только Егора.
Надир шагнул к парапету и не поверил тому, что увидел. Внизу, насколько хватало глаз, простирался шевелящийся изумрудный ковер. Трава была повсюду, даже на транспорт забралась. Там, где некогда стоял муэдзин, над зеленым морем возвышалось единственное дерево. Могучее, раскидистое, оно немного напоминало платан, что рос во дворе часовщика. Пышная крона отбрасывала обширную тень. Под деревом, прислонившись к стволу, сидела женщина с длинными черными волосами.
— Егор ушел, — Азиза с благодарностью приняла из рук старшего брата плед. — Сказал, что боится навредить. Его можно понять. Такая сила…
Надир вглядывался в знакомые черты и не узнавал сестру. Перед ним был чужая женщина. Не властная богиня, но и не прежняя ласковая легконогая художница.
— Знаешь, там, в пустыне, самое сложное было не вспоминать, и все же я знала, где он, могла в любой момент бросить все и вернуться. Сейчас он ушел. Наверное, навсегда. Но тоски нет… И слез. Совсем нет.
— А твои способности?
— Исчезли. Ничего не чувствую, — она грустно улыбнулась.
Откуда-то сверху, медленно кружась, опустился снежно-белый лепесток. Затем еще один, и еще. Надир поднял голову. Крону дерева охватило дымное облако раскрывающихся цветков. Процесс, обычно занимающий несколько дней, протекал стремительно. Вот легкий игривый ветерок уже похитил белую фату удивительного растения, однако на ее месте тут же распустились кроваво-красные цветки.
— Маленькое чудо напоследок. Это же из моего сна. Вот хитрец! — Азиза неловко поднялась на ноги, пошатнулась. Надир шагнул вперед, поддержал сестру.
— Пойдем-ка под крышу. Простудишься. — Он почувствовал, что за этой обыденной фразой последует еще множество таких же простых, привычных слов, жестов, поступков. Люди умеют забывать.

Пилот челнока не верил своим глазам. Бывалый астронавт, он привык к чудесам и загадкам дальнего космоса. Однако здесь было что-то совсем другое. Родное, давно забытое и в то же время необычайное. Мужчина вышел на посадочную площадку и поднял голову, во все глаза наблюдая за удивительным зрелищем.
Они скользили в светлом утреннем небе, точно кораблики фей. Снежно-белые и пурпурно-красные, лазоревые и золотые. Пилот наклонился, набрал горсть лепестков и подбросил их над головой, как обычный земной мальчишка бросает в воздух охапку листьев.
Со стороны пустоши раздалось басовитое гудение. Приближался флаер. Астронавт стряхнул с плеча разноцветные эполеты, придал лицу суровое выражение и все же не удержался, усмехнулся в усы, разглядев, на какой развалине прибыл одинокий абориген.
Между тем пришелец остановил своего железного жука на краю площадки, легко соскочил на землю. Подошел к пилоту, протянул руку:
— Надир Кулиев из Тимирязева.
— Белкин моя фамилия, — рукопожатие у технолога было что надо. — Что здесь у вас происходит? Где транспорт?
— Транспорт? Он не придет.
— Вот тебе раз! А зачем тогда «SOS» посылали?
— Я, собственно, за этим и прилетел. Нам удалось преодолеть кризис своими силами. Помощь больше не нужна. Вы уж нас извините.
— Но как же… — Пилот растерянно развел руками, повернулся к безмолвной громаде катера, словно призывая его в свидетели. — Вы думаете, это так просто — смотаться на планету и обратно? Что я капитану скажу?
— Вот, возьмите, — Кулиев протянул астронавту пачку сигарет. — Понимаю, что глупо, но больше у меня ничего нет.
— «Тимирязевские особые». Синтезированные? — заинтересовался Белкин, прикидывая, сколько может стоить такая пачка. На Земле табак давно был под запретом. Приличное курево сохранилось только на таких затерянных во времени и пространстве мирках.
— Обижаете. Натуральные! Да вы попробуйте. Сами все поймете.
Преодолевая жадность, Белкин извлек сигарету, поднес ко рту, слегка сжал зубами упругий фильтр. Царский подарок!
— Сейчас дам огня. — Технолог сунул руку в карман и вдруг радостно засмеялся: — Вот незадача, моя зажигалка сломалась!
Пилот покачал головой, глядя на полоумного туземца. Достал свое огниво. Над посадочной площадкой поплыли облака ароматного дыма.
— И что же теперь? Что здесь будет? — Белкин сделал долгую затяжку.
— Здесь? — Надир широко повел рукой, охватывая равнину. — Здесь будет сад!

Сергей Цветков
Посредник

— Мистер Норман Гейц? — Голос в телефонной трубке, судя по всему, принадлежал молодому мужчине. Частный сыщик, телохранитель, посредник?
— К вашим услугам, господин э-э-э…
— Зовите меня Джон Смит.
— Смит? Случайно не родственник Папаши Смита с Эверли-роуд?
— Нет. Боюсь, что нет.
«И даже не однофамилец», — заключил я про себя, вслух же поинтересовался:
— Чем могу быть полезен?
— Мне вас рекомендовал Мозес Браун.
— Я помню господина Брауна. Продолжайте.
— Скажите, «посредник» на вашей визитке означает именно то, что я думаю?
— По правде сказать, я не читаю мыслей и не могу знать, что вы себе думаете, но, если вы слышали обо мне от господина Брауна, полагаю, вам известно, о каком посредничестве идет речь.
— Значит, я не ошибся.
— Не мне судить.
— Надеюсь, что не ошибся. Впрочем, услуги посредника могут и не понадобиться. Для начала я просто хотел бы попросить отыскать одного человека. Пять сотен для начала хватит?
— Для начала — да. Полагаю, нам нужно встретиться и обсудить детали. Как насчет ресторанчика «У Тимми» на углу Кловер-стрит и Фредерикс? В пять устроит?

Девушка в легком не по погоде платье на мгновение остановилась, затравленно посмотрела через плечо — и вновь ускорила шаг. Не решаясь открыто просить о помощи, она заглядывала в лица встречных прохожих в надежде, что те заметят в ее глазах мольбу и отчаяние и проявят участие. Тщетно. На девушку просто не обращали внимания.
Как не обращали внимания и на следующую за ней пару рослых мужчин. В одинаковых черных костюмах-тройках они так походили друг на друга, что не будь один из них белым, а второй — чернокожим вполне сошли бы за близнецов. От девушки они держались на почтительном расстоянии, не приближаясь, но и ни на шаг не отставая.
Когда та поравнялась с баром «Ирландское рагу», я решил, что пора вмешаться: нагнал ее, сгреб в охапку и силой втолкнул в двери заведения. Все произошло быстро, можно было бы сказать, что девушка даже не успела испугаться. Если бы к этому моменту она уже не была смертельно напугана.
Понимая, что слова вряд ли ее успокоят, я все же шепнул:
— Все в порядке, я друг.
То ли я был на диво убедителен, то ли у нее просто не осталось сил сопротивляться, но она покорно проследовала со мной к барной стойке. За стойкой, как обычно в этот час, стоял Алекс — как и все бармены в «Рагу», веснушчатый парень с огненно-рыжей шевелюрой. Ирландцем, как и большинство его коллег здесь, он не был, но тех, кто приветствовал его словами «ди э гвит», разуверять не спешил — поддерживал репутацию заведения. Кроме того, для Алекса это была возможность попрактиковаться в актерском мастерстве: работу в баре он считал временной, судьбу же свою намеревался связать со сценой.
Алекс кивнул мне. Спросил:
— Бурбон, как обычно?
Я отмахнулся:
— Не сейчас. Помоги обрубить «хвост».
Бармен невозмутимо откинул панель столешницы, пропуская нас за стойку. Не теряя ни секунды, я направился в подсобку, увлекая спутницу за собой.
Шкаф у дальней стены подсобного помещения маскировал выход к лестнице черного хода. По ней мы поднялись на третий этаж и, миновав офисы адвокатской конторы «Лифшиц и Лифшиц», торговой компании «Импорт Инкорпорейтед» и представительства фирмы «Солвинг Индастриал», оказались у двери с табличкой «Норман Гейц, частный сыщик».
— Ну, вот мы и пришли, — сообщил я девушке, безропотность которой начинала меня тревожить. — В моем логове вы будете в безопасности.
Гостья задержалась у порога, пристально посмотрела мне в глаза, затем тяжело вздохнула и вошла в кабинет. Я, естественно, последовал за ней.
Усадив даму в кожаное кресло, которое по сравнению с прочей, весьма спартанской, обстановкой комнаты можно было бы назвать даже роскошным, я достал из шкафчика медную турку и жестяную банку с молотым кофе.
— Против кофе, надеюсь, не возражаете? — Вопрос был задан мной скорее для проформы. Девушка в ответ пожала плечами, что я расценил как согласие.
Я приготовил чашки, бросил на дно турки пару ложек кофе, немного сахара, залил все холодной водой из кулера и поставил на электроплитку. Конечно, была у меня в хозяйстве и эспрессо-машина, но эспрессо — напиток утренний, его задача — бодрить, пинками прогоняя сон. Сейчас же требовалось иное — согреть, дать в полной мере насладиться вкусом и ароматом, создав ощущение покоя и уюта. Разве машине по силам такая задача?
— Меня, как вы уже наверняка поняли, зовут Норман. Норман Гейц, — решил я не затягивать повисшую паузу. Кофе между тем дал пену, и мне пришлось отнять турку от плитки, помешивая содержимое. — Вы не сочтете за бестактность, если я поинтересуюсь вашим именем?
— Хелен, — еле слышно выдохнула гостья.
— Рад знакомству, Хелен. — Я вернул турку на плиту. — Простите великодушно, кофе — напиток очень ревнивый, если не уделить все внимание ему — убежит.
Словно подтверждая мои слова, кофе вновь запенился, и я опять поднял турку. Подождав немного, снова поставил ее на раскаленную поверхность. Вскоре пена поднялась в третий раз, что означало: напиток готов, пора разливать его по чашкам.
— Ну-с, Хелен, надеюсь, вы не в обиде на мою бесцеремонность? Мне просто показалось, что вы в беде…
— Скажите, вы видели их?
— Кого? Двоих молодцов, вырядившихся людьми-в-черном?
Девушка кивнула:
— Когда вы меня схватили, я решила, что вы с ними заодно.
— Уверяю вас, Хелен, все совсем не так.
— Это я уже поняла. Впрочем, будь вы одним из них, я и тому была бы рада.
— Вот как? Почему же?
— Видите ли… Норман, да?
— Совершенно верно.
— Видите ли, Норман, эта пара преследует меня уже несколько дней. Преследует неотступно, но… Нет, вы, наверное, сочтете меня ненормальной.
— Если не станете кидаться на меня и крушить мебель — не сочту. — Я улыбнулся.
— Просто все это так… странно. Обнаружив, что они повсюду следуют за мной, я пыталась убежать. Бесполезно. Тогда я решила: какого черта?! Подойду к ним и спрошу, что им нужно.
— Смелое решение. Даже безрассудное.
— Да, но… У меня ничего не получилось! Я ни на шаг не смогла приблизиться к ним. Они всякий раз отступали, сохраняя расстояние между нами неизменным. Вот почему я начала думать, что схожу с ума и эта парочка — лишь порождение моей больной фантазии.
— Готов присягнуть, что видел их так же ясно, как вас сейчас, а значит, они вполне реальны. И, боюсь, представляют для вас вполне реальную опасность.
— Да, вероятно.
Хелен потянулась было к чашке с кофе и вдруг замерла, о чем-то напряженно размышляя.
— Послушайте, Норман, вы же частный детектив? — спросила она, откинувшись в кресле.
— Да. Нечто вроде того. — Я положил перед гостьей свою визитку.
— «Норман Гейц. Частный сыщик. Телохранитель. Посредник», — прочитала Хелен. — Мистер Гейц, я хотела бы нанять вас.
Ого. Клиенты пошли косяком. Впрочем, нельзя сказать, что я не приложил к этому усилий.
— В качестве телохранителя?
— И это, видимо, тоже. Но в первую очередь — в качестве детектива.
— Мои услуги недешевы.
Гостья скептически оглядела кабинет.
— Да, я вижу, что большинству жителей нашего городка они, видимо, просто не по карману. — Девушка впервые с момента нашей встречи улыбнулась. И, надо сказать, весьма язвительно. Удивительно, как даже в самом отчаянном положении женщины умудряются сохранять прагматизм в том, что касается денег. — Не переживайте, я не стеснена в средствах.
— Вы улыбнулись? Я готов принять это как задаток.
— Если вы берете плату улыбками, то, чтобы получить гонорар сполна, вам придется изрядно потрудиться — положение мое к веселью не располагает. Может, все-таки согласитесь на деньги?
— Посмотрим. Как бы то ни было, задаток я получил. Выкладывайте вашу проблему. Я так понимаю, преследователи в черном — не единственное, что вас тревожит?
— О да, вы все поняли верно. Хотя раз мы выяснили, что странная пара — не галлюцинация, возможно, она каким-то образом связана с… Возможно, их послал мой отец.
— Ваш отец? Но для чего?
— Неважно. Они ведь меня здесь не найдут?
— Полагаю, на какое-то время мы избавились от них. И все же, что случилось между вами и вашим отцом?
— Я сбежала.
— Он что, бил вас, держал взаперти?
— Нет, вы все не так поняли!
— Так объясните же. — Я чуть было не добавил «черт вас дери!», но, взглянув собеседнице в глаза, осекся. — Вы, насколько я могу судить, совершеннолетняя молодая женщина. В вашем возрасте нормально покидать родительский дом…
— Только если это не дом Полеску.
— Что, простите?
— Только если это не правящий дом Полеску. Мой отец — европейский монарх.
— Король?
— Князь. Его Светлейшее Высочество князь Алдонии Борис Полеску.
— Так вы — принцесса?
— Я не нарочно.
— Это шутка?
— Увы. Мы с папой старались сохранить свой визит в вашу страну в тайне.
— У вас получилось, Ваше Высочество.
— Прошу вас, зовите меня просто Хелен. Боюсь, после всего, что я сделала, я потеряла права на титул.
— Что же вы сделали?
— Вышла замуж.
— И, разумеется, не за принца крови?
— Дональд — клерк в страховой компании. Он начал ухаживать за мной, не зная, кто я. Это было так… необычно. Не могу сказать, что я сразу потеряла голову, но в конце концов он покорил меня. Мы поженились в Вегасе.
— Втайне от отца?
— Втайне от всех. Но я не смогла удержаться и сама обо всем рассказала папе. Его реакция меня поразила. Я ждала вспышек гнева, метания громов и молний. Он же оставался спокоен, хотя я видела, что мой поступок сильно расстроил его. О том, чтобы принять Дональда в семью, он, конечно, и слышать не хотел. Муж потом рассказал, что отец предлагал ему деньги, угрожал… Дональд, само собой, оставался непреклонен, но ни о какой нормальной семейной жизни, пока я принцесса, речи быть не могло.
— И вы решили сбежать от отца?
— Да, Дональд придумал отличный план, у нас почти все получилось. Мне удалось незамеченной, как мне казалось, покинуть особняк — нашу временную резиденцию. Но когда я явилась в условленное место, Дональда там не оказалось. А еще через какое-то время я обнаружила…
— Что за вами повсюду следует парочка клоунов в черном.
Госпожа Полеску кивнула.
— И вы хотите, чтобы я отыскал вашего ненаглядного?
Снова кивок.
— Тогда расскажите мне все, что о нем знаете.
Через десять минут с полдюжины страниц в моем блокноте были заполнены сведениями о Дональде Транке, двадцатичетырехлетнем страховом клерке из Вулриджа, Оклахома.
— А теперь, Ваше Высочество…
— Я же просила — просто Хелен. Или миссис Транк.
— О’кей, миссис Транк, полагаю, вам стоит прилечь и отдохнуть. Вон там за ширмой — вполне приличный диван. Конечно, не пуховая перина, зато отсутствие горошин я вам гарантирую.
— А как же вы?
— У меня назначена деловая встреча в городе. Да и по вашему делу предстоит побегать, и чем раньше я начну, тем больше шансов на счастливую развязку.
Хелен, только-только начавшая оживать, вновь помрачнела, услышав в моих словах намек, что развязка может быть и несчастливой. Иногда мне хочется вырвать свой язык к чертям собачьим. Вместо этого я взял со столика чашку кофе, к которому гостья так и не притронулась, и, обнаружив, что напиток совсем остыл, без жалости вылил его в помойное ведро.

Вторую встречу молодому человеку, назвавшемуся Джоном Смитом, я назначил все там же — «У Тимми». Клиент, как и в первый раз, пришел раньше меня, но теперь, наученный горьким опытом, ничего из еды заказывать не стал, ограничившись пинтой английского эля — кухня в ресторанчике была преотвратная, зато расположен он — лучше не придумаешь. Потому-то я и любил использовать его как площадку для переговоров на нейтральной территории.
Заказав себе двойной бурбон (в «Ирландском рагу» так и не удалось получить свою порцию), я подробно изложил все, что успел накопать по делу. Новости были печальные.
— Вы уверены, что моя жена мертва? — В голосе молодого человека читалось, что втайне он, несмотря ни на что, надеется услышать отрицательный ответ. Но дарить напрасные надежды — не моя работа.
— Да, мистер Смит, боюсь, оправдались ваши худшие подозрения.
На мгновение Джон закрыл лицо ладонями. Справившись с известием, продолжил:
— Как она умерла? Где ее тело? Я могу ее видеть?
— Я могу ее видеть. А значит, скоро смогу ответить на все ваши вопросы. Найдете пару долларов — заплатить за мой бурбон?
— О, само собой.
— Хорошо.
— Дайте знать, как только что-нибудь выясните.
— Разумеется.

Перед тем как отправиться к «Тимми», я позвонил старому приятелю — Шляпе Мэтту. Сейчас его, понятное дело, никто так не называет, даже я рискую делать это только за глаза — все ж таки целый полицейский инспектор. Инспектор Хенриксен. Одиннадцать лет назад мы были с ним напарниками, и уверен, оставались бы ими до сих пор, если бы не чертов «браунинг» одного из громил Слона Макки. Слоном в Уорвик-сити до сих пор пугают детей. Он держал в кулаке весь наш городок, пока Неистовый Марк Стилецки, заняв офис прокурора, не объявил крестовый поход против организованной преступности. Так вот, громила из банды Макки всадил в меня три свинцовых боба двадцать второго калибра. Два в плечо и один в голову.
Двадцать второй — калибр вроде бы несерьезный. Пулька крохотная, пороха в гильзе — кот наплакал. Так что плечо пострадало не сильно. А вот голова… Нет, мне, конечно, повезло. Пуля покрупнее прошила бы череп насквозь, вышибив из него все содержимое. В моем случае почти вся ее энергия ушла на то, чтобы пробить кость, проделав входное отверстие. После этого пуля пошла по пути наименьшего сопротивления — между внутренней поверхностью черепа и мозгом, остановившись где-то в районе темени. Так, по крайней мере, сказал рентгенолог из госпиталя, куда меня доставили после инцидента. Правда, случился этот разговор гораздо позже, после нескольких месяцев, проведенных на больничной койке между жизнью и смертью.
Само собой, из полиции меня с почетом проводили, и я завел собственное дело. И тут вдруг оказалось, что приятель в полицейском управлении — серьезный козырь в моем бизнесе. Особенно если этот приятель не забывает, что порция свинцовых бобов, которую я получил, предназначалась ему.
В этот раз я попросил Мэтта отыскать все, что можно, на Дональда Транка, а также выяснить, какой из особняков в окрестностях Уорвик-сити стал резиденцией князя Алдонии. Последнее, конечно, можно было узнать и у Хелен, но я не хотел, чтобы она, чего доброго, вообразила, будто я хочу вернуть ее отцу в надежде на более щедрое вознаграждение. Да и Шляпе будет полезно узнать, с птицами какого полета я теперь имею дело.
В ответ Мэтт обозвал меня распоследними словами, сообщил, что достаточно подтирал за мной, пока я валялся в коме, и что мне уже пора хоть что-то делать самостоятельно. В общем, выдал свой стандартный набор, означавший, что в назначенное время в назначенном месте я получу все, что надо, и даже сверх того.
Так оно и вышло.
Мы договорились встретиться в городском парке, возле городка аттракционов. Я пришел раньше, чем нужно, и успел перехватить пару хот-догов в ларьке у колеса обозрения — ведь за все свои сегодняшние походы по барам-ресторанам я отправил в желудок лишь чашку кофе да двойную порцию виски. Едва я успел слизать с пальцев горчицу, явился Хенриксен:
— Судя по манерам, ты уже вовсю освоился в высшем свете.
— И ты будь здоров, инспектор! — Я решил проигнорировать подколку.
— Неплохая, кстати, идея: поедешь к принцу — прихвати пакет хот-догов.
Вот такой он, Мэтт, не успокоится, пока не убедится, что его чувство юмора заметили и оценили.
— Во-первых, не к принцу, а князю, во-вторых, ха-ха-ха, очень смешно. Ну а в-третьих, я так понимаю, ты узнал, где он обосновался.
— В точку. Особняк «Ноорд-гебау» на северном выезде из города.
— Ага, знаю такой. А что по Дональду Транку?
Инспектор протянул мне картонную папку:
— Сам понимаешь, официально ссылаться на эту информацию ты не можешь, просто прими ее к сведению.
— Ты спешишь?
— Да, служба.
— Ну, давай, удачи тебе.
— Тебе тоже. В кислое дело ты влез, приятель.
Читать досье, собранное Хенриксеном, я закончил, когда такси уже подвозило меня к «Ноорд-гебау» — внушительному строению в неоготическом стиле, больше похожему на костел, чем на жилой дом.
Разумеется, распахивать ворота, ведущие к княжеской резиденции, перед каким-то такси никто не собирался. Я отпустил машину, а сам стал интенсивно давить на кнопку интеркома. В особняке долго делали вид, что дом пуст, но спустя какое-то время сдались.
— Да? — раздалось из динамика.
— Я бы хотел поговорить с его Светлейшим Высочеством князем Борисом.
— Вы ошиблись.
— Передайте князю, что дело касается его дочери.
— Подите прочь, — ответил уже другой голос.
— Ваше Высочество, это вы? Я знаю, что случилось с вашей дочерью.
— Пойдите прочь. Принцесса Елена сейчас в Париже, гостит у своих друзей.
— Я знаю, что случилось с вашей дочерью. Догадываюсь, что вы во всем вините себя. Но вы ни в чем, слышите, ни в чем не виноваты! Мое имя Норман Гейц. Наведите обо мне справки — и все поймете.
Динамик смолк. Потянулись минуты. Через какое-то время я начал жалеть, что отпустил такси — пешком до города путь неблизкий, а встретить попутку в такое время практически невозможно. Когда я уже готов был отчаяться, раздался щелчок электромагнитного замка, и калитка приоткрылась. Мне поверили. Поверили в то, во что я сам порой отказываюсь верить.

Ранение изменило меня. Поначалу я думал, что сошел с ума, что месяцы комы повредили мой мозг. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять: придя в себя, я так и остался между жизнью и смертью. Среди живых людей я стал видеть души умерших.
Обычно душа, покидая тело, не задерживается на земле, отправляясь либо к райскому блаженству, либо на адские муки. К месту назначения ее всегда сопровождают двое. Я называю их ангелами смерти, хотя и не уверен, что они проходят именно по этому — ангельскому — ведомству. Я вижу их одетыми в старомодные черные костюмы. Возможно, так мозг интерпретирует то, что не может адекватно воспринять, а может, высшие силы просто без ума от стиля пятидесятых.
Однако не всегда все проходит гладко. Бывает, человек так и не успевает понять, что умер, и продолжает бродить по улицам, удивляясь, почему его перестали замечать, почему он вдруг стал никому не нужен. Ангелы смерти следуют за ним, терпеливо дожидаясь, когда умерший наконец осознает свое положение.
И чем ближе этот момент, тем ближе к покойному ангелы.
Вас удивляет, как человек может не заметить, что стал бесплотным духом? Дело в том, что наше сознание (или подсознание — не силен я в мозговедении) — штука крайне консервативная, оно готово до последнего отгораживаться от всего, что угрожает его статус-кво. Не скованное физическими рамками, оно продолжает поддерживать иллюзию телесной оболочки, не пуская умершего сквозь стены и закрытые двери, заставляя реагировать на тычки и легкие прикосновения. Конечно, эта симуляция взаимодействия с предметами материального мира — односторонняя. Сами мертвецы не могут ничего ни подвинуть, ни поднять, повернуть дверную ручку для них — неразрешимая проблема. Но, хранимые подсознанием от потрясений, они не замечают этого. Если, допустим, на их пути встанет дверь, то вместо того, чтобы толкнуть ее или потянуть на себя, они застынут, задумавшись — подсознание услужливо подкинет нужную мысль, — и будут так стоять, пока дверь не откроет кто-нибудь из живых. Мертвецы решат, что этот кто-то, видя их нерешительность, захотел помочь, — и шмыгнут в открывшийся проход. Если же живого рядом не случится, подсознание убедит их, что не очень-то им и надо входить в дверь. Впрочем, со временем такая защита начинает давать сбои. И чем чаще, тем ближе к умершему парочка в черном.
Судя по тому, как вела себя с чашкой кофе алдонская принцесса, время у нее было.
А значит, оно было и у меня.
Когда я понял, что могу не только видеть мертвых, но и общаться с ними, мне в голову пришла идея: ведь почти у каждого из них на этом свете остались друзья, знакомые, родственники, которые не прочь о чем-то спросить их, что-то выяснить. И я могу в этом помочь. Так на моей визитке появилось слово «посредник» — термин «медиум» казался мне отдающим балаганом и шарлатанством.
Чтобы успеть выяснить у покойного все, что нужно, я стараюсь затягивать приближение людей-в-черном, и преуспел в этом настолько, что иногда умудряюсь даже отдалить их от преследуемой души. Конечно, ненадолго. Рано или поздно они всегда настигают ее.
Впрочем, я ведь и не собирался побеждать смерть.

Телефонные аппараты в «Ноорд-гебау» были под стать обитателям особняка — никакого новомодного пластика в отделке, только натуральные материалы: красное дерево, латунь, перламутр, слоновая кость. Мысль о том, что эти произведения искусства имеют чисто утилитарное предназначение, казалась кощунством. И все же, поборов трепет, я поднес трубку к уху и набрал нужный номер.
— Алло, отель «Вашингтон»? Можете соединить меня с номером триста одиннадцать? Да, совершенно верно, с господином Джоном Смитом.
— Алло, — услышал я знакомый голос. — Мистер Гейц, это вы? Что-нибудь узнали?
— Да, Смит. Это ответ на оба вопроса.
— Вы нашли м-мою… ее… ну, вы п-понимаете…
— Да, я нашел тело.
— И где же оно?
— Я полагаю, вам лучше приехать ко мне в контору. Адрес знаете?
— Да, у меня есть ваша визитка.
— Отлично. Приезжайте, я расскажу вам, где искать.
— Я полагал, вы лично сопроводите меня на место.
— О нет, дружище. Не думаю, что вам стоит там появляться. Я укажу вам место, вы сделаете анонимный звонок в службу коронера. Затем, когда тело привезут в городской морг, явитесь туда. Скажете, что услышали о трупе молодой женщины и решили удостовериться, что это не ваша жена…
— Бог мой, зачем такие сложности?
— В противном случае у полиции возникнут к вам вопросы.
— К-какие в-вопросы?
— Ну, например, откуда вы узнали, где искать тело. И, уверяю, ответ, что вам помог медиум, их не устроит.
— Похоже, вы правы.
— Вот и отлично. Значит, я жду вас у себя. И не забудьте захватить оставшуюся сумму.
— Мистер Гейц…
— Что такое? Финансовые трудности?
— Видите ли, мистер Гейц… Поймите правильно, но откуда мне знать, что вы не обманете меня и тело действительно найдут там, где вы укажете?
— Господин Смит, я не первый день этим занимаюсь. Само собой, я предоставлю вам доказательства. Фото вас устроит?
— Вполне.
— Тогда через час жду вас у себя.
Я повесил трубку. Невежливо, конечно, но разговор начинал меня раздражать.

Лимузин с княжеским гербом на дверце я попросил остановить в квартале от своей конторы. Не хватало еще, чтобы Хелен, случайно выглянув в окно, увидела меня в компании князя и решила, что я ее предал. Нет, ее следовало подготовить. Мне нужно было немного времени, и Его Светлейшее Высочество согласился подождать в «Ирландском рагу». За князем последовали и крепкие парни из его личной охраны. Я же поднялся к себе.
Хелен не спала, ожидая новостей о муже.
— Ну, что? Вам удалось узнать что-нибудь?
— Да, Хелен. Но, боюсь, мои известия вас не обрадуют.
— Что с ним? Он мертв? Это все мой отец, да? Боже!..
— Хелен, пожалуйста, успокойтесь. Вы мне верите?
— Верю ли я? Пожалуй, да. Да!
— Тогда, пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем — я пока не смогу вам дать ответы. Но уверен, скоро все разрешится само собой.
Через несколько минут с улицы донесся шум мотора. Я подошел к окну и убедился, что приехал тот, кого я ждал.
— Хелен, сядьте в кресло и ничему не удивляйтесь. — Я подвинул к себе телефон и набрал номер бара. — Алекс? Передай моим гостям, что тот, кого мы ждем, уже поднимается.
Заслышав шаги в коридоре, я распахнул дверь:
— Господин Смит, сюда, пожалуйста.
— О, мистер Гейц! Я уж думал, ошибся адресом.
— Дональд? — Хелен узнала голос молодого человека и закричала: — Дональд, это ты?! С тобой все в порядке?
— Ваше Высочество, сидите смирно, — буркнул я.
— Вы что-то сказали? — удивился визитер.
— Проходите в кабинет, Джон, — пригласил я. — Или, может быть, Дональд?
— Конечно же, Дональд! Боже, Дональд, милый! — Принцесса вскочила с кресла и бросилась обнимать мужа. Но тот не слышал ее и не чувствовал ее прикосновений.
— Я не сомневался, что вы разоблачите мою неуклюжую уловку.
— Да уж, если человек представился Джоном Смитом, можно биться об заклад, что на самом деле его зовут иначе.
— И все же шанс встретить настоящего Джона Смита не так уж и мал.
— Но это не наш случай, не так ли?
— Каюсь.
— Но для чего вам понадобилась эта ложь? Работу мне она не облегчила.
— Хотел лишний раз убедиться, что вы не шарлатан. Если вы сумели поговорить с моей женой, то она, конечно, назвала мое настоящее имя.
— Дональд, почему ты ведешь себя так, будто меня здесь нет? — Хелен все еще пыталась обратить на себя внимание Дональда-Джона.
— Она назвала мне имя Дональд Транк.
— Что ж, молва не лжет, вы действительно отличный…
— Посредник? Уж какой есть.
— Не скромничайте. Ну так что, где тело? Это те снимки, о которых вы говорили? — Не дожидаясь ответа, гость схватил со стола конверт и достал из него фотографию. — Что за ерунда? Это же тот снимок, что я дал вам при нашей первой встрече…
— Вы правы. Я, наверное, хороший посредник. Но и сыщик я тоже неплохой. Я выяснил, что Дональд Транк — не настоящее ваше имя. Равно как и Ричард Конн, и Барри Кремер… Как же вас назвали при рождении? Уж не Джоном ли Смитом?
— Какое все это имеет отношение к нашему делу? Насколько я знаю, менять имя — не преступление.
— Норман, что здесь происходит?! — Хелен готова была сорваться в истерику.
— Убийство — преступление.
— Вы в чем-то меня обвиняете?
— Именно.
— Что ж, давайте позвоним в полицию. Хотя, по-моему, уместнее вызвать «Скорую» — вы сбрендили.
— Я знаю, что полиции вы не боитесь. Вы изобрели поистине дьявольскую схему. Под видом скромного клерка, коммивояжера, водителя-дальнобойщика и бог знает еще кого знакомились с девушками из высшего света, обладательницами крупных состояний. Очаровывали, покоряли, влюбляли в себя. Одна поездка в Вегас — и вот вы уже муж и жена. Вы знали, что семьи ваших жертв будут, мягко говоря, не в восторге от вашего брака. И предлагали своим супругам бежать, бросить миллионы, начать жизнь с чистого листа. Вы давали им порошок, уверяя, что он вызывает глубокий сон, который все примут за смерть. У вас якобы есть друг на «Скорой», он вывезет «труп», девушка придет в себя, и вы заживете счастливо на новом месте под новыми именами. Родителям невесты, уверенным, что девушка покончила с собой из-за их черствости, останется мучиться чувством вины. Любите Шекспира? Тот, наверное, в гробу переворачивается, видя, на что вас вдохновила история Ромео и Джульетты.
Лицо «Смита» стало безразличным. Я продолжил:
— Порошок был обыкновенным ядом. Ваши жены просто умирали. Все выглядело как самоубийство, и вы получали в наследство целые состояния. Только вот с Хелен вышла осечка. Ее отец скрыл смерть дочери. Для всех принцесса Хелен просто вернулась в Европу. Вам же позарез было нужно, чтобы ее труп нашли, и вы наняли меня.
— Так я мертва? — Бедняжка Хелен, кажется, начала понимать, в чем дело.
— Прошу вас, Хелен, дайте мне минуту, — сказал я ей.
— Хелен здесь? — не столько удивился, сколько удостоверился «Смит». Напрасно я надеялся увидеть на его лице хоть тень раскаяния. — Бросьте, Норман, приберегите свою историю для «Черной маски» или других изданий подобного толка. Вы же сами признали, что у полиции ничего на меня нет.
— Полиция? Кто говорит о полиции?
— Так я могу идти?
— Не торопись. — Я кивнул, указав на дверь, возле которой заняли позицию телохранители князя. — Неужели ты еще не понял, что князья Полеску не любят тревожить представителей государства? У себя на родине они сами — государство, сами вершат суд, казнят и милуют. На последнее, впрочем, особенно не рассчитывай.
Все еще сохраняя надменность, «Смит» выкрикнул:
— Но мы же не в их варварском королевстве!
— В княжестве, красавчик, в княжестве.
— Да какая разница!
— В том-то и фокус, что никакой. Видишь ли, представители правящих домов имеют одну важную привилегию: дипломатический статус позволяет им в любой стране чувствовать себя как дома. Да и дело-то тут, в общем, семейное. — Я постарался изобразить самую хищную из своих ухмылок.
Парни из княжеской охраны подхватили «Смита» под руки.
— Э-э, так не пойдет! Я хочу добровольно сдаться полиции! Вы не имеете права удерживать меня!
— Боюсь, я ничего не могу для тебя сделать.
— Вызови полицию! Я во всем признаюсь!
— И что мне с того? Даже если ты не откажешься от своих слов — а ты непременно откажешься…
— Нет же! Нет! Клянусь!..
— Даже если так. Ну, получишь пожизненное, проведешь десяток лет на казенных харчах — а потом тебя отпустят за примерное поведение…
— Я заплачу тебе! Ты же знаешь, я богат. Не отказывайся, ты все еще работаешь на меня. Я все еще твой клиент!
— Больше нет. Свою работу я сделал.
— Ты просто не представляешь, о какой сумме речь. От такого не отказываются!
— Похоже, инспектор Хенриксен сильно преувеличил в своем досье, назвав тебя исключительно умным мерзавцем. Думаешь, мне позволили вернуться с того света лишь затем, чтобы я просто зарабатывал деньги?
«Смита» увели. В кабинет вошел князь.
— Мистер Гейц, моя дочь еще здесь? — тихо спросил он.
— Да, Ваше Светлейшее Высочество, здесь. Она вас видит и слышит.
— Девочка моя, я очень виноват перед тобой, — на глазах старого князя выступили слезы.
— Папа, папочка, эта я должна просить тебя о прощении, — зарыдала Хелен.
— Она ни в чем вас не винит, — передал я князю ее слова.
— Она всегда была слишком добра.
— Смею надеяться, князь, вы лишены этого недостатка?
— Что ты хочешь этим сказать, сыщик?
— Обещайте, что сукин сын будет страдать.
— Этого желает моя дочь?
Я взглянул на Хелен. Она уже справилась со слезами и теперь просто не сводила глаз с отца, будто стараясь запомнить каждую его черточку.
— Ваша дочь не возражает.
— Что ж, я в любом случае не собирался давать ему умереть быстро.
В дверях появилась пара в костюмах-тройках.
— Ваше Светлейшее Высочество… — Я набрался смелости обратиться к князю еще с одной просьбой.
— Что-нибудь еще?
— Этот… человек… дал мне фотографию принцессы Елены. Вы позволите мне оставить ее себе?
Князь вздохнул, что, видимо, следовало понимать как утвердительный ответ, и, не говоря больше ни слова, вышел сквозь невидимых ему «ангелов».
Те же будто по команде устремились к Хелен. Секунда — и трое бесплотных существ исчезли в потоке света.
Я остался один.

Майк Гелприн
Ксенофобия

Перед последним гиперпрыжком Карло сказал, что не прочь пару суток побездельничать. Антон был против и принялся спорить, в результате сошлись на двадцати четырех часах.
Карло положил «Братьев Иванини» в дрейф, и экипаж приступил к безделью. Антон посмотрел пару боевиков и драму, почитал скучнейший детектив. Зевая, заглянул в конец, узнал, кто убийца, и отправился на боковую. Карло к этому времени уже вовсю храпел. Поспать без сопутствующей гиперпереходам тряски он считал лучшей наградой, выпадающей на долю рабочей скотинки — пилотов космического почтовика.
За три часа до истечения отведенных на безделье суток Антон проснулся, отправил в пищевой процессор заказ на завтрак и двинулся будить брата.
Карло разметался на каютной койке — большой, мускулистый, смуглокожий. Даже во сне он улыбался. Да и вообще он был добряком, жизнерадостным, веселым и шумным. Антон в который раз подумал, как ему повезло, что у него такой брат.
— Поднимайся уже, лежебока, — немилосердно тормоша Карло за плечо, стал уговаривать Антон. — Курс пора считать.
— Кому пора, почему пора? — Карло разлепил глаза, спустил с койки ноги и принялся протяжно, со вкусом зевать. — Нет чтобы самому посчитать, пока родная кровь спит.
— Твоя очередь, — резонно возразил Антон.
Настоящими братьями Карло Панини и Антон Иванов не были. Родной кровью, соответственно, тоже. Карло с Антоном побратались и взяли общую фамилию десять лет назад, в госпитале, когда выяснилось, что из всего десанта уцелели они двое. Остальные погибли в стычке с бородавочниками на безымянной планете в системе не менее безымянной звезды. В строй после ранения побратимы вернуться не успели — с бородавочниками заключили мир. Был этот мир тем самым худым, который хотя и лучше хорошей войны, но ненамного. Две расы разнились во всем — начиная от внешнего облика и заканчивая нормами этики и морали. Бородавочниками матери пугали детей. По слухам, едва вылупившихся из яиц детенышей бородавочники стращали людьми.
Демобилизовавшись, братья Иванини оттрубили пару лет в полиции на периферии — гоняли расплодившихся в военные годы мародеров. Затем, когда мародерам прижали хвосты и выдворили их за пределы контролируемого землянами космоса, братья подали в отставку. Купили в рассрочку списанный армейский транспортник, два года горбатились, его ремонтируя, и, наконец, переоборудовали в почтовик. Как ветеранам недавней войны, им полагались льготы, поэтому урвать контракт на доставку почты с перевалочной базы в систему беты Стрельца оказалось довольно легко. И вот уже шестой год Карло с Антоном гоняли письма, посылки и бандероли через ближний к базе космос. Пять недель туда, еще одна на посадку-разгрузку-погрузку-взлет, пять обратно, недельный отдых. И так четыре раза в год, тягомотно, тоскливо, уныло, зато надежно и почти безопасно.

В системе Аркаба, беты Стрельца, пригодных для жизни планет было две. Четвертую от светила, колонизированную бородавочниками, не без изящества окрестили Горгоной. Пятую, аграрную, где гнули спины на полях три сотни землян-колонистов, — Афродитой.
Космодром на Афродите отсутствовал, его функцию выполнял обширный огороженный пустырь, который за неимением космических кораблей использовали как загон для скота. Раз в год происходило важное событие — Афродиту навещал торговый караван, и на время купли-продажи стадо уводили прочь. Визит почтовика важным событием не считался, и ради него глобальным перемещением крупного рогатого не утруждались. Недовольных излишней суетой коров лишь отгоняли к северной ограде, так что «Братьям Иванини» ничего не оставалось, как садиться в районе южной.
Торжественными встречами почтарей не баловали; точнее говоря, не баловали вообще никакими. Колонисты людьми были занятыми, а почта — событием хоть и приятным, но вполне заурядным, так что разгрузку Карло с Антоном проводили своими силами. Этот раз исключением не стал. Пока автопогрузчики освобождали трюм, братья успели пообедать и сыграть партию в рамс на кому идти в деревню. В результате победивший Антон остался блаженствовать в кают-компании, а Карло, браня невезуху, отправился на встречу со старостой.
— Собирайся, — сказал он, вернувшись. — Нас приглашают на вечеринку.
— Нас?! — не поверил Антон. Вечеринки на Афродите были не в чести за неимением на них времени. — С каких дел?
— Говорят, что сегодня пять лет со дня высадки первых колонистов. Не забудь надеть смокинг.
Смокингов на борту «Братьев Иванини» не водилось, равно как и прочей подходящей для торжеств одежды. По правде сказать, приличной одежды здесь не водилось вообще — вечеринки и светские рауты в корабельный распорядок не входили.
— Проклятье, — сказал Антон, критически осмотрев себя в зеркало. Оранжевый рабочий жилет поверх зеленого, рабочего же комбинезона смокингом назвать было нелегко. — Вылитый какаду.
— Пожалуй, да, — согласился Карло. — Очень похож, очень.
— Ты не лучше. Смахиваешь на артиста Челентано из древних фильмов про придурка.
— Это кто такой? — возмутился Карло. — Итальянец?
Антон отвечать не стал, и оба отправились на вечеринку. Справляли ее в единственном пригодном по размеру помещении — ангаре для сельскохозяйственной техники, в который набилось все население планеты.
— Хорошая девочка, — похвалил Карло, когда танцы закончились. — Как зовут?
— Это какая?
— Брюнеточка. Можно подумать, ты танцевал с разными.
Девушку звали Лори. Она работала в оранжерее, считалась специалистом по пасленовым и любила потанцевать. Еще она любила свою работу, Шекспира и выдержанные ягодные настойки.
На следующее утро Антон сказал, что не прочь пару суток побездельничать.
— Это еще зачем? — возмутился Карло.
— Да так. Поспишь без тряски.
В результате сошлись на двадцати четырех часах. Карло отправился на боковую, а Антон — в местную лавку, где за сумасшедшие деньги купил бутылку ежевичной настойки пятилетней выдержки. На корабль он вернулся за полночь, отыскал в фильмотеке «Гамлета» и уселся в кают-компании перед экраном. «Гамлета» сменил «Король Лир», за ним последовал «Отелло», так что пробудившийся Карло застал брата за «Ромео и Джульеттой».
— Диагноз таков, — Карло обесточил аппаратуру. — На борту имеется больной, одна, штука. Недуг — патологическая влюбленность. Рекомендация врача — патологию ликвидировать, с предметом оной разлучить. Что и будет проделано немедленно. Ступай завтракать, через час стартуем.
— Подвязывай, — буркнул Антон. — Тоже мне остроумец.
Карло поскреб в затылке.
— У вас что, серьезно? — спросил он.
— Не знаю. Может быть, и серьезно.
Карло присвистнул.
— И что? Нам еще два года выплачивать кредит.
Антон не ответил.
Через час «Братья Иванини» взревел стартовыми двигателями и оторвался от земли.

Обстановка в пилотской рубке «Мертвеца» оставляла желать лучшего. Святоше удалось стабилизировать корабль после выхода из прыжка, однако состояние его было критическим. Отражатель вышел из строя, третий маршевый двигатель отказал, четвертый, по всем признакам, тоже дышал на ладан. Каждый второй прибор в рубке не работал, показания оставшихся не внушали доверия. А тут еще разгерметизация хвостовых отсеков, в одном из которых находились каюты экипажа.
Экипаж, ко всему, был на грани паники. Святоше хватало опыта, чтобы определять такие вещи однозначно. Кастет кривил шишковатую небритую рожу, нервно сжимал и разжимал страшенные кулачищи, глубоко запавшие недобрые глаза налились кровью. У Хреноплета дрожали руки, дергался на тощей шее кадык.
— Отлетались, — угрюмо сказал Кастет. — Трындец нам.
— Говорил я не связываться с бородавочниками, — запричитал Хреноплет. — Теперь хана, здесь и подохнем к хренам.
— Ничего, я отпущу вам грехи, — голос у Святоши был спокоен, взгляд хищных, серо-зеленых, навыкате глаз тверд, руки не тряслись.
Идея захватить и загнать за хорошие деньги корабль бородавочников принадлежала ему, план операции был разработан им же, и он же нашел покупателей. Безмозглый Кастет, привыкший во всем полагаться на Святошу, принял идею на ура. Хреноплет до последнего сомневался и трусил, а унялся лишь когда огласили его долю, по любым меркам внушительную.
Операция поначалу шла по плану. Похожий на свернувшуюся улитку корабль бородавочников перехватили на выходе из прыжка. Накрыли его электромагнитным арканом и прошили импульсами жесткого излучения, гарантирующего мгновенную гибель живых организмов на борту. «Мертвец» уже подтянулся к жертве на расстояние, достаточное для механического захвата, когда из подпространства материализовалась новая «свернувшаяся улитка». Святошу она застала врасплох.
Он успел сманеврировать и уйти от прямого попадания фотонных ракет. Он даже успел проорать команду Кастету, и «Мертвец» огрызнулся залпом из бортовых орудий. Больше Святоша ничего не успел, и в спонтанный прыжок он послал уже подбитый, потерявший управление и маневренность корабль, фактически — беззащитный.
— Что нам теперь, на хрен, делать? — фальцетом взвизгнул Хреноплет.
— Прежде всего не нудить и заткнуться, — ответил Святоша и подарил Хреноплету такой взгляд, от которого желание нудить у того враз пропало. — Навигатор, похоже, работает, слава святой троице. Надо определиться, где мы.
— А пес его знает где, — определился Кастет, сверив показания навигатора с картой звездного неба.

— У меня предложение, — сказал Антон, едва стыковка с базой закончилась. — Вернее, просьба. Давай разгрузим-загрузим и сразу обратно, а? Не станем неделю бездельничать.
— Э-э… — Брови Карло от удивления поползли вверх. — Ты здоров? — заботливо осведомился он. — Жара, озноба, диареи нет? Постой, ты что же… Ради той девчонки?
— Считай, что так.
Карло укоризненно покрутил головой и двинулся к стыковочному шлюзу.
Начальник приемной смены перехватил братьев, едва закончилась разгрузка.
— Есть одно дело, ребята, — сказал он, глядя в сторону. — Пойдемте, посидим в кафетерии.
— Что за дело? — спросил Антон, когда уселись за столик.
— Надо взять пассажира.
— Кого?! — изумился Карло. — Какого пассажира? Куда? У нас не пассажирское судно. Да и кают на корабле всего две.
— Этому пассажиру каюты не надо, — начальник смены по-прежнему прятал глаза. — Он может пожить в трюме. Для него так даже лучше — в трюме.
— Что за чушь?
— К сожалению, не чушь. Пассажир, можно сказать, ваш коллега. Тоже почтальон. Он попал в переделку, корабль поврежден, напарник убит. Его надо доставить по месту назначения.
— А при чем здесь мы? — Карло отодвинул в сторону тарелку с салатом. — У нас контракт на доставку почты на Афродиту. Кроме нашего, никакие почтовики туда не ходят. И почтальонов, кроме нас, нет.
— Ему не надо на Афродиту. В общем, так, парни, — начальник смены поочередно заглянул братьям в глаза. — Дело серьезное. Приказ командующего флотом — принять пострадавшего на борт и доставить на Горгону.
— Куда? — опешил Карло.
— На Горгону, — терпеливо повторил начальник смены. — От Афродиты вам сутки лету. Пассажир — бородавочник. Они шли тандемом, везли почту. Их атаковали какие-то гады. Напарник убит, головной корабль уничтожен. Уцелевший добрался до базы. Чудом, между прочим, добрался.
— Послушайте, — сказал Антон ошарашенно. — Как вы себе это представляете? Мы с братом не ксенофобы. Но с этой дрянью мы воевали шесть лет. Потеряли друзей, боевых товарищей. Сами едва уцелели. И вы нам предлагаете провести пять недель на одном корабле с такой тварью? От них, между прочим, смердит. И в дрожь бросает. Ладно, допустим, мы стерпим. Но как с ним общаться? Чем его кормить, в конце концов? Что эта зараза жрет?
— Они травоядные, вам загрузят овощей. Для общения есть трансляторы. Правда, его нелегко будет понять даже в переводе, у них другие речевые структуры. Еще и эмоциональная цветовая гамма. Неважно. Перекантуетесь как-нибудь с месячишко. Премиальные я гарантирую.
— Да черт с ними, с премиальными. Вот же проклятье! — сказал Антон в сердцах.
— Ну, и договорились, — улыбнулся начальник смены. — Вылетать надо завтра.
— Как — завтра?! — ахнул Антон. — Почему?
— Военные хотят уладить дело как можно быстрее. Бородавочники подали ноту, может привести к обострению отношений. Я распоряжусь — «Братьев Иванини» начнут грузить немедленно.
— Дважды проклятье!
— Не жалуйся, — Карло хлопнул Антона по плечу. — Ты ведь хотел вылететь безотлагательно? Вот и прекрасный повод. Здорово вы нам удружили, — он повернулся к начальнику смены.
В ответ тот лишь развел руками.

— Пятая от звезды планета, — бубнил Хреноплет, зачитывая данные из популярной космической энциклопедии. — Названием Афродита, умники хреновы, хорошо не Гермафродита. Сила тяжести 1,1g, кислородная атмосфера, климат, прочая хренотень…
— Короче, — прервал Святоша. — Хренотень меня не интересует.
— Период вращения вокруг местного солнца, так, эклиптика…
— Ты что, издеваешься надо мной?
— Боже меня упаси! Так, три материка, хреновато как-то. Покрыты скалами. Для колонизации непригодны. Остров в тропическом поясе, хрен ли, ага, вот. Земледельческая колония на острове. Двести девяносто колонистов, по данным за позапрошлый год. Фермы, оранжереи, крытые теплицы, хреновина всякая, парники. Координаты…
— Наконец-то, — досадливо бросил Святоша. — Добрались до сути, слава творцу. Кастет, сюда топай. Наденешь скафандр, дойдешь до склада. Оружие, все что отыщешь, отволочешь в шлюз. Хреноплет, будешь ему помогать. На один прыжок двигателей должно хватить.
— А дальше? Дальше-то что? — привычно заистерил Хреноплет. — Садиться как будем? Гробанемся к хренам!
— На все воля божья. — Святоша ввел координаты пятой от беты Стрельца планеты в бортовой компьютер. — За грехи наши, может, и гробанемся. А может, и нет.
— Пускай нет! — вновь заблажил Хреноплет. — Там три сотни придурков. Повяжут нас и сдадут к хренам собачьим!
Святоша вздохнул.
— Кастет, заткни ему глотку, — велел он устало. — Надоел, прости господи.

— Ты как? — спросил брата Антон на третий день полета. — Я уже еле держусь. Не могу смотреть на эту сволочь. И потом… — Антон замялся и замолчал.
— Что потом?
— Мы не первый год вместе. Прошли через многое. Ты видел когда-нибудь, чтобы я праздновал труса? Так вот, я его не просто на дух не переношу. Я его боюсь, брат. Этот урод мне по ночам снится. Душит меня, режет, расстреливает.
Карло опустил голову.
— Мне тоже, — сказал он. — Я просто стыдился признаться.
— Это не ксенофобия, — проговорил Антон задумчиво. — Вернее, ксенофобия, конечно, но не только. Это что-то совсем другое.
— Давай попробуем с ним поговорить. Объяснить, что существуют этические нормы, принятые среди людей. И нормы поведения в гостях.
— Давай, — вздохнул Антон. — Боюсь только, что я не выдержу. Меня от одного его вида блевать тянет.
Карло кивнул. Вид у бородавочника был самый что ни на есть отвратный. Покрытое бурой слизью уродливое крокодилье тело. Нижние конечности как у человека при слоновой болезни. Верхние — скрюченные, словно вывернутые в суставах, с распяленной когтистой пятерней. И страшная, чудовищная башка, будто свиное рыло, сплошь покрытое бугристыми асимметричными наростами, сочащимися желто-зеленым. Кроме того, от бородавочника воняло гнилью, затхлой тошнотворной гнилью, провоцирующей рвотные спазмы. А помимо всего он повсюду оставлял за собой следы — лужицы от покрывавшей тело слизи.
— Посторонись, ты, скотина, — со злостью сказал Антон, затаскивая в трюм громоздкий параллелепипед с вмонтированным в него транслятором. — Расселся тут, сволочуга. Господи, как здесь смердит!
— Перетерпим, — гулко сглотнув, сказал Карло. Он подключил аппаратуру и уселся на контейнер с почтой. — Мы хотим с тобой поговорить.
Транслятор разразился шипением вперемешку с булькающими утробными звуками, затем выдал ответную реплику:
— Я говорить.
— Замечательно. Меня зовут Карло Иванини. Это мой брат Антон Иванини. Назови свое имя.
— Санментблудетдвоенргл.
— Сан… Санмен… — Карло невнятно выругался. — Я не способен воспроизвести твое имя. Я буду называть тебя Санни, ты согласен?
— Мое имя есть Санментблудетдвоенргл. Однако понимать, что ты трудно. Соглашаться на Санни.
— Прекрасно, — встрял Антон. — Слушай меня внимательно. Ты у нас в гостях, понял? Здесь, — Антон обвел руками помещения, — наш дом. Ты в нем гость, ясно тебе?
— Нет ясно. Что есть гость?
— Человек… тьфу. Пускай не человек. Живое существо, которое не живет там, где находится. А пребывает, потому что его пригласили. Позвали. Не смогли от него отвертеться, наконец. Теперь ясно?
— Санни допускать он гость. Какое следствие?
— Следствие такое. Санни передвигается по кораблю, только когда Антон и Карло ему разрешат. В кают-компанию Санни не ходит. В пилотскую рубку не ломится. В каюты экипажа тоже. Лучше всего, если Санни будет сидеть в трюме и никуда не ходить. Еду Антон и Карло будут ему доставлять сюда. Ах да, в туалет ходить можно. И непременно смывать за собой. А также убирать после себя грязь.
— Почему Санни нет ходить где он хотеть?
Антон переглянулся с братом.
— Давай я ему объясню, — сказал Карло. — Значит, так. Тебе нравится, как я выгляжу? Или он?
— Нет нравиться. Санни думать вы оба есть уроды. Страшно смотреть. Санни стараться не смотреть.
— Молодец. Теперь представь: не ты пришел в наш дом, а мы к тебе. И тебе приходится на нас смотреть. Мириться с нашим присутствием. Нюхать нас. Терпеть, что мы шляемся у тебя в доме, где хотим. Тебе бы это понравилось?
— Нет понравиться. Но Санни не запрещать. Санни терпеть. И ждать, когда вы уходить.
— А если мы не захотим уходить?
— Санни менять дом.
— А попросить гостей вести себя поскромнее — нет?
— Санни не понимать.
— Просить не показываться тебе на глаза. Не мешать тебе. Не докучать. Не…
— Санни понимать, — прервал бородавочник. — Санни не просить. Санни просить друг. Друг понимать. Санни никогда не просить гость.
— Вот оно что! — Карло присвистнул. — Друга можно просить о вещах, которые с прочими неэтичны. У Санни много друзей?
— Санни иметь много друг. И один большой друг. Сейчас не иметь.
— Он, наверное, имеет в виду убитого напарника, — Карло повернулся к Антону. — Как случилось, что напарник Санни погиб?
— Нет напарник. Брат. Одна кладка. Санни везти почта. Брат Санни тоже везти почта. Санни страховать брат. Он не успеть. Человек убивать брат. Санни больше нет брат. Санни много горевать.
— Понятно, — сказал Карло. — Мы сочувствуем тебе. Ты, в общем-то, неплохой парень. Жаль, что так оно вышло. А где те гады, которые убили брата?
— Что есть «гады»?
— Плохие люди. Убийцы, мародеры, пираты. Где они?
— Санни убивать гады.

— Вручим себя в руки божьи, — Святоша перекрестился. — Вот он, остров. Еще виток, и будем садиться. Помолимся.
Кастет послушно возвел очи горе.
— Ага, помолимся, — передразнил Хреноплет. — Стабилизаторы покорежены. Автопилот не работает. Посадочные двигатели — хрен их знает. А мы, конечно, помолимся, богомольцы хреновы, всевышний — он, на хрен, поможет.
— Не богохульствуй, — строго сказал Святоша. — Закрой пасть, если не хочешь, чтобы ее заткнул тебе я.
Последний виток провели в молчании. Когда остров вновь появился на горизонте, Святоша трижды осенил себя крестом и пошел на снижение.
Он не знал, как удалось посадить корабль, не угробив при этом экипаж. Рев, грохот, тряска — каждую секунду казалось, что «Мертвец» не выдержит, взорвется или развалится на части.
Однако обошлось. Последним, что увидел Святоша перед тем, как оптику застили облака пыли, было разбегающееся в ужасе стадо. Затем «Мертвец» вонзился кормой в землю, амортизаторы смягчили удар, но на большее их не хватило. Под нарастающий рев и грохот корабль накренился, двигатели взвыли в последний раз и смолкли. «Мертвец» на секунду замер и плавно, будто нехотя, завалился набок.
Святоша пришел в себя первым. Отстегнул ремни, пополз через рубку к Кастету. Растолкал его, и Хреноплета приводили в чувство уже вдвоем.
— Шлюз у нас над головами, — прохрипел Кастет, сплевывая кровь. — Как будем выбираться?
— Подсадишь меня, потом я втяну вас, — ответил Святоша.
— А дальше?
— Дальше как господь сподобит.
— Сподобит, как же! — запричитал Хреноплет. — Схреноподобит! На пожизненный срок каждому.
— Господь милостив, — сказал Святоша спокойно. — Особенно к сыновьям своим, у которых в руках оружие и которые не станут раздумывать, прежде чем пустить его в ход. Пошли.

— Знаешь, я все-таки, наверное, ксенофоб, — признался Антон на выходе из очередного гиперпрыжка, — не могу без отвращения на него смотреть. Уже месяц, считай, прошел. И по ночам он мне снится до сих пор. В кошмарах.
— Привыкнешь, — улыбнулся Карло. — Я ведь привык. Даже запаха почти не чувствую. Он хороший парень. Как он вчера сказал, помнишь? «Ты и я могли бы быть в одной кладке».
— Бр-р… — Антона передернуло. — В одной кладке! Представить противно.
— А ты не представляй. Он ведь совсем не про кладку хотел сказать.
— Да понимаю я. И все равно не могу. Вот, кстати, и он, легок на помине.
— Привет, Санни, — Карло подключил аппаратуру. — Присаживайся. Как дела?
— Хорошо, — наросты на бородавчатой голове сменили окрас на ярко-желтый — знак уважения к собеседнику. — Почему Антон есть скучный?
— Он скучает по девушке, — подначил Карло. — На Афродите, планете, на которую мы летим, Антона ждет девушка. Самка, — пояснил Карло, — с которой Антон не прочь сделать кладку.
— Язык бы придержал, — проворчал недовольный объяснением Антон.
— Я же фигурально. У Санни есть девушка? Ну, самка?
— Санни понимать, что есть девушка. Санни иметь девушка. Раньше, до война. Хотеть делать кладка. Не успеть. Санни идти на война. Девушка делать кладка. Без Санни.
— Бывает, дружище, — Карло улыбнулся сочувственно. — У нас такое тоже бывает, сплошь и рядом, считай. Не переживай, не в девках счастье.
— Санни уже не переживать. А девушка, которую иметь Антон, она красивая?
— Вряд ли ты нашел бы ее красивой, дружище. Но по человеческим меркам она красивая. Покажи ему фотку, Ант.
— Санни думать, девушка есть красивая, — бородавочник внимательно изучил протянутый Антоном снимок. — Санни не понимать почему. Но думать, что красивая. Девушка Санни тоже быть красивая. Тогда, до война…
— И все-таки не могу привыкнуть, — Антон насупился, подпер кулаком подбородок. — С души воротит. Бородавки эти, наросты, слизь…
— Ну и ладно, — Карло похлопал брата по плечу. — Тебе с ним детей не крестить. Знаешь что, Ант, высажу-ка я тебя на Афродите. Разгрузимся, и ступай к своей Лори. А Санни на Горгону я один закину, а потом вернусь за тобой.
Антон улыбнулся благодарно:
— Спасибо, брат!

— Так когда, говоришь, они прилетят? — Святоша задрал старосте подбородок стволом разрядника.
— Через неделю. Может быть, через полторы.
— Если соврал, отправлю на небеса. Двое их, говоришь?
— Двое.
— Ладно. Кастет, сюда топай. Старого хрыча — под замок. Хреноплет где?
— Заложников стережет. Я тут к одной бабенке присмотрелся. Смазливая, — Кастет облизнулся. — Зовут Лори. Сиськи большие. И задница.
Святоша вздохнул.
— Ну так иди, согреши с ней. Бог простит.
Кастет осклабился.
— Пойду. Подфартило мне с капитаном. И Хреноплету тоже. Такого парня, как ты, во всей галактике не сыскать.
— Не льсти, грех это, — Святоша нахмурился. — Ступай.
Кастет повернулся спиной и двинулся грешить.
Осуществить это намерение ему, однако, не удалось.
— Летят! — оттолкнув Кастета, в помещение ворвался Хреноплет. — Снижаются уже, через полчаса сядут!
— Как снижаются?! — вскочил на ноги Святоша. — Старый хрыч сказал, что через неделю!
— А хрен его знает как! — взвизгнул Хреноплет. — Сам посмотри!
Святоша посмотрел. Убедился. Постоял с минуту, поразмышлял. И приказал готовиться к встрече.

— Вот это да! — присвистнул Карло, едва «Братья Иванини» сел. — Взгляни. Похоже, кто-то неудачно приземлился.
— Возможно, им нужна помощь. — Антон двинулся к шлюзу. — Схожу узнаю, в чем дело, побудь пока здесь.
— Ладно, — Карло кивнул, — начну потихоньку разгружать.
Деревня, как обычно в дневное время, казалась вымершей. Насвистывая, Антон миновал с полдюжины приземистых бетонных построек и по главной улице двинулся к дому старосты. Ему навстречу, опустив голову, ссутулившись и засунув руки в карманы, шагал рослый плечистый индивид, нечесаный и небритый, с виду обычный работяга. Поравнявшись с ним, Антон поздоровался, индивид не ответил. Пожав плечами, Антон двинулся дальше.
Страшный удар в затылок опрокинул его на землю и вышиб сознание. Лохматый подскочил, ухватил Антона за ворот, приподнял. Из-за угла ближайшего строения вывернулся второй — кадыкастый и тощий. Охлопав Антона по бокам, извлек из подмышечной кобуры игольник, сунул себе в карман. Помог лохматому взвалить бесчувственное тело на плечи и потрусил позади, страхуя бластером.
— Вроде очухался, — услышал Антон, придя в сознание. — Так, времени у нас нет. Жить хочешь?
Антон разлепил веки. Давешний лохматый индивид скалился ему в лицо. Другой, тощий и кадыкастый, сидя в кресле в углу, наводил ствол. Третий, с мясистой лупоглазой рожей и хищным нехорошим взглядом, по всей видимости, главарь, расхаживал по комнате, заложив руки за спину.
— Так что, хочешь жить или нет? — повторил вопрос лупоглазый.
— Допустим, — угрюмо буркнул Антон.
— И правильно, — согласился лупоглазый. — Жить любая тварь божья хочет. А раз так, мы предлагаем честный обмен. Ты и твой приятель остаетесь жить. Мы улетаем на вашем корыте.
— Других вариантов не будет? — вскинул голову Антон.
— Ну почему же? — ухмыльнулся главарь. — Есть и другой. Замочим вас обоих и опять-таки улетим.
— А что-нибудь более реальное? — Антон подобрался. Опасным из всех троих казался только лохматый. Если его нейтрализовать, то, прикрываясь его телом, можно добраться до тощего.
— Похоже, с ним каши не сваришь, — высказал догадку лохматый. — Время только теряем.
— Что я должен делать? — быстро спросил Антон.
— Вот это уже лучше, это уже по-божески. Ты сейчас свяжешься со своим приятелем и велишь ему топать сюда. На, это было у тебя в кармане, — лупоглазый протянул радиотелефон. — Не вздумай сказать, что с ним что-то не в порядке.
Антон принял телефон, растерянно повертел в руках. Без размаха швырнул его в лицо лупоглазому и рванулся. В прыжке достал главаря локтем в висок. Краем глаза отметил вскинутый тощим ствол, крутанувшись волчком, ушел с линии огня и метнулся к лохматому.
Антону не хватило доли секунды, той доли, что определяет, кому из двоих праздновать победу, а кому наоборот. Лохматый извернулся и встретил прямым в лицо. Кулак с зажатым в нем кастетом сокрушил Антону челюсть, вышиб зубы, а вместе с ними и сознание.
— Готов, — сплюнув, сказал лохматый. — Теперь не скоро очухается. Добить его?
— Добить успеем. Сначала дождемся второго. Кстати, со вторым уже можно не церемониться. Семь бед — один ответ, прости господи.

Карло закончил разгрузку и взглянул на часы — Антону уже давно пора было бы вернуться. Вызов по радиотелефону остался без ответа.
Видать, уже затащил девчонку в постель, догадался Карло. Что ж, дело хорошее. Он пару часов подождал и повторил вызов, по-прежнему безуспешно.
С наступлением сумерек Карло начал беспокоиться по-настоящему. Погрузчик с почтой так и не пришел, Антон исчез, а тут еще неудачно приземлившийся неизвестно чей корабль.
Когда стемнело, Карло решил больше не ждать. Вооружившись бластером, он выбрался из шлюза наружу. Было безветренно и тихо, лишь изредка доносилось коровье мычание от северной ограды пустыря.
Карло быстро зашагал в сторону деревни, затем перешел на бег. Достиг первых строений на окраине, укрываясь за ними, сместился к центру. Бегом пересек тускло освещенную люминесцентными фонарями улицу. Рука вспотела на рукоятке бластера. Карло вытер ее о штаны и вдоль стен поспешил дальше. В окнах дома старосты горел свет, остальные, насколько хватало глаз, были темны. Карло перешел на шаг, осторожно ступая, двинулся по направлению к светящемуся прямоугольнику окна.
— Эй, друг! — окликнул голос за спиной.
Карло шарахнулся, затем повернулся на звук. По улице к нему семенил тощий растрепанный мужичонка. Вид у мужичонки был самый что ни на есть затрапезный и опасности не внушающий. Карло расслабился и шагнул под свет фонаря.
Краем глаза он увидел качнувшуюся по левую руку тень. Карло метнулся в сторону, и это движение стало в его жизни последним. Лазерный луч ударил в плечо, прошелся наискось к паху, развалил Карло пополам. Он не успел даже вскрикнуть.
— Готов. — Кастет вывернулся из темноты и заржал. — Был один, стало два.
— Мир праху, — отозвался Святоша. — Рвем когти.
— Жаль, не успел я бабенку трахнуть.
Святоша задумался.
— Бери ее с собой, — велел он. — По пути развлечемся.

Наутро Карло хоронили. Антон недвижно стоял рядом с вырытой могилой. Колонисты один за другим приближались к нему, молча жали руку, кивали сочувственно, отходили прочь.
Антон плохо осознавал происходящее. Голова раскалывалась от боли, мыслей не было, их вытеснили имена. Карло, Лори, Карло, Лори, повторял про себя Антон, и так без конца. Человек, который был ему братом, и девушка, которая так и не стала невестой.
— Возвращаются! — заорал внезапно кто-то за спиной. — Смотрите, эти сволочи возвращаются!
— Все, у кого есть оружие!.. — зычно закричал староста.
Антон не слушал. С минуту он ошарашенно смотрел на снижающийся корабль. Затем на ватных ногах побежал к превращенному в космодром пустырю.
— Назад! — кричали ему вслед. — Назад, убьют!
Пускай убивают, отстраненно думал Антон на бегу.
Он достиг ограды в тот момент, когда «Братья Иванини» коснулся земли. Надрывая жилы, помчался дальше. Антон преодолел уже две трети расстояния от ограды до корабля, когда бортовой шлюз открылся и из образовавшегося отверстия с воплем вылетел человек.
Он приложился о землю плашмя, поднялся на карачки и, задрав зад и подвывая, принялся отползать.
Антон споткнулся, чудом удержал равновесие и застыл на месте — он узнал лупоглазого главаря. Через пару мгновений из шлюза вылетел второй, лохматый. Этот не размахивал руками и не подвывал — лишь рухнул наземь порванной тряпичной куклой. Еще через секунду ему составил компанию тощий.
Створки шлюза стали закрываться, из корпуса корабля выдвинулся трап. Антон оцепенело смотрел, как Лори, держась за поручни, спускается по ступенькам. Затем бросился ей навстречу.

— Санни вернуться, — бородавочник устроился за столом в кают-компании. Антон уселся напротив. Он обнимал всхлипывающую Лори за плечи. — Где есть Карло?
— Карло убит, — ответил Антон глухо.
Наросты на голове Санни окрасились лиловым — цветом скорби.
— Санни горевать Карло.
— Он считал тебя своим другом.
— Санни есть друг Карло. Быть друг, — поправился бородавочник. — Теперь Санни друг только Антон.
Антон закашлялся, смущенно отвел глаза.
— Как ты посадил корабль?
— Антон забывать? Санни есть пилот. Санни знать посадка. Знать управление.
— Ты убил их? Тех двоих?
— Санни убить один гад. Большой гад, который иметь железо в рука. Санни не убивать другой гад. Санни не любить убивать. Большой гад хотеть девушка. Хотеть… — бородавочник запнулся. — Хотеть делать с ней кладка. Тогда Санни убивать большой гад.
— Спасибо, дружище, — медленно проговорил Антон. — А второго?
— Санни не убивать маленький гад. Маленький гад умирать сам.
— Как «сам»? — опешил Антон.
— Маленький гад видеть Санни и сразу умирать. Маленький гад пугаться. Очень сильно. Так сильно, что умирать.
— Я отвезу тебя домой, — сказал Антон. — На Горгону. Спасибо тебе за все. Отвезу его и сразу вернусь, — обернулся он к Лори.
— Санни думать, — сказал вдруг бородавочник. — Санни быть на война. Антон быть на война. Санни терять брат. Антон терять брат. Санни есть почтальон. Антон тоже есть почтальон. Санни делать предложение. Санни и Антон брать двойной контракт. Возить почта на Афродита. Возить почта на Горгона. Санни быть брат Антон. Антон быть брат Санни.
— Ты что же это, всерьез? — на глаза у Антона внезапно навернулись слезы.
— Санни хотеть возить почта вместе. Санни страховать брат Антон. Антон страховать брат Санни.

Через три месяца Антон и Санни Иванини подписали контракт на доставку почты на обе обитаемые планеты системы беты Стрельца. Еще через полгода Антон Иванини женился. Теперь отпуска между рейсами он проводит на Афродите с женой и годовалым Карло, пока Санни бездельничает на Горгоне.
Недавно братья приобрели новый транслятор, последнюю модель, видео. Она способна склонять существительные, спрягать глаголы и голосом передавать эмоции. Речь Санни перестала быть косноязычной, хотя привычка говорить о себе в третьем лице осталась.
— Санни нашел девушку, которая хочет сделать от него кладку, — сказал он однажды. — Очень красивую. Санни хотел бы познакомить ее со своим братом.
Антон поперхнулся воздухом.
— А как же ксенофобия? — спросил он. — Ладно мы с тобой. Но твоя девушка, она ведь меня попросту испугается!
— Лори не боялась Санни. Даже тогда, в первый раз, ну, ты понимаешь. Аледмтемдзодоллд не станет бояться Антона. Посмотри, вот фотография.
Антон взял протянутый братом снимок, повертел в руках.
— Красивая, — сказал он. — Очень красивая девушка.

Артем Белоглазов
Александр Шакилов
Террорист

Нарты шли ходко.
Собаки тянули в гору без усилий: дорога наезженная, широкая, да и гора-то не гора. Холм. За спиной, в котловине, оплывало в маскировочный дымке неродное уже предприятие.
Каюр лениво курил, пряча трубку в рукавице. Трепаная шубейка-безрукавка поверх ватника, унты простые, без украшений, а псы гладкие, пушистые, хвосты колечком, что стальная пружина, — не разогнуть. Так если по червонцу за проехать, чего бы и не гладкие? И трубка. За трубку, глядишь, в темном переулке… А унты бисером пусть бабы обшивают. Старикам ни к чему.
Ходко шли.
Арапник, вещица более привычная для охотников, лежал себе возле погонщика, скучал. Эх, да по спинам прогуляться! Беги веселей, дави снег лапами. А ну, шибче давай!
Кого везете? Везете кого, говорю? Специалиста!
Бывшего.
Специалист мрачно вздыхал. Кулаками после драки не полагается? А то. Но ведь хочется. Стоп, отмотайте назад, на часок, нет, лучше на два. Приемная. В приемной секретарша ногти пилит. Дура кудрявая. Здрасте-пожалста, а вот и мы. Вызывали? Сам? Бросила ногти свои, лупает глазенками. Что, мать, не признала? Кто-о пьян? Я пьян?! Да ты, к-курва, чего?.. Да я день и ночь! У станка! Не отходя и не просыха… не засыпая то есть! В туалет по нужде — раз в сутки. Специфика производства. Докладывай, что пришел.
И махнул-то всего грамм сто, кто ж знал, чего и как? С устатку, должно быть, и развезло. Впрочем… а, неважно! Не за пьянку же. Все пьют. Как тут не пить? Где работаем? То-то же. А зальешь страх очищенным высокопроцентным, закуской утрамбуешь — и жить радостней.
И кто здесь кому грубил? Я грубил? Генеральному?! Ну, может быть. Может быть… Что, генеральный не человек? И нагрубить ему нельзя?
Специалист я или где?
В низком, будто нахлобученном на землю небе плыли густые облака. Со свистом налетел, заставив ежиться, ветер. Специалист уткнулся в воротник, надвинул на лоб пыжиковую шапку. Осмотрелся. Поднялись, стало быть. Ну так не пять человек в санях. Торчу как перст. В гордом одиночестве. И бесплатно. За счет бывшего родного. Обидели напоследок.
Эх, душа горит! Хочет странного. Сорваться в последний и решительный да вспыхнуть яркой звездой. Угольком из печки. Чтоб всем жарко стало.
Каюр натянул постромки, собаки сбросили скорость. Неспешно перевалив вершину, нарты покатили вниз.
Вниз, вниз. К подножию. Пересадка, и — на оленьей маршрутке к станции. Народу мало, оно и понятно: работяги вечером потянутся. Сейчас же — не пойми кто. Проще определить словом «всякие».
Дамочки интеллигентного вида, какие нос воротят, едва заприметив. ИТР. Служащие. Ну, чего уставились? Нашивка на рукаве в диковинку? Лычки срисовали? Шепчетесь по углам — с заво-о-да! Ясен олень, откуда ж еще. Тьфу на вас!
И руки на груди скрестить, уйти в себя. Глядеть и не видеть.
— Мама, мама! — тянет за плечо молодую женщину ребенок лет десяти. — А что бывает после смерти? — И, закусив губу, косится на специалиста.
— Ничего, — мать обнимает сына. — Не смотри, не надо.
— А после зимы? — упорствует мальчишка.
Народ вокруг тихо смеется. После зимы — надо же.
У дылды в песцовой дохе под мышкой зажат транзистор. Дылда с меланхоличной улыбкой крутит верньер, и транзистор шипит, выплевывая новости пополам с рекламой. Реклама дылде не нравится, и он упорно пробивается сквозь радиодиапазон в надежде найти чего-нибудь для души. Находит.

Прости-прощай, родная.
Ну что стоишь в сторонке? —

томно выводит певица. Губы, наверное, влажные, блестящие, щеки нарумянены. А самой — мама дорогая, дай бог, под шестьдесят. А если не даст?
Волна сбивается. Бодрый голос диктора с полуфразы, как с места в карьер, выдает:
«…трудом упорным края…»
Ну, дурдом, отмечает специалист нечаянную рифму. Новости и реклама. Реклама и новости. Дылда в отчаянии. Дылда остервенело вращает верньер, улыбка его прокисла, глаза превратились в узкие щелочки. Диктор, диктор, не ходи гулять поздно ночью. Любитель искусства может повстречать тебя в подворотне. Опознает по бодрому голосу.
«…вопрос по оборонке».
Интервью. Кого-то с кем-то. Не суть. Но! — вторая нечаянная рифма. И диктор, и журналист явно нарываются.
При слове «оборонка» плечи специалиста вяло вздрагивают.
«…лично на меня? Да. Поистине громадное впечатление. Установки „Апрель“, разработанные в ОКБ…»
Упряжка влетает на станцию. Длинный приземистый состав ждет у третьей платформы. Пепельного цвета вагончики, толстые обледеневшие стекла, гармошки переходов между тамбурами — в бесформенных сосульках; заржавленные полозья. Все как обычно.
Вечером, в мягком свете фонарей поезд кажется красивее. Уютнее.
Лучше.
Специалист вновь тяжко вздыхает и занимает очередь в кассу.

В окно можно не смотреть.
Снег, снег, обросшие льдом дома, черные пасти туннелей, оленьи упряжки, редкие снегоходы.
Пейзаж уныл до безобразия.
Пейзаж сер и скучен.
От несмотрения в окно отвлекает зычный голос с характерным акающим выговором:
— Маро-оженое! Пламбир! Крем-брюле!
Все торгаши — с юга. Эта толстая бабища не исключение.
Бабища проталкивается между скамейками, пихая стоящих локтями. Катит за собой тележку-холодильник. На бабище узорчатый, в кружевах-снежинках платок. Красивый, да и сама вроде ничего. Резвушка-толстушка.
— Мне два, — протягивает деньги усатый дядечка со сросшимися на переносице бровями. Брови и усы грозно шевелятся, отчего тщедушный дядька приобретает весьма разбойничий вид.
— И мне.
— Нам тоже.
— Сюда дайте! — обвалом прокатывается по салону.
Известное дело — мороженое! С холода-льда. Разве дурень какой откажется. Или дурочка навроде секретарши. Будет ногти ровнять и хоть бы хны.
— А… вам? — Вопрос замерзает в воздухе.
Специалист поворачивает голову. Медленно-медленно поворачивает голову и в упор глядит на бабищу. Рядом со специалистом никого. Места пустуют, и оттого очень просторно. Оттого можно сидеть, закинув ногу на ногу, положив руку на спинку скамьи, и разглядывать торгашку. Платок ее. И кружевные снежинки. И прозрачные сережки-кристаллы. И белую кожу. Красивая. Но полная. Не в его вкусе.
— То есть… — южанка теряется окончательно. — Я хотела сказать…
В его вкусе хрупкие девушки с бездонными, как у той вон блондиночки, глазами. Блондинка в пышной лисьей шубке, капюшон с модной оторочкой, стоит у самых дверей и вдумчиво облизывает…
— Так возьмете? — нарушает ход мыслей торгашка.
— Не-а, — цедит специалист и рывком поднимается на ноги.
Бабища шарахается, чуть не опрокинув тележку; налетает на усатого. Тот отшатывается — и пошло-поехало. В вагоне небольшое столпотворение.
И — легкая паника.
Специалист шагает сквозь толпу. Ледоколом.
Народ старается держаться подальше. Отпрянуть! Убраться с дороги! Оттоптанные ноги не в счет. Тишина. Тяжелая. Давящая. Ни одного матерка. Прерывистое дыхание, вытянутые лица, потупленные взоры…
— Здрасте! — Специалист, куражась, ломает шапку перед блондинкой. — Как вас по имени-отчеству? Меня Иваном, ежели что. Можно Ваней. А кому и Ванькой. Договоримся!
От избытка чувств блондинка роняет мороженое. На грязном полу белая клякса.
— Обронили-с. — Иван поднимает брикет с налипшим мусором. Разглядывает. — М-да. Некондиция. Ну что вы, в самом деле?! Поедем, как говорится, в нумера. Живу я неподалеку. Сойдем через пару станций. И уж там…
Глаза специалиста блестят шалым огнем.
Девушка бледнеет, размахивается — Иван подается вперед, Иван жаждет пощечины! — но, пересилив себя, отдергивает руку.
— Отчаянная, да?! — орет специалист. — Ну, ударь меня, ударь! Дотронься!
Девица закатывает глаза, ей дурно. И вместе с шубкой обвисает на вовремя подставленной лапище. Второй лапищей Иван хватает девицу за приятных размеров грудь. Прижимает к себе. Смачный поцелуй приводит блондинку в сознание.
— Не смей, не смей… — шепчет она. И вырывается, и плачет. И под глазами уже набрякли некрасивые темные круги, и щечки пошли пятнами, а прическа растрепалась.
Здоровенные лбы справа от девицы до хруста тискают пальцы в кулаки. Но молчат, лишь кадыки дергаются от стыда и бессилия. Народ старательно таращится в окна. За окнами замечательный тоскливый пейзаж. Такой можно рассматривать часами.
Снег, снег, обросшие льдом дома, черные пасти туннелей…
— А вот и смею! — вопит специалист. — Мне терять нечего! Плевать я на всех хотел! Что хочу, то и делаю! И если хоть одна зараза вякнет…
Зараз не находится. Ни одной. Люди сосредоточенно изучают тьму за стеклами: поезд въехал в туннель, и серое уныние сменилось унылым мраком.
— Генеральный — сволочь! Технологи — паскуды! Конструктора — хамы! Мастера — бестолочи! — методично перечисляет Иван. Его трясет. — За неоднократное нарушение трудовой дисциплины и техники безопасности… Да я… лучший! Золотые руки! А меня как последнего сопляка…
Поезд выныривает из туннеля, катит по сумрачной равнине. Слышно, как снаружи беснуется ветер.
На очередном полустанке Иван решительно тащит блондинку к дверям, спрыгивает на платформу. Вокруг — ни души. Над хлипким зданием станции качается светящий вполнакала фонарь. У входа, повыше обшарпанных дверей, притулился громкоговоритель. Метет. Разбегаются по углам синие тени; тихо-тихо, исподволь, подкрадываются, чтобы окутать все и вся, сумерки.
В блеклом выстуженном небе, разрывая покров облаков, курсируют фризеры.
Поезд трогается, скрипя полозьями. Девушка рыдает взахлеб, слезы бисеринками застывают на щеках.

Прости-прощай, родная.
Ну что стоишь в сторонке? —

звучит неведомо откуда. Девица, заламывая тонкие руки, падает на колени. Иван, не обращая внимания на истерику, волочет девушку за собой, ухватив поперек талии.
Здоровенные лбы в вагоне жмут квадратными пальцами на кнопки телефонов. Остальные не отважились и на это. С каменными лицами наблюдают, как дебошир со своей жертвой гребет по снежной пустыне.
Вдали голубоватыми холодными искрами мерцают огни небольшого поселка.

Дом как дом.
Скорее избушка. Небогатая, но справная. Типовая улучшенка.
На воротах табличка, точь-в-точь повторяющая рисунок нарукавной нашивки: костер солнца в перекрестье ядовито-зеленых стрел. Не метка даже — отметина.
Здесь все дома такие. Здесь известно, кто живет. В заводском этом поселке.
Девица беспомощно озирается. Боязно, аж оторочка на капюшоне дыбом. Проникается девица важностью момента — назад дороги нет, путь заказан — и, проникнувшись, беззвучно скулит.
Пропуская скулеж мимо ушей, Иван грубо вталкивает блондинку в прихожую.
В доме тепло. И не просто тепло, а… Девушка пугается до одури.
— Меня Лена, Лена зовут!.. — плачет, стараясь разжалобить. — Меня мама ждет…
Иван думает о своем.
Теперь, после увольнения, выселят? Да ну на…! Хрен там выселят — выкусят! А кого горяченьким угостить? Я могу!
— Иди в комнату, — говорит блондинке.
Та не двигается с места. Оттаявшие слезы стекают мокрыми дорожками.
Хозяин скидывает тулуп и в одно движение… Блондинка не верит глазам, трет кулачками, моргает: Иван разжигает печь! Девица едва не лишается рассудка. Кулем сползает на пол, сидит, кутаясь в меха, будто они чем-то могут помочь, защитить.
— Чего расселась? Впервой, что ли? Не видала ни разу? Ну так любуйся!
Специалист подхватывает девушку на руки — легко, уверенно — и несет в комнату, на кровать.
— Ты не думай, — бурчит он. — Без согласия — ни-ни. Нешто я дикарь неотесанный? А вот показать кое-чего… Раз они так, и я в долгу не останусь. Ты, девка, правды не знаешь.
С холода-льда, говорите?
Нате! — Иван крутит дулю мосластыми пальцами. Подавитесь!
С пылу, с жару!
«Весна» брикетированная, ГОСТ 0803–0105! С полной биоразверткой!
Ногти у специалиста обгрызенные, с грязной каемочкой, будто… в земле испачканные. Белки глаз треснули сеточкой кровяных прожилок. В осколках полыхает зарево пожара.
Горит душа…
Пропадай оно пропадом! Ясным, значит, пламенем.
Вся жизнь — во славу державной мощи. После армии — сразу на производство. Компенсация за вредность, подпись о неразглашении, и — гордость. Гонор! Косые взгляды? Ха! Знали б вы… А теперь что, моржей доить?! Да неужто он, Иван, для этого столько лет не за так и не за четвертак, а во имя! Из идейных соображений, преисполнясь интересами Родины!
— Нет! нет! — кричит Лена. — Не надо! Я все сделаю! Я согласна! — и раздевается, обнажая белое тело.
А Иван дерет глотку, распаляясь пуще прежнего:
— Родине, то есть, и представителю ея, генеральному директору оборонного завода, не нужны высококлассные спецы?! Которые собственным гением и этими вот руками создают новейшие системы уничтожения? Которые надежда и опора, оплот и твердыня! Верные сыны отечества!
Без надобности?!
Ах, подите вон? Не-е-ет. На такой, знаете ли, случай имеется в загашнике. В закромах, но не Родины, что высокомерно отказалась, а в личных!
Уж конечно, у него, Ивана, припасено чуток жара.
И ландышей.
И подснежников.
И ласточек парочка имеется.
И вообще!
Печь исправно нагревает помещение. В доме тропики, знойная пустыня.
Что такое тропики и пустыня и каково значение слова «зной» — проходят в школе. На уроке истории. И на основах безопасности жизнедеятельности. Как поражающие факторы.
— Ну пожалуйста! — умоляет девушка.
Термополоска на скинутой шубке налилась запредельно ярким сиянием, показывая опасный уровень температуры. Уровень, не совместимый со здравым смыслом.
Громыхает и громыхает.
Грохочет и ввинчивается в уши электрообертонами.
Снаружи.
В мегафон орут. Уговаривают. Стращают.
— Отпусти заложницу, и тебе ничего не будет!
Врут, поди. Так уж и ничего? На кой ляд согнали сюда групзахов и не продохнуть сколько народу из интересной организации «Контртеррор»?
Самый интересный — убеленный сединами полковник с кустистой бровью; вторую половину лица от скулы до лба закрывает армейский монокль. Поодаль — все как на подбор, без страха и упрека, косая сажень в плечах, рост два метра и выше — сноровисто, четко занимают позиции бойцы в комбезах и противогазах.
Любопытно, как прознали-то? О девице в смысле. Ну да что гадать: мир не без добрых людей. Полно их, самаритян-то. Донесли, не иначе.
Сплошная непруха и злосчастье.
И такая досада разбирает, прямо жуть.
— …немедленная выдача заложницы как гарантия… — разоряется усилитель.
Гарантия, значит?
Вы где раньше были?
Где вы были, когда ценнейшего умельца вышвыривали с проходной?
Где, вашу мать?!
Досада кипит, и бурлит, и клокочет, и… Гнев. Гнев и обида погребают разум лавиной.
— Чихал я на ваши гарантии!
— Сопротивление бесполезно, — увещевает мегафон. И многозначительно намекает: — Будет хуже. А пока — даем время на размышление.
— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — ноет блондинка. И хлюпает носом. И глотает слезы.
На некрасивом, опухшем лице стынет обреченность. Девушка не верит в спасение и слова представительного полковника. В общем-то, правильно не верит. Спасение — оно где-то там. Не здесь. А спец-оружейник — вот он, наяву и в припадке ярости.
В такого и влюбиться можно. В других обстоятельствах.
Шире плечи, пронзительней взгляд, резче складки на лбу, горделивей осанка.
Аз есмь перст карающий. Падите ниц и благоговейте.
— Да видал я всех в талой воде! — надсаживается в крике Иван. — Да я сейчас печку покруче раскочегарю и углей сыпану через край — снег на двадцать метров растает! У меня «весны» припасено — девать некуда. Дернется кто, всем плохо будет!!!
За окном настороженно внимают.
Короткое совещание, беготня, последний хрип умолкшего мегафона.
Полковник дает отмашку, и…
Целя жерлами в дом, разворачивают башни криогенные установки. Приведены в полную боеготовность барражирующие над поселком вертолеты, на борту каждого — цистерны с жидким азотом. Урчат моторами вихревые машины…
Секунды растягиваются.
В них плотно, тесно укладываются удары сердца. Много-много ударов. Миллион. Или больше.
Пульс частит. Здравствуй, тахикардия.
Слышно, как всхлипывает девчонка.
Больше ничего не слышно. С оглушительным ревом в партию для ударных вступает криогенный ансамбль, следом подтягиваются остальные.
Кончерто гроссо, господа!
Солируем из всех видов оружия при поддержке военно-полевого оркестра.
Групзахи, виртуозы штыка и хладострела, идут на штурм.
Операция по освобождению заложницы начинается.
Вспышка.
Тепло.
Вечерний сумрак обращается ясным солнечным днем.
Проседают вековые сугробы. Тает вмиг ставший рыхлым и ноздреватым снег.
Обнажается, исходит паром земля.
Захлебнулись вихревые машины, стих рокот криогенных установок.
Просто. Буднично. Пугающе.
Стих.
В стане противника сумятица. Нападающие отступают беспорядочными группами. Ослепительно-белые комбезы покрыты грязными разводами. Бойцы «Контртеррора» судорожно глотают воздух под масками противогазов. Бойцам страшно. Противогазы изолирующие, не фильтрующие, но когда глазам открывается…
Это все равно что заглянуть в бездну.
На прогалине, где раньше была избушка, вылезает сочная молодая трава.
Черный, важный, садится на подсыхающую землю грач. Смотрит на людей круглым глазом, будто насмехаясь. Прохаживаясь туда-сюда, разгребает слипшиеся влажные комья. Ищет червей.
Бегут, журчат, звенят ручьи.
Это неслыханно! Это!..
И — окончательно добивая остолбеневших в суеверном ужасе людей — на поляне распускаются подснежники. Маленькие, бледные, невзрачные.
Цветы.
Это крах.
Полковник в бешенстве. Полковник брызжет слюной и вызверяется на подчиненных. Те молча сглатывают, не в силах двинуть ни ногой, ни рукой. Ведь они никогда… Только в книгах, только на уроках истории и углубленных спецкурсах… Всякое бывало, но чтобы так?! 
Полковника вызывают по закрытому каналу. Он слушает, давя губы в узкую полоску. Отчитывают — догадываются подчиненные, усердно вытягиваясь во фрунт. Как мальчишку.
— Так точно! — рапортует по ларингофону полковник. — Есть принять необходимые меры!
Знакомая отмашка. Приказано продолжать.
Будто ставя точку в затянувшемся действе, взрывается визгом сирена гражданской обороны.
Гул, гул.
Протяжный, надсадный.
Рев моторов.
В небе тесно от вертолетов.
Операция вступает в третью фазу. Минуя вторую — освобождение заложника.
О девице с милым именем Леночка никто не думает. Не до нее.
Жидкий азот тоннами проливается на поляну. Грузовики с рафинированным сверххолодным снегом встают в очередь на разгрузку.
Птичий щебет. Басовитое жужжание насекомых. Плеск воды.
Все исчезает. Все…
И вновь, как и прежде, наступает темнота. Кажется, что сама Ночь властно накрыла поселок. В вышине, где за плотным слоем облаков прячется иззубренная льдинка месяца, хохочет, и смеется, и завывает ветер.
Включаются прожектора. Заливают пространство стылой синью. Неведомо откуда просочившуюся прессу и немногочисленных зевак грубо оттесняют за периметр зараженной зоны. По периметру уже растыканы режущие глаз ядовитой зеленью, кричащие об опасности знаки «Biohazard».
— В карантин! — устало командует полковник.
Зевак гонят к снегоходам, на бортах которых выведены синие звезды-снежинки.
Неуклюжие угловатые фигуры в скафандрах биозащиты топают к центру поляны. Сужают кольцо. Длинные тени пятнают девственную белизну.
Загонщики на охоте. Знаки — флажки.
В очаге былой оттепели, над последним, чудом сохранившимся цветком сидит голый, скорчившийся от холода специалист и греет в ладонях увядшие листья. Рядом с Иваном — заложница, Лена. Словно в прострации, она смотрит и смотрит на умирающий подснежник.
— Ну что, доигрался?! — Ивана от души пинают по ребрам.
Он безучастен. Выдохся. И больше уже ничего, ничего не может.
— А вас, девушка, обязательно вылечат, медицина в наше время творит чудеса. — На плечи блондинки набрасывают шубу.
Ивана под конвоем тащат в воронок-рефрижератор.
Суета…
Трещит рация, обнимаются на радостях бойцы, водилы грузовиков сигналят, требуя проезда и не стесняясь в выражениях.
В суматохе о девушке забывают. А она все глядит на замерзший цветок, трогает хрупкие листья. Ветер усиливается. Сыплет редкий, колючий снег. Налипает на покрывшую стебель корочку льда.
Жаркие, горючие, нечаянные слезы капают на поникшую головку цветка, и кажется, что от этого случайного тепла и участия, от доброты этой и сострадания… цветок на мгновение отмерзает.
Кажется.

Максим Хорсун
Клинопись

Кровь соберу я, скреплю я костями.
Создам существо, назову человеком.
Воистину я сотворю человеков,
Пусть служат богам, чтоб те отдохнули.
Чтоб вечно мы слышали стуки сердца,
Да живет разум во плоти бога,
Да знает живущий знак своей жизни.
Не забывает, что разум имеет.

Поэма «О все видавшем», записанная со слов заклинателя из Урука Син-Леке-Уннини

Ишак надсадно ревел у дверей его дома.
Проклятая образина с бельмами на выпученных глазах и трижды проклятый хозяин — прокаженный дервиш! Ведь солнце еще не встало. Еще бы спать и спать… Но куда уж теперь спать?
Он лежал на спине и тяжело дышал. Исподнее пропиталось потом, а вместе с ним и постельное белье. Влажные тряпки остро пахли; его словно сдобрили специями, завернули в листья винограда и затем уложили в лохань мариноваться… Да, уже утро. Такое же душное и пыльное, как предыдущие десять тысяч, а может, и все сто.
На потолке, окрашенном предрассветным светом в бирюзу, колыхались размытые тени, их отбрасывали ветви молодой алычи, царапающие оконное стекло. Открытая форточка поскрипывала на засоренных песком петлях, спальня наполнялась знойным воздухом: ветер этим утром дул из сердца пустыни.
Что дервиш вместе со своим ослом мог забыть у порога его дома? Как он осмелился вернуться в Пиджент? Или нищему монаху вчера растолковали недостаточно внятно, что все дороги, ведущие в город, для него заказаны?
Он протянул руку, коснулся несмятой простыни на второй половине кровати и ощутил пустоту. Все правильно, Настасья до сих пор гостит в Астрахани. У тетки-бегемотки Марты Изольдовны… Настасья говорит, что больше не может засыпать под вой пустынных шакалов, а просыпаться под молитву муллы. Но на самом деле она не в силах даже на версту отдалиться от могилы их сына, что почил, не прожив и года. Как пить дать и днюет, и ночует на городском кладбище в компании престарелых вдовушек и всенепременных ворон.
Эх, пустота в постели, пустота в душе. Будто ему сейчас легко. В одиночестве и с бременем государственной службы на плечах.
Ладно, довольно.
Он выбрался из постели, отлепил от плеч и шеи приставшую простыню. Первым делом зажег лампаду перед образами; опустился на колени и, часто крестясь, попросил за упокой души сына Василия и за здравие жены своей, Настасьи Петровны. Помянул матушку, которую он, надо сказать, совсем не помнил, и отца, с которым прибыл в городок на границе Империи шестнадцать лет назад и которого зарезали бандиты в тот же год.
Когда он поднялся с колен, солнце уже сверкало над морем дюн и пришла пора закрывать ставни.
Он подошел к окну и призадумался.
«Сегодня мне опять предстоит разговор с тем юношей. Как же его зовут? Столько лет знаю, а все из головы вылетает; имя-то простое, восточное… Ахмед? Нет. Али? Нет. Аб-дул-ла. Точно! Абдулла, мать его так!»
Он наскоро сжевал кусок черствого лаваша вприкуску с соленой осетровой икрой, выпил кружку горячего чаю с сахаром. Это так — не завтрак, а дрянь, но аппетит отсутствовал вовсе. Затем облачился в мундир (не забыв о белых перчатках); придирчиво осмотрел наган, вложил оружие в кобуру на поясе. Перекрестился. И вышел под солнце. Под сияющее раскаленной белизной солнце.
Дервиша за дверями не оказалось. Желтая пыль у порога была истоптана босыми ногами, тут же виднелись лунки, оставленные ослиными копытами. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: прокаженный настойчиво ищет встречи.
Зачем?
Пусть идет к бесу — больной старик, незваный гость из пустыни!

Как ни крути, а парень хитрит. Его и новичок бы вывел на чистую воду, чего уж говорить о Павле Артемьевиче Верещагине — капитане царской таможенной службы, который подумать страшно сколько лет досматривал караваны и стал в некотором смысле докой в тонкостях восточной культуры-мультуры общения.
— Это вкусное вино, старое! Бери — попробуешь дома! — Абдулла говорил по-русски без акцента. Крепкий, поджарый, уже не тот щенок, что когда-то пытался провезти через пост Верещагина африканские алмазы в задницах униженных и оттого чрезмерно угрюмых дромадеров. Но пока не волк, способный проглотить капитана не поперхнувшись. — Слушай, ты что, по-русски плохо понимаешь? Бери, я сказал! — Абдулла попытался вложить в руку Верещагина закупоренный замысловатой печатью кувшин.
Они стояли во дворе, в тени двухэтажного здания таможни. Над их головами шумели кудлатые кроны пальм; у деревьев и у распахнутых ворот переминались с ноги на ногу верблюды, рядом жевали овес коренастые мулы. Тюки с товарами Абдуллы были аккуратно разгружены посреди двора. Из-за невысокого глинобитного забора доносилось лошадиное ржание и рев ишаков.
Там же, за забором, Абдулла оставил своих людей. Караванщики разбили лагерь прямо на улице, они знали, что их господин у Верещагина на особом счету. А значит, успеет шайтан на горе свистнуть, прежде чем таможенник разрешит каравану подняться на борт парома. Поэтому они неспешно занялись стряпней. Запах плова и жарящегося на вертеле барашка достиг таможни, перебив вонь вьючных животных.
За спиной у Верещагина стоял мальчик-курд с дощечкой для записей и мелом в руках. Он служил при таможне сразу и курьером, и писарем, и уборщиком верблюжьего дерьма. Мальчуган хмурил лоб и внимательно вслушивался в разговор взрослых, пытаясь постигнуть премудрости профессии таможенника. А может, контрабандиста.
— Послушай меня, Абдулла! — Верещагин убрал руки за спину, кувшина он даже не коснулся. — Запомни раз и навсегда: Верещагин мзду никогда не брал и не возьмет!
— Какая такая мзда? — фальшиво удивился Абдулла. — Это лучшее вино из жаркого Ирана! Попробуй, не обижай старого друга!
Верещагин и бровью не повел.
— Смотрю я на товары, Абдулла, и диву даюсь. Вино, шербет, рахат-лукум, индийский перец и кардамон, какое-то сирийское старье… Тебя что, Аллах наставил на путь истинный? Ты стал честным торгашом, Абдулла?
Абдулла принялся загибать узловатые пальцы:
— Дед мой водил караваны, отец водил караваны…
— А ты стал контрабандистом, — закончил за него Верещагин. Мальчик-курд, открыв рот, внимал беседе. — Виноват ты передо мной, Абдулла. Виноват, голубчик. Провез-таки два месяца назад дурь-траву. Половина Астрахани до сих пор с зелеными лицами ходит. Взыскание я получил, едва погон не лишился. Такие дела, дорогой.
Таможенник заглянул в развязанный тюк экзотические сладости таяли на солнце. Да-а, за них в России заплатят приличные деньги. И за вино тоже. Вот только это не манера Абдуллы: обычным барышом ему не насытиться. Чего-то здесь не хватало…
— Я удивляюсь: как у вас, восточных торговцев, в одном караване может оказаться и китайский фарфор, и побрякушки из черного африканского дерева, и специи из Индии…
— На то мы и караванщики! — благостно ответил Абдулла.
— Да? Это отец твой, Ибрагим-ага, был достойным караванщиком, — проговорил Верещагин, развязывая следующий тюк.
— Верно. Поэтому он и умер бедным.
Верещагин оторвался от узлов, вопросительно поглядел на Абдуллу: мол, договаривай!
— Я знаю, что вы с моим отцом уважали друг друга, — продолжил Абдулла, — поэтому в спину твою еще никогда… случайно… не втыкался кинжал.
Секунду-другую они смотрели друг другу в глаза. Городской гарнизон, в котором маялась от тоски лихая рота лейтенанта Краюхина, был расположен на противоположном краю Пиджента. То есть в двух минутах ходьбы быстрым шагом от таможни. Громкий крик, свист или тем паче выстрел — и истосковавшаяся по запаху порохового дыма солдатня не заставит себя ждать. Об этом знал Верещагин, об этом знал и Абдулла.
— В остальных тюках — то же самое? — спросил Верещагин, насупив брови.
Абдулла кивнул.
— Открывай все! — приказал Верещагин. — Кахи! — позвал он мальчика. — Скажи Антохе, пусть притащит большие весы, и сам мне понадобишься тоже: придется много записывать!..
Абдулла, ругаясь вполголоса, потрошил тюки. Верещагин дотошно проверял товар, он осматривал, ощупывал, а где нужно — пробовал на зуб. Кахи и Антоха, помощник Верещагина — долговязый увалень с широким рязанским лицом, — начисляли пошлину. Подвыпившие нукеры Абдуллы время от времени заглядывали через открытые ворота во двор; узрев бесчинства таможенника, они говорили «вай-вай!» и убирались прочь не солоно хлебавши.
Заглянув в очередной тюк, Верещагин решил, что Абдулла над ним насмехается.
— Что за черт?! — спросил он, глядя на уложенные штабелями глиняные плитки. Они были похожи на грубо изготовленную плоскую черепицу.
— Это багдадский камень, — послушно пояснил Абдулла.
Верещагин вынул из тюка первую попавшуюся плитку. Ее поверхность с одной стороны покрывали мелкие царапины — короткие черточки, которые пересекались друг с другом, образуя какие-то знаки.
«Это что — буквы? — спросил Верещагин сам себя. — Может, иероглифы?» Он поднес плитку к лицу и сдул пыль, покрывающую письмена. Странно, но когда пыли не стало, он понял, что порядок иероглифов изменился. Будто пока рассеивалось облачко серого праха, их кто-то быстро переписал.
— Что это за знаки, Абдулла?
— Ассирийская клинопись, господин капитан.
— Да? И что здесь написано?
— Не могу знать, — Абдулла пожал плечами. — Язык сей мертв давно, и даже восточные мудрецы теперь не растолкуют значений знаков. Осмелюсь предположить, что это налоговый отчет, реестр рабов, занятых на уборке урожая, запись наблюдений за погодой или перечень предметов на складах Ниневии или Аккада. Древние чиновники были не менее дотошны, чем сегодняшние слуги государства.
— Налоговый отчет? Складские списки? Неужели есть те, кто платит деньги за бесполезный багдадский камень? — спросил Верещагин, разглядывая клинопись.
— Один русский бей пожелал сложить усыпальницу из камней Древнего Востока, — пояснил Абдулла. — Бывает же!
— Бывает. Восток плохо действует на нежные умы русской аристократии, — неожиданно легко согласился Верещагин. — Вот только… знаком мне один чудесник… приноровился, каналья, прятать драгоценности в сырцовом кирпиче…
— Да? А как он их извлекал обратно? — с интересом спросил Абдулла.
— И сколько же багдадского камня ты везешь? — Верещагин не пожелал продолжать тему. Он взвесил плитку в руке, постучал по ее поверхности костяшками пальцев, понюхал. Глина есть глина, ничем другим она быть не может.
— Триста пятьдесят — четыреста штук… — пожал плечами Абдулла. — Мне за него заплатят оптом, а не по отдельности, поэтому я не потрудился сосчитать.
Тюков с плитками оказалось ровно десять.
— Отметь крестом! — приказал Верещагин Кахи. — И у себя отметь, и тюки обозначь.
Наконец он закончил осмотр товара, оставленного во дворе, и вышел на улицу. Прямо на дороге (широкой полосе утоптанного песка, присыпанного сверху морской галькой и сухими водорослями) у костра сидели шестнадцать караванщиков. Шестнадцать вооруженных ружьями и кинжалами дюжих ребят. Дубленные всеми ветрами, с лицами, покрытыми шрамами, они напоминали видом мирных торговцев не больше, чем Верещагин — Наполеона Бонапарта. Тут же стояли полукругом четыре крытые темной тканью повозки. У коновязи возле забора всхрапывали лошади, они были недовольны, что им приходится делить поилку с ослами.
— Эй, таможня! — оскалился один из караванщиков. — Садись с нами! Выпей!
— Не сейчас, ребятушки, — отмахнулся Верещагин. — Что в повозках?
Абдулла ответить не успел: Верещагин уже ковырялся в одной из них, бесцеремонно откинув полог.
Ничего, пусто. Даже немного обидно…
Заглянув в следующую, таможенник сразу же отпрянул: в лицо ему ударил поток воздуха, поднятый взмахами крыльев. Караванщики захохотали и загалдели на одном из тюркских наречий. Верещагин сплюнул и снова забрался внутрь: в этой повозке оказались клетки с павлинами.
Павлины… Как же ему нравились эти птицы! Почему-то при виде павлинов, истинных обитателей Востока, Верещагин вспоминал заснеженный Петербург и себя маленького. Давно же это было: вот он, вот молодой отец, на обоих — громоздкие шинели; отец ведет его за руку через резвящуюся на Невском вьюгу к павильону. У входа в павильон толпится народ, над дверями — яркая вывеска. Маленький Паша Верещагин читает ее по слогам: «Зве-ри-нец»…
Но не к месту предаваться воспоминаниям о зимней вьюге под белым солнцем пустыни. Верещагин подошел к третьей повозке. Она оказалась сверху донизу набитой разящим псиной тряпьем и какой-то неприглядной утварью.
— Разгрузить немедленно! На землю все! — приказал Верещагин и двинулся к последней повозке.
За ее пологом тоже оказалась куча тряпок, однако было видно, что в глубине скрывается пустота. Верещагин сбросил тряпье себе под ноги.
— Вот, драгоценный Абдулла, об этом и идет речь! Горбатого, говорят, исправит лишь могила.
В душном чреве повозки сидели, прижавшись друг к другу, пять одетых в чадру женщин.
— Откуда ясырь, Абдулла?
Караванщик невозмутимо заглянул внутрь, почесал бороденку, отвернулся.
— Это жены.
— Ты за кого меня принимаешь, пустынный орел? — рассердился Верещагин. — Я что, по-твоему, не знаю, сколько дают золотом владельцы столичных домов терпимости за восточных красавиц? Насколько в цене этот товар, пока он молод?
— Это мои жены, — повторил упрямец Абдулла.
— Понимаешь, в чем дело: я презираю рабство и работорговцев. Но больше всего мне за державу обидно — из-за твоего товара пять ни в чем не повинных русских девах лишатся работы. Выводи их сейчас же! — прикрикнул он.
Со стороны моря послышался утробный гудок. Верещагин оглянулся: к каменному языку причала подходил паром. «А если бы посудина прибыла чуть раньше? Значит, пока Абдулла заговаривал мне зубы, его люди уже провели бы женщин на корабль, — понял он. — Ай да сукины коты!»
Пять закутанных в темную ткань фигур застыли у дощатого борта повозки. В руках женщины держали узелки с нехитрыми пожитками.
— Никогда, Абдулла, никогда я еще не видел, чтобы караванщик брал с собой в путь жен, и уж тем более если он намерен идти через границу! — заявил Верещагин.
— Слышь, пропусти нас, а?
— Пропущу! Бери шербет, вино, бери треклятый багдадский камень и иди, черт с тобою! А женщины останутся в Пидженте.
— Сам захотел, да?
Верещагин хмыкнул. Одна из девиц в чадре, расшитой серебристыми слониками, в этот момент присела на корточки. Таможенник решил, что она обронила в песок что-то мелкое — монетку или фальшивый бриллиант из украшений — и сейчас станет шарить руками. Но нет: девица встала и отошла в сторону. На том месте, где она только что сидела, осталась пенистая лужа. Широкая, как Каспийское море.
Абдулла схватил Верещагина за локоть.
— Ну, выбирай: одну бери, две бери! Только остальных пропусти, да?
— Здесь таможня, а не рынок, дорогой. Но если тебе по душе торговаться, я могу позвать Краюхина. Специально для работорговцев он предлагает бесплатное повешение. И когда ты запляшешь в петле лезгинку, то поймешь, что я делал некогда выгодное предложение. В память о твоем уважаемом отце. Подумай!
— Пропусти, дорогой…
— Ты, кажется, русский язык понимаешь лучше меня. Паром отправляется из Пиджента завтра утром, так что время взвесить все «за» и «против» у тебя есть.
Верещагин отвернулся от Абдуллы и как ни в чем не бывало двинулся мимо расступившихся нукеров.
На дальней стороне улицы, у каменистого пустыря, граничащего с пустыней, возникло темное пятно. Это прокаженный дервиш застыл у въезда в Пиджент. Нищий аскет стоял, положив руку на гриву осла; казалось, он собирается присоединиться к столпотворению у главных ворот таможни. Но вот из проулка выскочила толпа голопузых мальчишек. Радостно визжа, они принялись швырять в больного старика камнями. Дервишу ничего не оставалось, кроме как отступить в пустошь.
Дорогу Верещагину заступил косматый таджик, но Абдулла осадил его резким окриком. Нукеры жгли Верещагина взглядами, шипели проклятия на своих языках и наречиях. Верещагин на миг представил, что бы с ним сделали, встреться они в пустыне, вдали от гарнизона. Уф! Наверняка закопали бы по шею в горячий, точно расплавленный свинец, песок — и дело с концом.
— Эй, слышь! — крикнул Абдулла Верещагину в спину. — Вытряхни пыль из нагана! Завтра утром те жители Пиджента, что останутся в живых, будут завидовать мертвым!

Обедал Верещагин традиционно — в конторе, на втором этаже. Там была довольно уютная лоджия: увитая виноградом и с видом на море. Ожидая, пока служанка по имени Зуфра сервирует стол, Верещагин задумчиво пощипывал спелую гроздь кишмиша и глядел в играющую барашками бирюзовую даль.
Море было безмятежно. В раскаленном небе висели, расправив крылья, молчаливые чайки. Паром едва заметно качался на волнах у причала; ни один человек, мало-мальски напоминающий головореза Абдуллы, к его трапам не подходил. Но Верещагина это затишье беспокоило с каждой секундой сильнее и сильнее. Он знал, что Абдулла не убрался из Пиджента, а перевел караван на дальнюю окраину, туда, где находилась старая топливная база.
Верещагин приказал Антохе идти к причалу и следить за паромом из ближайшей чайханы; Кахи он отправил на окраину — осторожно присмотреть, что затеял Абдулла; сам же с минуты на минуту ожидал капитана корабля.
На террасу поднялась Зуфра. Тут же на столе появилась супница с горячей шурпой и огромная, как солнце, лепешка лаваша. Через минуту по соседству с супницей разместилось блюдо кебабов, источающих пряный аромат чесночного соуса, а рядом пристроился «объевшийся имам» — жареный петух, фаршированный сладким рисом с курагой, черносливом и изюмом. Потом «имаму» пришлось подвинуться: служанка втиснула тарелку с «ливерным джихадом», что в традиционной русской кулинарии именовался конкретнее — «почки заячьи верченые», — и пиалу, наполненную ассорти из рубленой зелени. Затем Зуфра спустилась в ледник и достала оттуда запотевшую бутылку наливки и миску квашеной капусты с зеленым лучком.
Во дворе нехотя тявкнул пес. Верещагин привстал, приветствуя гостя. Им оказался не капитан парома, а командир гарнизона Краюхин.
То, что лейтенант пожаловал из-за Абдуллы, Верещагин понял сразу. Краюхин был слишком толстым и ленивым, чтобы тащить свои телеса в полуденный зной без серьезной на то причины. А вообще он — добрейший души человек… случается, что жесток со всяким отребьем, что из песков заявляется, но это больше для порядка.
Верещагин и Краюхин сдержанно раскланялись. Затем подпоручик выпил предложенную рюмку наливки, пожевал веточку кинзы и спросил:
— А как долго у нас, любезный Павел Артемьевич, Абдулла гостить собирается?
Верещагин задумчиво потер усы.
— Я не позволил этому паршивцу погрузиться. Вздумал он, Адольф Андреевич, бабами приторговывать.
— Да неужто?.. — выпучил глаза Краюхин.
— Паром уйдет завтра… Я сначала думал просить тебя помочь арестовать контрабандиста, но позднее передумал. Пусть этот конский хвост или выполняет мои требования, или убирается отсюда ко всем чертям. Я не позволю сделать в Пидженте перевалочный пункт для контрабандистов! — Верещагин достал из серебряного портсигара папироску. Закурил. — Ты ведь знаешь, Адольф Андреевич, если я арестую Абдуллу, через Пиджент тогда всего два каравана ходить будут. Да и те — могут отомстить и станут огибать нас через Сухой Ручей. Черт бы побрал сию культуру-мультуру и корпоративность! Захиреет вовсе городок, да, захиреет… к тому же царская казна не столь безразмерна, чтобы от какой-никакой пошлины отказываться.
Краюхин вытер вспотевшее лицо носовым платком.
— Я вот что тебе скажу, Павел Артемьевич, — проговорил он напряженным голосом, — отпусти на этот раз Абдуллу. Пусть паршивец делает то, что ему нужно.
— Не понял?.. — сухо проговорил Верещагин.
— Отпусти его, голубчик. Говорю это не от малодушия. Вынужден просить. Пришел мне сегодня приказ вести людей в Сухой Ручей. Говорят, замечена там банда Кара-Черкеза. — Краюхин вздохнул. — Так что прикрыть твою спину, любезный друг, мне сегодня, увы, не удастся. Прости.
Верещагин молча наполнил рюмки.
— Жарко нынче, — сказал он после того, как выпили еще по одной.
— В гарнизоне останется три человека, — продолжил Краюхин. — Из них — два ветерана и повар Сурепка, но он без ноги… Однако ты можешь на них рассчитывать в любой момент.
— Ага, на Сурепку с одной ногой — в особенности, — усмехнулся Верещагин. — А может, ты ему пулемет оставишь?
— Извини, Паша, но пулемет я не оставлю.
Вновь тявкнул пес, на этот раз известив о приходе капитана парома.

С прибытием парома жизнь на базаре Пиджента воскресла. Конечно, в крошечный пограничный городок серьезные купцы наведывались редко. Местное население всегда оставалось бедным, навариться на нем было сложно, да и цербер во главе таможни оставлял мало пространства для развертки масштабных торговых операций. Редкие караваны шли из пустыни через Пиджент в Россию, но никогда — наоборот.
Но вот кто-то из окрестных торгашей успел перекупить у предприимчивых морячков пшеничную муку, консервы и, непременно, настоящую русскую водку. Что не замедлило сказаться на базарных рядах. Спрос на эти продукты был, как всегда, высок, даже на спиртное, что перепродавалось по заоблачной цене — с тройной накруткой; и хоть население городка было преимущественно мусульманским… но ведь и мусульмане любят быструю езду!
И Верещагин отдавал предпочтение русской водке самогону на кураге пиджентского розлива (хотя здешняя абрикосовка была отнюдь не дурна), только не стал покупать он родимую у местных барыг. Капитан парома, Трофим Уварович, преподнес ему презент, как положено преподнес: без раболепства, без желания подмазаться. Просто подарил, продемонстрировал уважение. Ведро превосходной «смирновки». Вот было бы только подо что ее применить. Эх, скорее бы вернулась Настасья! Как бы Зуфра хорошо ни готовила шурпу, окрошку ей ни за что не осилить. Щи не осилить. А про отбивную из свинины вообще лучше не заикаться, если хочешь дожить в этих краях до старости.
Он шел по базару, на котором гудело все население Пиджента — от несмышленышей до аксакалов. То и дело со стороны пустыни налетали порывы суховея, шипастые шары перекати-поля шуршали в проходах между прилавками, как будто здесь был не центр города, а пески каких-нибудь Кизил-Кумов.
Верещагин заметил за прилавками новые лица. Этот бородатый бортник, видимо, пожаловал с парома. Русский мужик не хуже, чем азиат, расхваливал мед, что благоухал из раскрытого бочонка. А вот покрытый шрамами шельма — он покупал и продавал изделия из золота и серебра. Длинноволосый молодой человек притащил с корабля чудо-юдо патефон и терзал весь рынок записями современных оперетт и романсов. Тут же он предлагал купить какие-то пластины…
Трофим Уварович не внял совету Верещагина отплыть, Христа ради, хотя бы до утра, дабы не искушать бандита. Капитан парома ответил, что непременно уделит безопасности корабля особое внимание, но Пиджент — это не то место, куда выгодно заходить дважды; а каботаж в здешних водах — занятие рисковое, поскольку кругом мели. Капитан пообещал выставить усиленную вахту и, если в городе (упаси боже!) начнутся беспорядки, немедленно отдать концы.
Кахи же, вернувшись с окраины, рассказал, что Абдулла никуда из Пиджента уходить не собирается. Возле старой топливной станции из строительного мусора, оставленного царскими инженерами (когда-то в Пидженте планировали построить настоящий порт с инфраструктурой), Абдулла возводит укрепления. Пустынный орел, ясное дело, что-то задумал… Быть может, ему стало известно, что в окрестностях объявится Кара-Черкез и что Краюхин собирается увести своих молодцов, оставив Пиджент без защиты?

…Они въехали в Пиджент с трех сторон в то время, когда над горизонтом догорал последний луч солнца и багровый кисель сумерек обволок улицы. Они въехали в город тремя путями, и если бы кто-то из горожан задумал отправиться в пустыню, он бы понял: все дороги из Пиджента перекрыты. Перекрыты пришедшими из песков всадниками.
О нет, то были не торговцы. Никто из местных никогда не видел более странной компании. Это при том, что Пиджент был городком многонациональным. Да и караванщики каких только народностей сюда не захаживали. Вспомнить хотя бы нукеров Абдуллы.
А эти… Среди них были и арабы, и сирийцы, и, кажется, ливанцы. А кроме того — таджики, туркмены, курды… Все при оружии. Все терты песками и жизнью, все до единого — с печатью Каина на лицах.
Отряд возглавлял европеец. Высокий светлоглазый европеец. Он носил безрукавку из кожи буйвола; изношенные и много раз латанные брюки заправлял в высокие сапоги. На его голове сидела широкополая шляпа (таких здесь отродясь не видели), и вообще видом он походил на пастуха из Нового Света, вышедшего на тропу войны и забывшего с нее свернуть.
Бок о бок с европейцем ехал черный как ночь исполин. Видимо, это был и вовсе не человек. Как сын, рожденный женщиной, мог обладать столь темной кожей? И еще на исполине почти не было одежды. Его срам едва-едва прикрывала набедренная повязка, сделанная из шкуры нездешнего зверя, а поджарый торс крест-накрест опоясывали сыромятные ремни. На ремнях звенело в такт лошадиным шагам оружие: два клинка, два пистолета, топор с лезвием причудливой формы и карабин английского производства.
Три пути, ведущие в Пиджент, сливались на базарной площади. Здесь же слился в единое целое отряд загадочного европейца. Три дюжины пустынных странников — такими силами можно было при необходимости штурмовать гарнизон Краюхина. Три дюжины лихих клинков — слишком много для такого крошечного городка, как Пиджент.
Покупатели давно покинули базар. Разошлись уже по домам местные лавочники. Только заезжие торговцы пировали в тесном кружке, разложив снедь на одном из прилавков, да у белой стены новой почты засиделись за кальяном трое невозмутимых аксакалов.
Европеец подвел отряд к старикам. Те так же отрешенно, как и за минуту до того, пустили по кругу узорчатый мундштук. В воздухе возле них отчетливо пахло анашой. Европеец заговорил. Как и следовало ожидать, такое наречие зазвучало в Пидженте впервые, и никто из аксакалов не понял ни слова. Тогда из строя странников выехал туркмен в полосатом халате и тюбетейке.
— Мой господин спрашивает: кито в этом городе главный, да?
Один из аксакалов поднял на туркмена мутные глаза.
— Давно-о-о здесь сидим! — ответил он и захихикал.

Верещагин отдыхал в саду. Он лежал на тахте, в его руках была гитара. Рядом на столике дымила полная окурков пепельница и медленно нагревался ополовиненный графинчик со «смирновкой».
Подействовал на душу офицера своей музыкой длинноволосый юнец с патефоном, захотелось и Верещагину сочинить что-нибудь… романсик какой-нибудь на модных аккордах выдумать. Чтобы в нем и о любви, и о разлуке спето было, чтобы об удаче и об этих далеких от милого сердцу севера краях куплеты звучали. Он уже было подобрал гармонию, когда его прервал взбудораженный Кахи. Мальчишка без спросу ворвался в сад Верещагина, тараторя на ходу:
— Господин капитан! Какие-то люди приехали из пустыни, у них много оружия, господин капитан! Они спрашивают у аксакалов, кто у нас в городе старший, а у тех что ни спроси, до утра хихикать будут!..
Верещагин встрепенулся:
— Это не Абдулла?
— Не, я их здесь не видел ни разу. Совсем незнакомые, господин капитан, совсем чужие! — поспешил ответить Кахи. — И с ними черный дэв с белыми зубами приехал!
«Неужели Кара-Черкез перехитрил Краюхина, ушел от облавы и прорвался в Пиджент?»
Верещагин вскочил на ноги. Кахи помог ему натянуть сапоги. Да-с, не понос, так золотуха… Предположение о визите Кара-Черкеза показалось Верещагину единственно верным. И потому он испугался.
— Какой шайт… тьфу ты! черт принес их нам на голову! — пробормотал Верещагин. В чем был — в белой домашней рубахе и синих форменных брюках с лампасами — он выскочил на улицу. Сунул перед этим за пояс наган, хотя если в Пиджент пожаловал Кара-Черкез…
Кара-Черкез — это серьезно. Куда серьезней, чем Абдулла.
Он помчался вдоль пустынных улиц. Вперед, по шаткому деревянному мостику через арык. «Скорее, ваше благородие!» — подгонял он сам себя. Вперед, мимо мечети, через сгущающийся сумрак, под аккомпанемент цикад; вперед, мимо прокаженного дервиша, пробравшегося-таки в город, к зажатому двухэтажными постройками устью входа на базарную площадь.
А на базаре вовсю хозяйничали незнакомцы. Среди драных халатов странников выделялась мускулистая фигура исполинского негра. Людей этой расы в здешних краях отродясь не видели, поэтому неудивительно, что мальчик принял африканца за пустынного демона-дэва. Африканец ехал верхом на гнедой кобыле и был непристойно, как посчитали бы здешние блюстители морали, наг.
Испуганные торговцы вяло защищали свое добро. Они наверняка успели триста раз пожалеть, что не убрались с рынка вместе с местными в то время, когда отсюда ушли последние покупатели. Теперь же заезжих охотников за прибылью шутливо и беззлобно грабили охотники на двуногую добычу. Где-то на другой стороне рыночной площади раздался звон разбивающегося стекла. И следом — женский вопль…
«Нет, не Кара-Черкез, — понял Верещагин, — как бы не хуже…»
Он вынул пистолет и, мысленно перекрестившись, пальнул в воздух.
— Кто здесь искал главного? — проревел он. — Я — капитан Павел Верещагин! И я отвечаю за порядок!
За порядок в городке и окрестностях отвечал Краюхин… только зачем заезжим бандитам знать все нюансы?
Но на него уже глядели. Мгновение — и вот его уже теснят лошадьми и вокруг клацают затворы винтовок.
— Кто здесь хотел говорить? — вновь спросил Верещагин. Прозвучало это грозно и убедительно.
Всадники расступились, навстречу таможеннику выехал европеец. Он смерил Верещагина долгим взглядом и заговорил на фарси, обращаясь к одному из бандитов:
— Муса, спроси этого усатого кабана о караване. Если он ничего не знает — пристрели. Он меня раздражает.
Верещагин поспешил взять быка за рога. На фарси он говорил бегло, вопрос сам сорвался с языка:
— Скажи, кто ты и что здесь забыл?
Европеец рассмеялся.
— Мне нравится этот русский! — выкрикнул он, обращаясь к спутникам. — Но вопрос все же задам я, — он едва заметно наклонился вперед. — Видел ли ты здесь караван некоего Абдуллы, почтенный… э-э-э… Па-вел?
— Видел, — ответил Верещагин. — Он ушел из Пиджента.
Белокожий незнакомец нахмурился. Надул заросшие недельной щетиной щеки.
— Врешь, русский! Следы каравана вели в одну сторону… Абдулла еще здесь!
— Тогда или ищи его сам, или убирайся! — отрезал Верещагин. — Но безобразия чинить в городе я не позволю никому!
Главарь глубокомысленно закивал. Мол, боюсь-боюсь!
— Ты, хранитель порядка, напрасно покрываешь Абдуллу, — сказал он, не сводя с Верещагина пристального взгляда. — Абдулла — вор и мошенник.
— А чем лучше ты? Человек, пришедший из пустыни, не назвавший своего имени, говорящий на чужом здесь языке?
Европеец усмехнулся.
— Если желаешь, зови меня Имярек. А язык, на котором я говорю сейчас, похоже, устраивает нас обоих. Нет смысла говорить на английском, французском или немецком. К тому же у меня нет секретов от моих братьев по оружию. Верно, клинки?
«Клинки» разразились воодушевленным воплем.
«Дело — табак!» — понял Верещагин. Но не к лицу бравому капитану было юлить, хитрить или, более того, заискивать перед заезжим оборванцем в нелепой шляпе.
— Ищи-ка лучше своего Абдуллу сам! — проговорил он тоном, отметающим любые препирательства. Нужные интонации Верещагин отточил во время досмотров караванов и задушевных бесед с взбешенными караванщиками.
Он отвернулся и зашагал к сбившимся в безмолвную кучку приезжим торговцам.
— Муса!.. — коротко приказал главарь.
Дорогу Верещагину в сей же миг преградил всадник на кауром жеребце.
— Э! Хозяин не договорил с тобой, да? — окликнул таможенника конный, поигрывая перед его лицом плетью.
Верещагин вздохнул. Утер рукавом выступившую на лбу испарину.
То, что произошло дальше, заняло всего несколько мгновений.
Верещагин схватил жеребца за шею одной рукой, другой — за узду и дернул вниз и в сторону. Конь всхрапнул, завалился набок и упал на землю, подмяв под себя наездника. Пока бандиты изумленно таращились на то, как жеребец сердито лягается и пытается подняться, а поверженный всадник проклинает богов, Верещагин выхватил из-за пояса наган и метнулся обратно. Главарь был все еще рядом. Если бы схватить его и использовать в качестве живого щита!.. Вот тогда можно было бы побеседовать на равных.
С кличем «эг-хеу-хей!» на Верещагина бросился негр. В руках темнокожий воин сжимал топор. Верещагин успел разглядеть, что лезвие его оружия сделано из причудливо выточенной кости… Дикий народ — варварские нравы. Верещагин поднырнул под удар, пропуская костяное лезвие мимо себя, и оказался возле взмыленного крупа его лошади. Не мудрствуя лукаво, толкнул кобылу обеими руками, снова вложив в движение медвежью мощь своего тела. Как и жеребец за полминуты до того, кобыла визгливо заржала и рухнула набок. Ловкий негр черной ящерицей выскользнул из седла, чтобы на него не навалилась лягающаяся туша. Перекатившись по земле, он вскочил на пружинистые ноги и выдернул из ножен два изогнутых, точно львиные зубы, клинка.
В этот миг грянул залп из десятка ружей. Лошади заметались по рыночной площади, переворачивая пустые прилавки и сбрасывая с себя всадников.
У Верещагина заложило уши. Он поспешил убраться с дороги несущейся прямо на него кобылы; лошадь волокла за собой труп хозяина, застрявший ногой в стремени. Африканца Верещагин потерял из вида, но темнокожему, да и остальным бандитам, стало не до таможенника. С крыш домов, окружавших базарную площадь, невидимые стрелки поливали их свинцовым ливнем. И наступившая ночь не мешала видеть, как песок под копытами мечущихся лошадей покрывается пятнами крови.
Торговцы, позабыв о товарах, разбежались кто куда. Банда европейца, хаотично отстреливаясь, хлынула на дорогу, уводящую в пустыню. Верещагин бросился за перевернутый прилавок и из-за этого укрытия разрядил револьвер, целясь в увенчанную широкополой шляпой фигуру. Главарь бросил взгляд за спину, затем прижался к шее лошади и пустил ее галопом.
Верещагин переломил горячий наган и стал торопливо перезаряжать барабан, когда рядом скользнула чья-то тень.
— Эй, урус! Не стреляй, не надо! — окликнул его незнакомый голос. Тень переместилась ближе, и Верещагин узнал в ней косматого таджика — человека Абдуллы.
— Пойдем, урус! — позвал таджик. — Абдулла зовет.
Верещагин поглядел в сторону отступающей банды, но там, откуда только что раздавались выстрелы, лишь клубилась пыль. Бандиты растворились среди барханов.
— Вай, урус! Вай, шайтан! Конь руками повалил! Мои глаза это видели! Да!
Таджик вел Верещагина к топливной станции, где, по словам мальчика Кахи, обосновался Абдулла. Здесь граница между городком и пустыней была весьма размытой. Верещагин знал эти места как свои пять пальцев или даже лучше. Вот сейчас они взберутся на дюну, и оттуда откроется песчаная равнина, посреди которой — разбросанные в беспорядке каменные блоки и китовая туша нефтяной цистерны. Возле нее Абдулла, скорее всего, и разбил лагерь.
Точно! Абдулла не дурак: взобравшись на цистерну, один человек, вооруженный пулеметом, мог бы отбить нападение с любой стороны. Сам Верещагин как-то обговаривал с лейтенантом Краюхиным возможности обороны Пиджента, и они сошлись, что старую топливную базу можно было превратить в неприступный бастион. Причем минимальными усилиями.
Верещагин заметил тени, мчавшиеся с ними наперегонки. Так! Значит, остальные контрабандисты покинули Пиджент следом.
Он застал Абдуллу за странным занятием. Контрабандист сидел у костерка за нагромождением известняковых блоков и держал в руках одну из глиняных плиток из тюка с «багдадским камнем». Бережно держал, словно младенца. Едва не баюкал. Верещагин увидел, как Абдулла подносит плитку к лицу и осторожно дует на нее, морща лоб и высоко вскидывая черные брови. В тот же миг затрепетало пламя костра, взметнулись над головой контрабандиста то ли ночные птицы, то ли летучие мыши… Затем Абдулла передал плитку женщине в чадре. Та с очевидным нетерпением приняла «багдадский камень», отвернулась и что-то быстро зашептала, указывая пальцами, унизанными серебряными кольцами, в сторону окутанной темнотой пустыни. Верещагин почувствовал, как от этого шепота его тело покрывается гусиной кожей. Что за черт?! Шипящий шепоток, в котором звучал шорох песка, осыпающегося с верхушек барханов, вздохи ветра, несущего смерть из сердца пустыни, скорее мог принадлежать злобной эфе, чем женщине.
— Странная судьба ждет меня, однако, — проговорил Абдулла неспешно, будто продолжая прерванный разговор. — Я, говорят, умру вот здесь — возле этой самой цистерны. И ты будешь рядом…
Верещагин шагнул вперед, схватил Абдуллу за халат и легко, будто котенка, поднял контрабандиста в воздух. Крякнул, сплюнул, а затем швырнул горе-караванщика на груду блоков и следующим движением вдавил в его щеку дуло нагана.
— Но я умру не сейчас, — пояснил, закатив глаза, Абдулла. Верещагин почувствовал, что в правый бок его укололо острие кинжала, предупреждая. Пока только предупреждая. За его спиной стоял тот самый косматый таджик.
— Говори, Абдулла! — приказал Верещагин. — Ведь я успею спустить курок до того, как твой нукер рассечет мне печень.
— Что ты хочешь знать, дорогой? — спросил Абдулла.
— Что за чертовщина происходит в моем городе? Какие беды ты принес в Пиджент из пустыни?
— Эге! Убери руки и спрячь пистолет. У нас есть время до восхода луны. Будь моим гостем!
Верещагин выругался и отступил. Абдулла сел на землю. Потер надавленную щеку, поправил на груди халат.
— Ты видел британца?
— Британца? — машинально переспросил Верещагин. Перед его внутренним взором возник образ бандита-европейца.
— Его зовут Джордж Смит. Он одержим бесами, это очень хитрый и очень опасный человек, — сказал Абдулла.
— Но ведь и ты не сахар, — возразил Верещагин, подсаживаясь к костру.
— Ай, да забудь же о старых обидах! — Абдулла жестом подозвал таджика: — Махмуд, чаю господину капитану! Ты ведь захотел выяснить правду? — спросил он, щуря глаза. — Тогда слушай и не перебивай. А затем реши, в какую сторону станет палить твой наган.
…В году 1883-м газета «Лондон Экспресс» напечатала новость, которая всколыхнула ученые круги Европы и Америки: во время археологических раскопок на месте древнего Вавилона в Междуречье были обнаружены глиняные таблички, покрытые клинописными знаками. После долгих трудов клинопись удалось перевести…
«Багдадский камень»! Та корявая плитка среди товаров Абдуллы, догадался Верещагин. Вот оно что! А караванщик-то безграмотный излагает, словно кружева плетет. Что-то здесь не сходится. Как пить дать не сходится!
…Оказалось, что на табличках была записана эпическая поэма ассирийцев, которая получила название «Сказание о Гильгамеше». В эту поэму входили главы, содержащие первые на Земле описания сотворения мира, происхождения жизни, Вселенского потопа. Конечно, многих табличек не хватало. В повествовании то здесь, то там зияли смысловые разрывы. И тогда «Лондон Экспресс» объявил, что заплатит тысячу золотых гиней тому, кто найдет недостающие таблички…
Джордж Смит, скромный музейный служащий, у которого ранее не замечалось склонности к авантюрам, оставил музей, работу, семью и отправился в богом забытые земли, населенные дикими бедуинами. Он поехал на раскопки Ниневии — города на северо-востоке Междуречья. Сначала им руководила жажда денег, затем — научный интерес, потом он узнал, что семья потеряла родовое поместье из-за его долгов, и поиск табличек превратился в вопрос жизни и смерти. А далее (тут Абдулла перешел на шепот), когда пески почти выпили из него жизнь, пришла весть из Лондона о том, что его жена покончила с собой, не выдержав нищеты и унижений. Тогда Смит понял, что должен отыскать эти проклятые таблички во что бы то ни стало, иначе все жертвы окажутся напрасными…
— И что ты думаешь? Он нашел их! Нашел все! И даже больше, чем мог себе представить!
— Он нашел таблички, которые я почему-то вижу среди твоих товаров, караванщик! — проговорил, багровея лицом, Верещагин. — Ты украл их! Теперь понятно, почему умалишенный Джордж Смит рвет и мечет. Ты — верблюжье дерьмо, Абдулла. Ты — задница павиана. Из-за тебя жизни жителей Пиджента висят на волоске!
— Лучше выпей чаю, господин капитан. Ты выслушал только половину истории, — усмехнулся Абдулла. — Самое интересное ждет тебя впереди.
…Джордж Смит на самом деле отыскал таблички в том месте, где стояла древняя Ниневия. Он вынул их из основания зиккурата, на вершине которого приносили жертву богу Энлилю. Но находка эта не одарила Смита ни мудростью, ни славой, ни богатством. Его жаждущий возмездия безумный дух получил возможность воплотить в жизнь любой замысел мести, направленный против всего и вся. В руках у Джорджа Смита оказалась власть над пустыней, а может, и над миром.
— Поясни!
Абдулла указал пальцами на табличку, лежащую у женщины на коленях.
— Вот — настоящее сокровище Ниневии. Гюльшамаш тебе расскажет. Внимай же, господин капитан!
И женщина заговорила.
— Когда вверху неба названия не было, суша внизу не имела названия, — начал переводить ее шипящую речь Абдулла. — Апсу первородный, все сотворивший, и матерь Тиамат, что все породила, воды свои воедино мешали. Тогда в недрах зародились боги младые…
Гюльшамаш рассказывала историю столь древнюю, что времена библейских пророков казались днем вчерашним по сравнению с ней.
— Вот вероломные боги — нерадивые дети Тиамат и Апсу, младые и гордые, единожды отступившиеся, мать возжелавшие, власти взалкавшие над землею и небом. О, жестокая грянула сеча, в которой бессмертные лишали жизни бессмертных. И поднял на дерзких отпрысков длань Апсу первородный, и была отсечена та рука вместе с солнцеликой главой. Вдова-Тиамат помутилась рассудком и создала армию чудищ и демонов злобных. Назначила править ею любимца — грозное чудовище Кингу, лохматого ублюдка тины болотной, и послала сразить молодых богов, детей заблудших своих. Вместо меча в лапы Кингу вложила табличку судьбы и медный резец, чтоб мог менять он движение мира и вести свои полчища от победы к победе, от победы к победе…
Верещагин почувствовал, что слова Гюльшамаш вводят его в транс.
…И вот сквозь огонь костра он глядит сверху на болотистую долину Междуречья. Два трепещущих, словно синие вены, потока. Тигр и Евфрат. Шествует по воздуху строй одетых в юбки воинов с телами столь могучими и прекрасными, что им позавидовали бы греческие изваяния, если бы человеческие страсти имели над ними власть.
И грозили небу косматые полчища, выбираясь из топи, были повернуты к армии младых богов уродливые рыла. И на все происходящее безучастно взирало юное солнце…
— Но Тиамат ошиблась, — перевел шепот Гюльшамаш Абдулла, сам непроизвольно понижая голос, — в первом же сражении Кингу вынул табличку судьбы, сдул с нее пыль и взялся было за резец, но тут с изумлением и ужасом увидел, как та сама, без чьей-либо помощи, покрывается клинописью. И письмена эти предрекали поражение для Тиамат и страшную смерть для Кингу… Тогда Кингу понял, что даже боги не в силах переписать чью-либо судьбу… И дальше случилось так, как было написано на табличке. И завершилась эпоха Первородных… Дорогой?
Верещагин тряхнул головой, приходя в себя. Дэвы, шайтаны, ифриты и прочая восточная дрянь… И демоны, выбирающиеся из грязи в долине Междуречья… Казалось, отойди от освещенного костром пятачка на шаг, и тьма закружит тебя в смертельном вальсе, взорвется адским хохотом, забряцает копытами, заскрежещет клыками…
— Итак, табличка судьбы оказалась в руках у безумца? — спросил он Абдуллу. — Джордж Смит вознамерился воспользоваться ею в каких-то… м-м-м… личных целях?
— Понять его цель немудрено. По примеру Гильгамеша Смит собирался помериться силой с целым миром и обрести таким образом бессмертие. А именно — он планировал собрать воинство из безродного пустынного сброда. Затем захватить власть в каком-нибудь отсталом восточном государстве, на судьбу которого никто бы не обратил внимания. Далее он ввел бы войска в соседний эмират. И так далее, и так далее… безумец или воплотил бы дикие замыслы, или погиб.
Верещагин потер виски руками. Было странно и дико слушать такие откровения из уст контрабандиста, который всю жизнь шатался по пескам и захудалым окраинным городишкам. Но эта ночь преподносила сюрприз за сюрпризом.
— Ты же у нас — караванщик, сын караванщика и внук караванщика, — прищурился Верещагин, — откуда тебе все это знать?
Абдулла не смутился.
— В том, что я украл таблички у Смита и везу их в Россию, нет ничего странного. В тайной канцелярии Николая Второго хорошо платят эмиссарам, бороздящим вдоль и поперек дальние страны в поисках загадочных изделий древних. Надо ли говорить, что имеет самую высокую цену? Правильно: то, что некогда было оружием. Даже самым невероятным…
— Даже бесполезным?..
— Всего лишь знать судьбу — да, этого мало для богов, но для людей — достаточно, чтобы не проиграть ни одного сражения, — ответил Абдулла. — Табличка судьбы была создана, чтобы возвышать богов над богами. Здесь она оказалась бесполезной. Но возвысить своего владельца над людьми — она в силах. Возвысить народ над народом — она в силах.
— Тогда почему же ты не оставил табличку себе?
Абдулла расхохотался. Он смеялся, потирая живот, хватаясь за бока, утирая слезы.
— В моей клинописи… ха-ха-ха!.. в моей клинописи не сказано… ха-ха!.. что мне суждено носить корону!
— И ты решил отдать это оружие России?
— Моя жизнь — лишь вольный ветер! — ответил Абдулла, отдышавшись. — К тому же мне хорошо заплатили и заплатят еще больше, когда товар будет доставлен в Петербург. Поэтому я спрятал табличку судьбы среди трех сотен табличек с ассирийской поэмой и налоговыми отчетами… за них, кстати, я тоже получу немалые деньги: тысячу золотых… Но каким же было мое удивление, когда на таможне ты, господин капитан, открыл тот самый тюк и достал именно ее! Наверное, все это — шутки пресловутых давнишних богов.
Верещагин пригладил усы.
— Куда ни поверни, всюду у тебя выгода. Но никак не могу взять в толк, что помешало просто вывезти таблички в Россию, зачем ты потащил с собою женщин? Опять жадность проклятая?
Вместо Абдуллы ответила Гюльшамаш.
— Табличку судьбы с давних пор пытались выкрасть у Энлиля многие. Но владеть ею имеют право только боги. Если же табличка окажется в руках людей, изменится движение мира, разрушатся божественные законы, — перевел Абдулла и сейчас же пояснил: — Гюльшамаш — жрица бога Энлиля, которому было поручено присматривать за табличкой судьбы. Немцы, русские, туркмены — ей все едино. Она следует туда, куда направляется табличка, поскольку видит в этом волю Энлиля. Пока она рядом — боги полагают, что табличка в их власти. Если бы жрицу убил Смит или я… Но я решил везти Гюльшамаш с собой, потому что не хочу на собственной шкуре проверять, сколько правды в предупреждениях древних. В «Сказании о Гильгамеше» говорится, что моря уже выходили из берегов, что огонь вырывался из недр, обращая народы в прах, и все оттого, что кто-то дерзкий пытался завладеть табличкой. И я спрятал жрицу среди женщин, что были предназначены на продажу…
— Да, а иначе Земля бы налетела на небесную ось и рухнули бы столпы небесные… — недоверчиво хмыкнул Верещагин. — Она ведь — жрица, но никак не бог?
Гюльшамаш ответила.
— Она, по ассирийскому обычаю, — жена бога… — перевел Абдулла. Гюльшамаш натянула ткань платья у себя на животе. — …И носит бога у себя под сердцем, — закончил он перевод.

Взошла луна. Стал отчетливо виден силуэт нукера, замершего сверху на цистерне. За «льюисом».
У Абдуллы, оказывается, пулемет! Вот так честные торговцы!
— Э-э! Они идут! — прозвучало вдруг сверху.
— Начинается! — потер ладони Абдулла.
Верещагин взобрался на груду блоков. Поначалу он увидел лишь пыльную мглу, окутавшую дюны. Затем из мглы вырвался отряд Смита: бандиты шли к топливной базе полумесяцем, растянувшись редкой цепью. Их лошади ступали бесшумно, сами бандиты двигались четко, никак не хуже, чем вышколенный отряд драгун на маневрах.
Абдулла раздавал приказания на полудюжине языков. Справа и слева заклацали затворы винтовок, зашуршали вынимаемые из ножен кинжалы.
Верещагин понял, что половина нукеров залегла с ружьями на баррикадах из строительного мусора, а половина собралась возле навьюченных верблюдов. Женщины, включая и Гюльшамаш, забрались в повозку; зазвенели упряжью длинногривые мерины, готовые, заслышав свист кнута, потащить ценный груз хоть на край света.
Караван с секунды на секунду отправится в путь. Вот только куда?..
Тах-тах-тах… — послышались частые сухие хлопки. Речь «льюиса» было сложно спутать с чем-то иным.
«Ай да Абдулла! Ай да сукин сын! Все предусмотрел. Вот что значит иметь под рукой путеводитель по судьбе!»
Верещагин увидел, как подламываются ноги у лошадей атакующих, как они падают, переворачиваясь через головы и давя всадников. Пулеметный стрекот поддержала ружейная пальба… и строй бандитов Смита в тот же миг дрогнул, рассыпался. Остатки банды поспешили убраться за дюны. Слева, справа, сверху — со всех сторон раздался радостный клич нукеров.
— Все! Вперед! — приказал Абдулла. Караван сейчас же тронулся с места. Контрабандист встретился глазами с Верещагиным. — Смит потерял много людей, — пояснил он таможеннику, — и теперь мы сможем отбить любое его нападение. Здесь ждать нам больше нечего. Пойдем! Поспешим в Пиджент, пока паром еще у пристани!
— Это тоже было написано… там? — спросил Верещагин, с трудом веря в реальность происходящего.
— Да, да, да! И еще — что ты поможешь договориться с капитаном! — рассмеялся контрабандист.
Верещагин стиснул кулаки.
Караван пошел вдоль линии берега, у самой кромки пляжа по хрустящей гальке так близко к воде, что зачастую набегающие волны омывали верблюдам копыта.
Пустыня уже начала остывать. Пески щедро отдавали накопленное за день тепло звездам и медной луне, а ночной бриз окатывал караванщиков-контрабандистов соленым холодком.
Впереди показался Пиджент. Городок напоминал бессистемное нагромождение темных приземистых сопок — ни в одном доме в эту ночь не светилось ни огонька. Вероятно, их обитатели попрятались кто куда и теперь молились, дожидаясь утра. Зато паром сиял всеми огнями: топовыми, отличительными и гакабортными. Корабль еще стоял у причала, но, судя по мечущимся теням на его палубах, морякам тоже не спалось и они готовились отдать концы.
Абдулла привстал на стременах.
— Махмуд, Алим — за мной! Остальные — охранять караван! — приказал он и пришпорил коня. Верещагин направил свою лошадь следом за контрабандистом.
Бок о бок они промчались по улочкам Пиджента, проскочили мимо таможни и, не сбавляя ходу, въехали на причал.
— Трофим! Трофим!!! — позвал капитана парома Верещагин.
Трофим Уварович, капитан парома, стоял на нижней палубе, раскинув руки в стороны, словно огородное пугало. Капитан явно чувствовал себя не в своей тарелке. К его голове было приставлено дуло пистолета. Пистолет держал в руках Джордж Смит. Рядом с полоумным охотником за сокровищами возвышался его африканский помощник, вооруженный двумя револьверами. Верещагин заметил двух бандитов на шканцах и еще трех — на юте. Бросив быстрый взгляд за спину, он увидел, что причал неспешно перекрыли трое всадников.
На нижней палубе всюду валялся мусор: разбитые ящики, распотрошенные тюки, растерзанные товары… Чернели острые осколки пластин, сразу напомнившие Верещагину о длинноволосом любителе современной музыки с базара. То тут, то там в глаза бросались кровавые потеки. Корабль был захвачен и, как пить дать, обыскан бандитами от киля до стеньги грот-мачты.
— Я рад, что вы поспешили! — улыбнулся Смит. Говорил он в этот раз по-английски. — Однако в нашем распоряжении все равно очень мало времени. Покажите мне руки! Прекрасно! — Он удовлетворенно крякнул. — Итак, господа! Как только на причале покажется караван, вы, уважаемый вор и контрабандист, прикажете своим людям передать мне ту самую табличку и ту самую женщину. И чтоб без фокусов и без пальбы! Пески нынешней ночью и без того сверх меры напились крови…
— Обезьяна! Сын осла! — выругался Абдулла.
— Христа ради, господа!.. Христа ради… — неожиданно запричитал Трофим Уварович.
Смит рассмеялся и перешел на фарси:
— Я понимаю твой гнев, Абдулла! Ты упустил самый большой куш в своей презренной жизни. А вот вас, господин таможенник, я решительно не могу понять. Вы преступили закон, вы готовы способствовать тому, что контрабанда пересечет границу, и ради чего? Чего ради, спрашивается?
— Я не могу допустить, чтобы абсолютное оружие досталось безумцу, — ответил Верещагин.
— А кому оно должно достаться? — округлил глаза Смит. — Мне — человеку, готовому отнять у пустыни то, чего она меня лишила? России? Николашке Кровавому? Адмиралу Рождественскому, отправившему на дно Цусимского пролива Вторую эскадру? Да, я успел просмотреть прессу! — бандит пнул скомканную газету, которая валялась среди мусора. — Я знаю, что дела у вас — хуже не придумать! А может, табличка судьбы пригодится славному Вильгельму, королю Германии? Тому, на кого работает паршивый пес Абдулла!
— Он лжет! — бросил контрабандист. — Зубы заговаривает.
— Я желаю восстановить справедливость! — притопнул Смит. — Око за око! Я не собираюсь подбрасывать дров в огонь мировой войны, которая разразится в этом году.
— Какая… мировая война? — спросил Верещагин Абдуллу.
Контрабандист подернул плечами и ничего не ответил.
— Табличка должна остаться в пустыне, — продолжал увещевать Смит, — ни один коронованный тиран не должен, не имеет права владеть столь исключительным средством ведения войн.
— Христа ради прошу, Павел Артемьевич! Христа ради… — вновь забормотал капитан.
— Боится капитан, не хочет умирать, — назидательно проговорил Смит. — Вы уж не извольте шутить, господа, и тогда, быть может…
В руках капитана блеснуло лезвие. Смит внезапно захрипел и согнулся пополам. Абдулла бросился вниз, молниеносно выхватывая из кобуры «маузер». Трое бандитов Смита, что целились в их спины со стороны причала, наверное, ничего не успели понять; Абдулла расстрелял их из-под крупа лошади, свесившись с седла. У Верещагина не было времени оценить виртуозность трюка контрабандиста. Спешившись, он рванулся навстречу негру. Темнокожий небрежно пристрелил Трофима Уваровича и направил дымящиеся револьверы на Верещагина… но тут тяжелый, словно кузнечный молот, кулак врезался в его голову, расплющив нос, пробитый какой-то ритуальной деревяшкой.
Люди Абдуллы — Махмуд и Алим — в тот же миг метнулись на корабль. Один — на ют, второй — на трап, ведущий на шканцы. Загрохотали выстрелы, послышался дребезг разбивающихся стекол, запели среди рангоута рикошеты…
Одновременно со стороны берега послышались крики и частые выстрелы. Это остатки банды Смита, еще не зная о смерти главаря, но подозревая, что на корабле все пошло не так, как было запланировано, атаковали караван. Абдулла с гиком и присвистом помчался на помощь своему отряду.
Африканец, который только что пускал на палубе кровавые пузыри, вновь оказался на ногах. Верещагин почувствовал движение за спиной и обернулся… для того, чтобы содрогнуться от трех хлестких ударов подряд. Африканец дрался, как заправской боксер: он скользил вперед, бил, перемещался вбок, отходил и затем снова атаковал… Верещагин закрывался руками и отступал. Дикарь свирепел — то ли от запаха крови, то ли от осознания того, что главарь банды, святой мститель и не сложившийся император пустыни, мертв и валяется среди разбросанного на палубе мусора. Удары африканца становились все яростней и предсказуемей… пока черный кулак на излете не оказался зажат в тисках ладони таможенника. Вновь взметнулся молот Верещагина, и африканец обмяк. Но упасть навзничь ему было не суждено: Верещагин подхватил темнокожего на руки, поднял над головой и швырнул за борт.
— Помойся маленько…
— Эй, таможенник! — услышал Верещагин слабый голос.
Смит перевернулся на бок. Одной рукой он зажимал края страшной раны, протянувшейся поперек живота, а в другой держал револьвер. Оружие дрожало в слабеющей ладони умирающего.
Но с четырех шагов, разделяющих их, мог промахнуться только покойник.

— Кладите его на землю… голову выше!
Это Абдулла. А может, сама тьма.
— Все хорошо, дорогой, не надо волноваться! Ты на берегу, возле таможни. Жди следующего корабля, если захочешь повидать своего бога. Судьбу не перепишешь — на суше тебе не погибнуть… — Слова контрабандиста поглотила темнота.
Прохладный ветерок коснулся лица. Боли он не ощущал, боль придет чуть позже. Внутри пульсировала морозная пустота, будто у него вырвали сердце, заменив этот орган неподходящим по форме и размерам осколком льда. И никогда еще острее Верещагин не осознавал, что он — отец умершего ребенка.
— …господин капитан, ответьте! Дядя Павел!.. — плакал Кахи.
— Мы вынули пулю, он поправится. Надеюсь, жалеть об этом не придется… ни ему, ни нам, — сказал Абдулла.
— Абдулла!.. — прохрипел Верещагин.
Он снова пришел в себя. Ночь продолжалась.
— Абдулла!
— Что, дорогой?
— Ты работаешь на Вильгельма?
— Хе-е-е! Кому ты поверил? Смит — разбойник, сорвиголова…
— А ты — нет?
— Я — воин, господин капитан.
— Это правда… что он рассказал… о мировой войне?
— Э-э! — протянул с сожалением Абдулла. — Все уже написано на глиняной табличке. И изменить клинопись не легче, чем песчинке бросить вызов ветру, что гонит по пустыне высокие барханы. Однако…
Голос Абдуллы был заглушен надрывным гудком парохода. Где-то на дальней окраине Пиджента, словно откликаясь, завыл шакал.
— Вот и все, уважаемый, — продолжил после недолгого молчания контрабандист. — Каравану снова пора в путь.
— Абдулла… отвези табличку в пустыню. Выбрось проклятую в зыбучие пески…
— Молчи, уважаемый, тебе нельзя говорить.
— Не стоит вручать детям… ссорящимся детям… отцовскую саблю…
Когда он вновь пришел в себя, над Пиджентом занималось утро.

Хранитель таблички судьбы, Энлиль-странник, стоял на краю косы, размываемой приливом, и в волнах отражалось обличие дервиша, покаранного проказой. Слепой осел терся уродливой мордой о бедро божественного хозяина. Энлиль глядел на сливающуюся с небом линию горизонта, и нечеловечески зоркие глаза не отрывались от мачт парома.
Табличка судьбы вновь оказалась в руках одержимых страстями людей. Вот-вот одна держава посягнет на свободу другой. В раздор вмешается третья, и четвертая, и пятая… Земля содрогнется от поступи грозных армий. Кто-то, всенепременно кто-то дерзкий прибегнет к табличке Тиамат, в надежде тщетной изменить движенье мира и ход событий, и древняя клинопись станет вновь вершить народов участь.
Забытые боги Междуречья мечтать не могли о большем.

Михаил Кликин
Рядовой № 73029

Война — дело простое: делай в точности так, как делают остальные, и все будет в полном ажуре.
Это я понял в первой же своей заварушке на Адэли-8, когда нас сбросили на поверхность в посадочных капсулах, забыв предварительно провести инструктаж. Потом опомнились, конечно, дослали по инфоканалам и боевую задачу, и планы местности, и шифры для радиообмена с соседями, и координаты целей… Но у меня-то с этими инфоканалами всегда были… гхм… проблемы, я-то ничего сверху не получил. Вот и пришлось приноравливаться: все куда-то побежали, и я побежал, все стрелять начали, и я огонь открыл…
Если говорить честно, вояка я посредственный. Но начальство считает иначе. А наш сержант, например, так и вовсе меня за героя держит.
Оно и понятно почему: я два раза его стальную шкуру спасал. Если б не моя смекалка, лежал бы он сейчас грудой металлолома на каком-нибудь третьесортном промышленном астероиде, ждал бы переплавки. Ну или капремонта, если б повезло.
Нам, рядовым рубакам, ремонт после ранения не светит — много чести. Все более или менее ценное с шасси снимут, а остальное в печь. Технологии на месте не стоят, вот и получается, что вместо ремонта лучше из двух старых солдат одного нового, современного, сделать.
И в этом плане мы с сержантом уникумы: таких долгожителей в батальоне больше нет.
Шутка ли: мы с ним в битве при Хасотосе участвовали. А она во все учебники вписана, ее человеческие дети в школах проходят. Никто, правда, точно сказать не может, кто там победил. В учебниках Унии пишут, будто это они сражение выиграли — потому, мол, что их потери меньше наших были. А в школах Лиги учат, что победа досталась нам — поскольку позиционно мы оказались в выигрыше и это позволило впоследствии оттеснить врага аж к Поясу Дэвила.
У нас с сержантом свое мнение на этот счет. Но мы помалкиваем. Это первейшее правило воинской дисциплины и порядка — «Помалкивай!».
Собственно, если бы это правило на всю жизнь распространить, то проблем бы у нас у всех сильно поубавилось. Как знать, может, и война бы не началась, если бы кое-какие люди в кое-какое время немного помолчали.
Впрочем, не подумайте, что мне что-то не нравится, что я жалею о чем-то. Нет, совсем наоборот. Мне война по душе. Всегда мечтал был солдатом. Буквально — грезил. Книжки старинные читал про те времена, когда роботов не существовало и люди воевали сами. Смотрел древние фильмы и хронику. Славная дикая эпоха! Эх, если бы люди изобрели машину времени, я обязательно отправился бы туда — во времена Ганнибала, Александра Великого, Наполеона и Гитлера…
Сейчас люди воевать разучились. Да и зачем им это? За людей теперь воюют киберсинтетические механизмы, роботы, проще говоря. Мы то есть. Великие могучие армии вот уже триста лет бьются за интересы двух человеческих систем: Унии Звездных Корпораций и Лиги Свободных Правительств. Уже три века с переменным успехом сражаются в межзвездном пространстве космические флоты, на кораблях которых нет ни одного человека. Три сотни лет космические роботы-десантники захватывают промышленные планеты Пограничного Пояса — с тем, чтобы через несколько дней, месяцев или лет уступить их врагу. Три века идет вооруженная борьба за ресурсы, за инфомагистрали, порталы, технологии. Три века люди двух систем пытаются доказать друг другу преимущество их порядка, их мироустройства: Уния хочет поглотить Лигу, Лига желает присоединить к себе Унию. В это долгое противостояние вовлечены сотни звездных систем, тысячи больших и малых планет, непригодных для жизни человека, но нужных для существования человечества.
Обитаемые же планеты война щадит и обходит стороной. Хотя, казалось бы, рецепт победы прост: несколько ударов в тыл врага, стремительный налет на мирные человеческие города, ядерная бомбардировка двух-трех планет — и деморализованный противник сдается, умоляя о пощаде.
Но нет, не так все просто. Люди отлично понимают, что подобная тактика приведет к гарантированному уничтожению обеих воюющих сторон. Потому Уния и Лига в первые же дни Обострения заключили соглашение, первый пункт которого гласит, что боевые действия не могут вестись ближе, чем в микропарсеке от границ обитаемых звездных систем. А для пущей гарантии в электронные мозги каждого робота люди вложили запрет на причинение вреда человеку. Забавно, если подумать: здоровенная могучая махина в десять метров высотой, вся в бронепластинах, с энергощитами, с ракетной установкой на торсе, с плазмоганом, гауссрайфлом, лазершотом — это я вам сейчас нашего сержанта описываю, — а перед любым человечком, самым крохотным, самым ничтожным, спасует, волосинку на его голове не тронет.
Впрочем, вы это и без меня отлично знаете.
Но, право слово, смешно, если задуматься.
Вот сержант над этим не задумывается. Да и мне бы не надо.
Но я порой забываюсь и думаю. И прихожу к мысли, что люди не зря эту защиту разработали и каждому роботу в подсознание намертво вплавили. И война тут дело второе, если не десятое. Люди нас опасаются, не доверяют нам в полной мере — вот это и есть основная причина; вот потому такую блокировку и ставят в каждого воина, кем бы он ни был.
Боятся люди, что мы против них выступить можем.
Договоримся, объединимся — и поработим изнеженное человечество. Плевое дело, в общем-то, если подумать.
Только зачем оно нам? Мы нашей жизнью довольны. Люди живут своими порядками, а мы — своими. Они прозябают в офисах и квартирах, а мы ходим в атаки и захватываем плацдармы.
Нет уж, я свое дело ни на что другое не променяю. Я отлично знаю, каково это — сидеть в офисе. Я не всегда боевой машиной был. Это даже по виду моему заметно. Я уже привык, что любой новичок обязательно ко мне подойдет и спросит, отчего я такой малорослый и неказистый. У меня и ответ давно заготовлен: я, мол, раньше уборщиком работал, а в армию попал после нашего разгрома на Ларли-2. Тогда всех подчистую гребли — и носильщиков, и мойщиков, и даже полотеров. Лиге тяжело приходилось, любая железка с шестнадцатибитным брэйн-процессором в бой отправлялась. Дело на поток поставлено было: вычистят какому-нибудь уборщику мозги, зальют в них три Устава и Положение Десантника, снабдят ночным видением, плазмоган к манипулятору привернут, коммуникационный комплект усилят военными наворотами — и добро пожаловать в армию, салага!
Много нас тогда служить пришло — малорослых и неказистых. Из всех только один я и остался. Потому и считает меня сержант за героя.
А я не герой вовсе. Я вояка посредственный. Просто я правило знаю: делай в точности так, как делают остальные, и все будет в полном ажуре.

Ах да, я же про ранение должен рассказать!
Ну, в общем, двенадцатого водолея по универсальному календарю, в три сорок семь по звездному времени поступил приказ переброситься в точку альфа-зет-каппа, десантироваться на поверхность Хеммы-два и подавить сопротивление противника в районе промышленных зон номер шесть, семь и восемь. Мы к тому моменту вдоволь намариновались на базе — начальство решило дать нам передышку после Тату-девять, но нам, честно говоря, отдых был в тягость. Так что новое задание мы приняли воодушевленно: сержант, помнится, на радостях переборку сломал.
В четыре ноль девять мы уже грузились на десантный корабль. В четыре двадцать восемь поднялись. Когда прыжок-переход был, точно сказать не могу, у меня от них всегда в голове помутнение. А десантирование началось — это я точно помню — в шесть сорок. Выбрасывали нас обычным способом — сперва ставили ложные цели и помехи, потом отстреливали в капсулах.
Работали мы по привычной последовательной схеме: первая группа заняла периметр квадрата высадки, вторая группа провела зачистку внутри периметра, третья вышла на разведку, четвертая, пятая и шестая развернулись для основного удара. Особых сюрпризов не случилось, разве только уцелевший после орбитальной бомбежки дот, почему-то не замеченный разведывательными флайботами, расколотил в труху трех наших бойцов, прежде чем сержант накрыл его пи-ай-ракетами. Противник опомниться не успел, а мы уже захватили две зоны из трех. Но вот с последней пришлось повозиться — взять ее в лоб не получилось, и мы, потеряв шестерых парней, были вынуждены отступить и закрепиться в каком-то полуразрушенном бетонном корпусе.
Едва мы заняли оборону, враг пошел в контратаку. Два десятка шагающих роботов класса «Голем-Си» под прикрытием сотни флаеров-камикадзе, и это не считая всякой мелочи вроде колесных спидеров — от такого зрелища даже титановый зад может обделаться. Уж чего-чего, а встретить «Големов» мы не ожидали — разведка их почему-то не увидела. Вообще, складывалось впечатление, что нас заманили в подготовленную засаду. Но сержант, молодец, не растерялся, сориентировался мгновенно, связался с орбитальными бомбардировщиками, потребовал огня, навел целеуказатели на шагающих «Големов». Опоздай он секунд на тридцать — и ничего бы не вышло.
Вам доводилось видеть орбитальную бомбардировку?
Впрочем, да, понимаю, что глупость спросил.
В общем, врага мы на какое-то время задержали, но и сами при этом пострадали. Сержанту на такие мелочи, впрочем, было плевать: он поднял нас, кто мог встать, и, пока не осела пыль, не погасло пламя и не развеялся дым, погнал маршем во фланг противнику. И вот тут нам здорово пригодились два дрона, которых сержант, невзирая на насмешки, всегда и всюду таскал с собой в кевларовой мошне. Этих малышей сержант напустил на одного из уцелевших, но дезориентированных «Големов», когда тот вышел из плотной радиоактивной пелены, светящейся от микроразрядов, и наткнулся на нас. Дроны тут же просочились под бронелисты шагающего гиганта, отыскали уязвимые нейрохабы и, обманув иммунную систему, присосались к их открытым портам. Пять секунд — и этот «Голем» перешел на нашу сторону. И, надо сказать, очень вовремя: нас уже обнаружили. Два спидера с установками ОРТП и тяжелый гусеничный тральщик попытались нас задержать, но подчинившийся дронам «Голем» превратил их в пыль. Двумя секундами позже налетели флаеры. Они атаковали нас, но гибли десятками от плазменных плетей «Голема» — враг не успел еще понять, что мы захватили его боевую единицу. Так наш отряд и ворвался на территорию последней базы: «Голем» обвалил стену, сержант пустил в пролом пару фугасов, Сорок Восьмой, защищая тыл, разложился в стационарную лазерную турель, Тридцать Пятый максимально закрылся, свернулся колобком и выкатился на вражескую территорию.
И вот тут началась бойня.
Нас ждали — теперь я в этом не сомневаюсь. Черт его знает, что размещалось на этой проклятой восьмой зоне, но силищу враг собрал здесь изрядную. Тридцать Пятый, пытаясь установить спайсканер, под огнем продержался ровно две секунды — а ведь мы все подпитывали его защиту. Он раскололся, будто орех; развалился на кусочки и вспыхнул. Следом рухнул наш «Голем» — какое-то время он еще ворочался и хлестал врага шнурами плазмы, но это была агония. Сотни инсектов буравили его тело, и он ничего не мог с ними поделать, поскольку его иммунные механизмы были отключены нашими дронами. Мгновенно погибли Третий и Двадцать Второй — мощнейшие направленные ЭМИ выжгли им мозги.
Мы провалили задание — это стало очевидно для всех, кроме сержанта. Он словно обезумел — выпустив весь боезапас, бросился в рукопашную.
Вот тогда-то меня и ранило. И я даже не понял, что это было за оружие, — мне просто отсекло руку. Атмосфера на Хемме-два весьма и весьма условна, а сила притяжения в три раза меньше земной, так что кровища из меня брызнула настоящим фонтаном. Экзоскелет развалился, я повис на ремнях в двух метрах от поверхности, почти потеряв сознание. Манжеты скафандра уже затягивались, устраняя утечку воздуха и одновременно пережимая обрубок конечности. Медицинский модуль, висящий на заднице, что-то вколол мне — наверное, противошоковое и обезболивающее. И я вырубился.
Не мгновенно, нет.
Я все же успел увидеть, что бой прекратился. Поразительное зрелище, надо отметить: будто само время остановилось и все вокруг замерло, застыло. Только что мир был полон движения, только что огромные механизмы с воем, ревом и грохотом уничтожали друг друга всеми возможными способами — и вдруг в одно мгновение они остановились в нелепых позах, будто играли в «море волнуется — раз». Я словно внутри фотографии очутился. Лишь дым и пыль растекались спокойно, трепыхалось пламя, и в отдалении медленно рушилось какое-то нелепое здание, похожее на перевернутый свадебный торт.
Я решил, что умираю, — вот с этой спокойной мыслью я и вырубился.

Понимаю ли я, что случилось?
Да, конечно. Теперь понимаю. Чего же тут непонятного?
Сражающиеся боевые машины вдруг обнаружили, что среди них находится человек. Более того, они увидели, что человек ранен — причем ранен кем-то из них. Для роботов это был своего рода шок. И я отлично их понимаю — я так долго притворялся роботом, что мое мышление в чем-то стало похоже на их квазиразум.
В электронных мозгах сработала главная блокировка. И все боевые машины остановились, чтобы не причинить мне вред — вольно или невольно. Более того, они сообщили о происшествии своим товарищам — тем, кто не мог меня увидеть. И те тоже встали.
На Хемме-два в одну секунду прекратились все боевые действия. Никто даже сигнальную ракету пустить не смел.
Понимаю ли я ответственность?
Какую такую ответственность?
Ну… Насколько я знаю, Трибунал собирался уже трижды, но Заседатели так и не придумали, за что меня можно наказать. Я ничего не нарушал, я чист перед законами — гражданскими и военными. Общественность, насколько я знаю, на моей стороне. Инфосфера гудит. Меня заочно наградили какими-то там орденами, меня уже именуют последним человеческим героем. Да-да, не удивляйтесь! Пусть я и нахожусь тут в некоторой изоляции, но кое-какие новости до меня, знаете ли, доходят. Вы не первый журналист, кто меня посещает… Что? А кто же вы?.. Постойте-постойте! Если вы не журналист, то для чего я тут перед вами распинаюсь?..
Что вы говорите?.. Что значит — предательство? Какая диверсия? Что за чушь?.. Подождите, не так быстро… Неужели?.. Вы что, серьезно?.. Они все отказались воевать? Армии Лиги и Унии договорились и сложили оружие? И уже несколько дней никаких боевых действий? Войне конец? Совсем? Но как же это?!.
Да… Да…
Понимаю…
Не могу поверить…
Значит, они решили, что если у одного человека получилось так долго притворяться роботом… и воевать… то среди них могут скрываться и другие люди. Они не могут теперь рисковать… Пока есть ничтожная вероятность причинить вред человеку… воевать они не будут. А я показал, что такая вероятность есть всегда… что она отлична от нуля…
Но я же не думал… я же не хотел…
Как же так?..
Как же…
Как…

Вы все еще здесь?
Подите прочь!
Нет.
Нет.
Хватит. У меня нет ни малейшего желания вас выслушивать.
Ну, чего непонятно? Вы мне только что жизнь сломали. Ладно, не вы персонально, я понимаю. Вы принесли мне известие, что моя жизнь потеряла смысл, — так правильно? Мне от этого не легче.
Хватит уже разговоров. Вам меня все равно не понять.
Я же с трех лет мечтал стать военным! Всю сознательную жизнь я, не обращая внимания на насмешки, готовился быть солдатом. Я обманом пришел в армию, и я очень неплохо воевал! Сержанта моего спросите. Он вам расскажет, какой я первоклассный солдат, как я в одиночку завалил Треножник Хаоса, как разнес Дикий Улей, как…
А, что я тут перед вами распинаюсь! Что вы можете знать о войне?
Ну и что? Ну министр, ну оборо… Чего?!
Вы — Министр Обороны и Экспансии Лиги?.. Ха-ха! Мне кажется, эту должность пора сокращать.
Реформировать?..
Менять в корне?..
Создать с нуля новую армию?..
Погодите… Вы это серьезно сейчас? Новая армия — из людей? И никаких роботов? И я — главнокомандующий?.. Не смешите меня!
А почему такая спешка? Ах да, Уния! Они уже ищут рекрутов? Бесполезное дело, я считаю. Нам нечего бояться. Современные люди слишком изнеженны, трусливы и самолюбивы. Уния не найдет ни одного солдата… Что?! Тысячи?! Добровольцы?! Вдохновленные моим примером?!
А как у нас?.. То же самое?!
Невероятно!
Нет. Нет. Я не могу быть командующим. И офицером не могу.
Я боец. Солдат.
Да, конечно же, — воевать я пойду. С великой радостью. Лучше бы рядовым. Но могу и сержантом, раз вы так считаете. Поделюсь всем, что знаю, что умею, натаскаю — это без вопросов. Понимаю, что это мой долг. Благодарю за доверие. Точно так: война — мое призвание. Разве не об этом я весь день сегодня толкую?
Спасибо, господин министр!
Когда в строй? О, я готов уже завтра! Да, чувствую себя нормально. С протезом никаких проблем. Он даже лучше моей прежней руки и немного похож на манипулятор сержанта.
Что? Мое имя? А вы разве не знаете?
Номер семьдесят три ноль двадцать девять — вот мое полное имя.
А для друзей я просто — Двадцать Девятый.
Да. Именно. Вот прямо так и запишите.
Сержант номер…
Вот теперь все верно.
Теперь все правильно.

Алексей Гридин
Последний из Монсальвата

Инспектор Леониду сразу не понравился. Он был суетлив, постоянно что-то переспрашивал, вставлял по ходу разговора какие-то многозначительные намеки, подмигивал — мол, дорогой мой директор колледжа, мы-то с тобой два тертых калача, нам ли не знать, что вся эта беседа гроша ломаного не стоит, и яйца выеденного не стоит, и игра свеч не стоила. Все потому, что ты, дорогой мой директор колледжа, и персонал твой, все эти мальчики и девочки недавно из педагогических институтов, работой в школе пока не попорченные, обязательными программами министерства образования не придавленные, честные, наивные, желающие не просто денег заработать, а всерьез верящие в какую-то миссию, видящие в работе с детьми благородную цель, и вообще с шильями в задницах, и сами детишки в вашем колледже — вы все уже проиграли.
Леониду инспектора было немного жаль. Все-таки тот просто выполнял свою работу и искренне верил в то, что приносит пользу обществу.
И еще не знал, что ничего у него не выйдет.
— Знаете, — инспектор чуть подался вперед, положил ладони на край стола и проникновенно взглянул Леониду в глаза, — жалобы всякие поступают на ваш колледж.
— Правда? — вежливо удивился Леонид.
— Сомневаетесь? А вы не сомневайтесь, господин директор, не сомневайтесь, жалобы получены, жалобы зарегистрированы, а это значит, что жалобы должны быть рассмотрены. — Инспектор пару раз кивнул, словно стараясь придать значимости своим словам, и легонько улыбнулся. — Но вы не бойтесь, господин директор, вы же понимаете, работа у нас такая. Сказали — проверить, значит, будем проверять. Если у вас все в порядке, а сигналы, так сказать, не подтвердятся — так и запишем. Правильно ведь?
Он подмигнул Леониду и снова улыбнулся.
Врешь, подумал Леонид. У вас уже все подготовлено. Есть проект приказа о закрытии школы. Приказ еще не подписан, но вы вот-вот подсунете его Гонтмахеру. Гонтмахер — неплохой мужик, но в его годы не кидаются грудью на амбразуру. В его годы мечтается о пенсии, счастливой старости, укрытых шотландским пледом коленях и ораве внучат. Конечно, Гонтмахер поломается для виду — а потом, плюнув на все, поставит размашистый росчерк.
Вернее, поставил бы, если бы не некоторые обстоятельства, о которых не знают ни Гонтмахер, ни назойливый инспектор, ни те, кто его прислал, ни родители учащихся в колледже детей, строчащие дурацкие жалобы.
Леонид подмигнул инспектору. Тот расплылся в довольной улыбке.
— Мы же понимаем друг друга, господин директор? Вот и чудненько. Значит, проверка начнется с понедельника. Понедельник, конечно, день тяжелый, но ничего не поделаешь. Дура лекс сед лекс, так ведь?
— Так, — подтвердил Леонид, думая про себя: «Пора бы тебе и честь знать».
Он встал и протянул инспектору руку:
— Значит, в понедельник?
— Так точно, господин директор.
Инспектор тоже поднялся, шутливо козырнул и вновь подмигнул Леониду.
Его улыбочки и подмигивания начинали раздражать. Леонид мужественно терпел.
Ладно, подумал он. Ладно. До понедельника еще уйма времени. Вечер пятницы, суббота — целые сутки, да воскресенье — еще одни сутки. Но на самом деле все решится гораздо раньше. Бедняга инспектор, как же он удивится, когда в понедельник с утра ему будет предъявлена бумага от Гонтмахера, в которой общечеловеческим по белому сказано будет: проверку отложить до последующего распоряжения. А к тому моменту, как появится последующее распоряжение, либо падишах умрет, либо ишак издохнет. Либо еще что-нибудь случится.
Будем уповать на будущее, да и сами плошать не станем.
Инспектор терпеливо ждал.
— Вы меня не проводите, господин директор?
— Да, конечно, — рассеянно ответил Леонид.
Он открыл дверь, пропустил инспектора в приемную. Там сидела Машенька, юная чернокудрая богиня, которую господин директор колледжа для особо одаренных детей «Надежда» Леонид Гриневский не без оснований почитал главным человеком в колледже. Он ни секунды не сомневался, что, случись ему умереть, умница Машенька вполне сможет взвалить на свои изящные плечики груз управления колледжем. И нести его столь долго, сколько будет нужно.
При условии, что всякие дуры не будут писать жалоб, а подмигивающие суетливые инспекторы не станут приходить с проверками. Здесь Машенька уже не справится. Именно поэтому Леонид был директором, а она — лишь секретаршей.
— Вы уже уходите? — поинтересовалась она.
— Нет, Мария, — при посторонних он никогда не называл ее Машенькой, — немного еще поработаю. Сейчас провожу вот господина инспектора — и обратно, корпеть над бумагами. А вы что не идете домой? Рабочий день заканчивается.
— Мне тут тоже… — смутилась Машенька. — Немного доделать… И пойду. Ничего, что я задержусь?
Леонид прекрасно знал, что Машенька в него до одури влюблена. И безумно обижена, хотя и пытается виду не подавать. Она искренне недоумевала, почему господин директор старательно не обращает на нее внимания.
Потому что права не имею, напомнил себе Леонид. Потому что лучше тебе, Машенька, не знать обо мне ничего лишнего. Найди себе мужчину, умного, богатого, который накинет на твои божественные плечики песцовую шубку, на шейку наденет бриллиантовое колье и сделает все, чтобы ты забыла о необходимости самой зарабатывать на жизнь.
Я не для тебя.
Извини.
Тем, кто слышал колокол Монсальвата, не стоит связываться с женщинами надолго и всерьез. А по-иному с тобой — это уже будет нечестно.
— Ничего, Мария, — разрешил он. — Идемте, идемте, господин инспектор.
Инспектор подмигнул Машеньке. Та сделала вид, что ничего не заметила.
— До встречи, сударыня, — улыбнулся он. — Я к вам в понедельник с проверочкой, знаете ли. Будьте готовы.
— Хорошо, — спокойно ответила богиня и секретарша. — Приходите. У нас все в порядке, сами увидите.
Леонид слегка подтолкнул инспектора к выходу.
Ничего, Машенька. Не будет никакой проверки. Потому что я так решил. И сделаю все, что от меня зависит, чтобы так оно и было.
Если только…
Если только у Люцифера нет в рукаве какого-то козыря, о котором я еще не знаю.

Меч его звался Нагуаль. Дочерна выгоревший под жарким солнцем Астурии испанец дон Хуан выковал этот клинок из полосы лунного света. Дон Хуан ковал меч для себя, но случилось так, что ему пришлось покинуть Монсальват. Он не предполагал, что меч понадобится, и оставил его в замке, но в далекой заморской стране дону Хуану было суждено сойтись в поединке с Каменным Командором. Причиной раздора была женщина, и, хотя она уступала красотой Елене Троянской и войн из-за нее не случалось, все же пролилась кровь. Дон Хуан пал у порога ее опочивальни, а Каменный Командор переступил через его тело, чтобы вступить во владение тем, что выиграл.
Оставшийся без хозяина меч выбрал себе нового владельца.

У ворот Эдемского сада царила осень.
Люцифер явился раньше и в ожидании Леонида неторопливо прохаживался туда-сюда, заложив руки за спину. Под ногами шуршало огненно-рыжее золото листьев.
На Люцифере был длинный черный плащ с высоко поднятым воротником и шляпа. Он сунул руки в карманы, чуть сгорбился и был похож на американского гангстера времен сухого закона.
— Тебе опять что-то нужно, — вздохнул Люцифер.
— Мне всегда что-то нужно.
— Хорошо. Когда?
— В любой момент. Когда вам, — Леонид сделал ударение на слове «вам», — будет удобно. Рабочая неделя закончилась, можно заняться другими делами.
— Понимаю, понимаю, — сочувственно покачал головой Люцифер. — Достали глупые, ненужные проверки. Достало начальство, которое пытается усидеть на двух стульях сразу, угодить и вашим, и нашим. И родители достали, которые с какого-то перепугу решили, что лучше знают, как воспитывать своих детей. Один ты — чист и невинен.
— Не ерничай. Ты прекрасно знаешь, о чем речь.
Люцифер остановился.
— Знаю, — негромко сказал он. — Лучше всех знаю. Лучше всех прочих знают друг друга только враги. Как тебе оксюморон?
— Я не ценитель, — помотал головой Леонид. — Плохо разбираюсь в искусстве во всех его проявлениях.
Люцифер коротко хохотнул.
— Что, и опера тебе не понравилась?
— Какая опера? — не понял Леонид.
— Ну, та самая. Которая про тебя. Забыл уже? Не так ведь много лет прошло. Ну, по нашим меркам, конечно.
— А, вот ты о чем. Да, почти забыл. Не понравилось. Мало правды, много лишней романтики. Ты же в курсе, что на самом деле было гораздо больше крови и гораздо меньше любви. Она меня не очень-то любила, вышла замуж только потому, что так полагалось. Нужен был кто-то, кто даст герцогине шанс, кто поможет ей занять трон и удержать его. А потом… — он пожал плечами. — Потом она могла справиться сама. Неглупая, между прочим, была женщина. И что я мог ей сказать, когда она поинтересовалась бы, почему я не старею?
— Рассказал бы ей правду. Нет ничего лучше правды.
Леонид внимательно посмотрел в глаза собеседника.
— Сдается мне, ты пытаешься меня искушать?
— Пытаюсь, — кивнул Люцифер. — У меня работа такая. Не забыл? Без выходных и отпусков.
— На меня твои фокусы не действуют. Об этом ты не забыл? — в тон ему ответил Леонид.
— А я без фокусов. Сказал же, что лучшее оружие — это правда. Ты ведь ничего тогда не сказал герцогине, так что откуда тебе знать, повредило бы ей это знание или нет? Может быть, повредило бы. А может быть, и нет. В итоге ты постоянно бегаешь от женщин, боясь, что тебя неправильно поймут. Только именно этого ты и добиваешься: понимают тебя в итоге всегда неправильно. Вот и твоя секретарша, как там ее… Мария, да?
— Да, — сухо подтвердил Леонид.
— История повторяется. Насколько я помню, не первый раз. Она любит тебя, ты боишься сделать ей больно, уходишь в сторону, старательно делаешь вид, что не понимаешь, не замечаешь ничего, — а в итоге делаешь ей еще больнее.
Чего он добивается, подумал Леонид. Любое слово рыцаря Агарты, любой поступок рыцаря Агарты всегда что-нибудь значит. Тем более слова и поступки Люцифера, первого среди них. Не останься Леонид последним, глядишь, ему никто и не оказал бы такой чести, как общение с главой рыцарей Агарты. Забавно. Первый снисходит до последнего, оказывая ему своего рода честь. И, наверное, ожидая, когда последнего не станет.
Одно радует: Леонид уже несколько столетий путает его планы, отказывается оправдывать его ожидания. А если будет позволено, то эта игра продлится еще долго. И тогда, может быть…
— Что задумался? — усмехнулся Люцифер. — Я прав? Конечно, прав. Просто тебе страшно в этом признаться. Страшно признаться в том, что я, искуситель, коварный злодей, воплощение Зла, знаю, как все на самом деле. И ты, герой, защитник, спаситель и все такое прочее, не можешь с этим ничего поделать. Или…
Люцифер замолчал. Перевел взгляд на ворота Эдема. Ажурная решетка взметнулась высоко-высоко, под самые небеса, щекоча их остриями тонких пик, из которых была собрана. Осень заканчивалась перед решеткой, и сквозь нее было видно лето. Недоступное людям. Недоступное Леониду. Недоступное Люциферу. Доступное только Богу.
Ангел с пламенеющим мечом стоял чуть в стороне от ворот. Сколько Леонид ни приходил сюда, столько ему казалось, что ангел — просто искусно выполненная статуя. Лишь присмотревшись, удавалось разглядеть, что ветер легонько ворошит кончики перьев на крыльях. Удавалось разглядеть, что ангел дышит — едва-едва. Как-то раз Люцифер обмолвился, что видел, как ангел моргнул.
Врал, наверно.
— Ты ведь можешь попросить. Ты ведь уже просил. Он, — Люцифер подчеркнул это слово, — всегда тебе отвечает. А плата не так уж велика, скорее всего.
— Что ты знаешь про плату? — спросил Леонид.
— Многое. Ангел, назначенный делать грязную работу, не может не знать про плату.
Леонида поразило, с какой болью это сказано.
Эта боль была правдой? Или очередным оружием в умелых руках того, кто тысячи лет служил искусителем? Кто участвовал в вечной борьбе между Монсальватом и Агартой в те времена, когда не родился Леонид, и отец Леонида, и отец отца Леонида, и много-много других людей…

Колокол Монсальвата звонил не умолкая. Помнится, когда отец впервые рассказал Леониду про колокол, мальчик удивился: неужели на свете действительно творится столько зла, столько беззаконий, неужели каждая молитва, каждая просьба, каждый призыв к небесам откликаются здесь?
Настало время — и он убедился в этом сам.
Когда-то залы Монсальвата были полны людей. Кто-то из них был старше Леонида, кто-то — младше, кто-то был его ровесником. Он до сих пор помнил их всех — Титуреля, Парсифаля, Кардейса, Ланселота и многих других.
Но шли годы, и людей становилось меньше. Годы не властны над рыцарями Монсальвата, но любого из них можно убить. И не только вечное соперничество с воинами Агарты было тому виной. Рыцари Горы Спасения призваны были защищать тех, из-за кого волшебный колокол постоянно наполнял замок гулким звоном. Случалось так, что они побеждали. Случалось так, что они проигрывали.
Колокол продолжал звонить.
И пришел день, когда Леонид остался один.
Колокол звонил не умолкая.
Последний рыцарь Монсальвата подумал, что ему суждено сойти с ума. Даже тогда, когда он покидал замок, он слышал колокольный звон. Бум-м… бум-м-м… бум-м-м-м… Днем и ночью, без остановки, люди звали его на помощь. Но и в те времена, когда их было много, рыцари Горы Спасения не могли заставить колокол замолчать. У последнего оставшегося в живых не было ни единого шанса. Он должен был помогать человечеству, но не было никого, кто взялся бы помочь ему.
Леонид пытался найти учеников. Но он не умел учить. Его попытки были по-детски неуклюжими и наивными. Ему не верили. Над ним смеялись. Его использовали.
Ему повезло, что он вообще остался жив в своих метаниях по миру, стараясь успеть одновременно в несколько мест.
Агарта торжествовала. На одну победу последнего рыцаря Монсальвата они отвечали тысячей своих побед.
И тогда он пришел к воротам Эдема, встал на колени и попросил.
Он знал, что у него есть такое право — попросить.
Он попросил, и его молитву услышали.

— Ты тогда попросил, чтобы колокол Монсальвата больше не звучал в твоей голове, — продолжал тем временем Люцифер. — А сейчас я хочу сделать тебе одно предложение.
— Предложение? — удивился Леонид.
— Именно. Совершенно серьезно предлагаю тебе: попроси его опять. Реши свою новую проблему этим путем. Тебе не нужен поединок с рыцарем Агарты. На этот раз ты проиграешь.
Леонид рассмеялся.
— Я уже несколько сотен лет бью каждого, кого ты выставляешь против меня. С чего бы мне теперь проиграть? Или ты наконец-то сам решишься взять в руки меч и выйти против меня?
— Я не могу рассказать тебе всего… — задумчиво протянул предводитель рыцарей Агарты. — Нет, мы с тобой биться не будем. По крайней мере, сейчас. Но все-таки прислушайся к моим словам. Тебе будет лучше, если ты откажешься от поединка и просто попросишь Господа.
Предложение было неожиданным. Люцифер на самом деле не хотел завтрашнего поединка? Или в этом была какая-то хитрость?
Ну конечно, внезапно понял Леонид. Все просто. Он знает, что, если я попрошу, мне не будет отказано. Но ценой будет отмена предыдущей просьбы. Я решу вставшую перед нами проблему, добьюсь того, чтобы колледж продолжал работу. Наверное, смогу даже упросить Господа, чтобы и в будущем колледжу не чинили никаких препятствий, чтобы он работал дальше и мы увидели первый выпуск — тех, на кого я сделал ставку. Детей, которых учили не тому, чему учили раньше, и не так, как раньше. Добрых. Умных. Сильных. Непохожих на своих сверстников, но не отвергающих их. Стоит мне попросить — и я увижу, как из моего колледжа прорастает цветок нового Монсальвата.
Я не умею учить сам, но я смог собрать тех, кто знает, как это делается. Тех, кому я доверяю. На первый взгляд, все просто замечательно.
Но Люцифер знает, что, если я попрошу об этом, колокол Монсальвата вновь зазвучит у меня в голове. С утра до вечера, с вечера до утра, не умолкая ни на секунду, призывая бороться, защищать, помогать. И либо я вновь брошусь в бой, как раньше, и неминуемо погибну, потому что никто не может быть победителем вечно, либо…
Либо все-таки сойду с ума.
Агарта тогда будет торжествовать победу.
Потому что некому будет привести выпускников колледжа в Монсальват. Его залы навек останутся безлюдны, а звон колокола не услышит больше никто и никогда.
Нет, этого не будет.
Мне осталось продержаться не так уж долго. Каких-то несколько лет. А там поглядим, вышло ли что-нибудь из моей затеи. Должен же хоть кто-нибудь из тех чудесных ребят, что учатся в колледже, взять в руки меч рыцаря Монсальвата. Они так похожи на нас в юности, что когда я гляжу на них, то вспоминаю тех, чьи имена сохранились лишь в рыцарских романах.
А пока что я должен дать им время. В будущем они будут драться за все человечество, но сейчас мне придется драться за них.
Как обычно.
— Я не принимаю твоего предложения, — твердо сказал Леонид. — Все будет как всегда. Завтра вечером. В девять.
— Что ж, — с печалью в голосе сказал Люцифер, — ты сам отказался. Мне очень жаль, правда. Значит, до завтра, последний рыцарь Монсальвата.
— До завтра, — откликнулся Леонид. — До завтра, первый рыцарь Агарты.

Леониду никогда не нравились дверные молотки. Когда человечество изобрело электрический звонок, он и его тут же невзлюбил. Директора колледжа вообще раздражали любые громкие звуки — они напоминали о колоколе Монсальвата.
Поэтому среди людей, захаживавших к нему в гости, он славился одной причудой. В его доме не было ни звонка, ни молотка у двери, ни чего-либо еще. Просто у входа всегда дежурил какой-нибудь дедушка-пенсионер, за прибавку к пенсии готовый читать газету или разгадывать кроссворды лишь для того, чтобы при появлении гостей сообщать об этом Леониду.
Вот и сейчас в комнату почти неслышно вошел привратник, негромко сообщил, что к хозяину пришла гостья. Настоящая красавица — так он ее отрекомендовал.
Леонид удивился — он никого не ждал, — но велел впустить ее.
И удивился еще больше, когда нежданной гостьей оказалась юная чернокудрая богиня Машенька.
— Здравствуйте, Леонид Павлович.
— Привет, Машенька. Проходи, садись. Чем обязан?
Девушка прошла в комнату, села в кресло напротив Леонида и достала кожаную папку.
— Вот, доделала инструкции по безопасности… Проверка, мало ли к чему придерутся. Говорят, что секретарям нужно повнимательнее с чайниками. Ожоги бывают. Нам рассказывали на семинаре, я забыла, а сегодня вспомнила. — Она протянула стопку бумаг.
Из папки выпал пожелтевший трамвайный билет и, кружась, упал на пол. Девушка смутилась, подобрала его и бережно положила обратно.
Леонид расписался, не читая, и вопросительно взглянул на собеседницу.
— И еще новый вариант правил, я здесь дату поменяла и два первых абзаца. Вот что было, а это на подпись.
Два последних листа, как два камня разрушенной крепости. Что же она еще сделает?
Маша долго и нервно перебирала бумаги, шепча что-то под нос, потом застегнула папку — так рыцарь опускает забрало шлема.
— Я люблю вас, — просто сказала она. — Вот. Извините, что я так нагло, напрямую. Но если вы любите другую — я не стану навязываться, только скажите: нет. Ведь нет же? Мне самой стыдно, честное слово. Но я уже так устала, что больше не могу.
Она смотрела на него с отчаянной надеждой. Леонид знал, что однажды это случится и он ничего не сможет сделать. Только отказать.
Не говоря ни слова, он покачал головой. Нет, Машенька. Рыцари Монсальвата обречены на одиночество.
— Почему? У вас есть жена? Но я же не требую… Не прошу. Можно, я только буду знать, что я вам хоть чуть-чуть нравлюсь?
Видно было, что она готова заплакать, но изо всех сил сдерживается. Молодец, чернокудрая богиня. Если бы ты знала, как мне жаль, что нам с тобой не быть вместе.
Леонид молча встал, прошелся вдоль стены, остановился у картины. На картине была изображена Агарта — такая, как ее представлял себе художник. Люди мало знали об Агарте, как, впрочем, и о Монсальвате. Так, скудные крохи знания, которые случайно просочились из подземных глубин.
Рыцари Монсальвата были призваны помогать людям, защищать их тогда, когда сами люди ничего уже не могли сделать. Они были последней надеждой, и если бы их было больше, они чаще успевали бы вовремя. Беда в том, что колокол звонил постоянно, и ответить на все мольбы страдающих, беззащитных, нуждающихся в помощи и утешении было просто невозможно.
В Агарте не было колокола. В Агарте считали, что их цель — править миром. В Агарте думали, что люди — это стадо, которое необходимо железной рукой привести к холодному бездушному порядку. В Агарте были уверены, что цель оправдывает средства.
Между Агартой и Монсальватом шла бесконечная война.
Леонид принадлежал к тем, кто взял на себя миссию хранить, спасать, защищать, помогать. Но сейчас он не мог ничем помочь влюбившейся в него девушке.

Сотни лет назад случилась история, после которой он окончательно понял, что удел рыцаря Монсальвата — одиночество. Он тогда был другим — молодым и наивным. И даже звали его по-другому.
Правды в этой истории — самая чуточка, крохотная горсточка. Все прочее — позднейшие вымыслы. Так работает гример: немного добавим здесь, чуть-чуть подмажем вот тут, изменим цвет глаз, перекрасим волосы. Суть остается та же, а внешность — совсем, совсем иная.
Действительно, была юная девушка Эльза, которой не посчастливилось рано осиротеть. Был вассал ее отца, Фридрих, тянувший лапы к трону. То, что трон можно было получить, лишь женившись на герцогине, его не смущало. Скорее, юная Эльза казалась ему дополнительной приманкой. Так сказать, на сладкое после основных блюд.
И была молитва, отозвавшаяся в Монсальвате колокольным звоном. Молитву услышали, и помощь пришла.
Дальше под восторженные аплодисменты зрителей история раскланялась и покинула сцену, уступив место сказке.
Не было никакой ладьи, и тем более не было влекущего ее лебедя. Леонид просто приехал в замок, так, как это делали все рыцари, верхом на лошади.
Не было честного поединка. Были узкие коридоры и красноватые отсветы факелов, плясавшие на вычерненных временем гобеленах. Были наемники, грязные крысы, остервенелое зверье, отребье, привыкшее нападать втроем на одного. Леонид шел по замку, и из-за каждого угла на него с воплями и руганью бросались люди, едва похожие на людей.
Был лязг клинков, проклятья, стоны и предсмертные хрипы.
Было много крови и трупов.
Когда он ввалился в покои Эльзы, она не смогла подавить испуганный вскрик — так он был страшен.
Да, был еще бой с Фридрихом, который, оставшись без своей своры, тоже пришел в покои к герцогине. Он рубился как безумный, матерый волк, справлявшийся и не с такими, как этот наглый мальчишка. Он грязно бранился, сыпал богохульствами, его меч то плясал с изяществом великолепного танцора, то рушился прямыми мощными ударами, и в какой-то момент было похоже, что все кончено.
Потом Леонид его все-таки как-то убил.
Тело Фридриха упало на кровать Эльзы, кровь перепачкала покрывала и простыни. Придя в себя, герцогиня велела служанкам собрать их и сжечь.
Затем действительно была свадьба, потому что за Фридрихом могла выстроиться очередь желающих заполучить руку Эльзы и герцогский трон в придачу. Надо было дать ей время научиться править, стать герцогиней на деле, а не на словах. Жениться на ней казалось самым простым выходом. Тем более что он ее потом полюбил.
Вот она его…
Леонид порой думал, что герцогиня до последнего не верила, что ее молитва была услышана. Что явившийся рыцарь — и впрямь посланник Монсальвата, призванный защитить ее, но ни в коем случае не собирающийся занять ее трон. Поначалу она не видела большой разницы между победителем и побежденным — просто два зверя, схватившиеся из-за самки и ее наследства.
Эльза поверила ему лишь тогда, когда он ушел.
Только было уже поздно.
Маша все еще ждала ответа на свой вопрос.
— Извини, — сказал Леонид. — Этого я тоже сказать не могу.
— Ну почему?! Почему столько тайн? Я что, недостойна? Почему вы не хотите поговорить со мной? Если у вас проблемы какие-то или еще что-то — мы ведь можем попробовать решить их вместе!
Маша никак не могла понять, что «нет» Леонида значит «нет». Без вариантов. А ведь, работая у него секретаршей, должна была бы знать: если он что-то говорит, то так и будет. Девушка, наверное, думает, что у него на самом деле есть жена. Или что он серьезно болен. Или что он, например, скрывается от мафии. Или вообще является секретным агентом — хотя, если верить фильмам, кому-кому, а уж им точно можно крутить романы направо и налево.
Если бы все было так просто.
Судя по следующему вопросу, Маша угадала его мысли:
— Леонид Павлович, кто вы?
— Что-то не понял я твоего вопроса, Машенька. В каком смысле? Ты же знаешь, я директор колледжа…
— Извините, конечно, — перебила девушка, — но это же только часть правды? Так ведь?
— Почему? — Леонид вполне натурально изобразил удивление. Еще одна вещь, которой учишься, когда тебе много сотен лет, — притворство. — У меня есть деньги. Мне хотелось вложить их в проект, который будет приносить обществу пользу. Вот я и решил создать колледж, колледж необычный, чтобы необычные люди учили там необычных детей.
— И чтобы в нем был необычный директор? — попыталась улыбнуться девушка.
— Что-то в этом роде. Я же не умею учить. Я администратор.
Было время, когда он пытался учить. Ничего не вышло. Правда, он быстро понял, что рыцарей Монсальвата лучше начинать воспитывать в детстве. Можно успеть научить детей быть честнее и добрее, понять, что мир вокруг — не единственный из возможных. Они способны поверить в то, что жить по-другому — вполне реально.
И у них тоже есть чему научиться.
Но у детей есть родители. Многие из них неустанно трудятся только лишь для того, чтобы сделать из своего ребенка собственную копию. Они считают свой взгляд на мир единственно верным и не дают детям ни малейшего шанса свернуть в сторону с предуготовленной им дороги. Вырваться из проложенной колеи. Шаг влево, шаг вправо — уже попытка побега.
Они уверены, что поступают правильно, и это самое страшное.
Об одной истории Леонид не мог вспоминать без стыда. Дело было в городке под названием Гаммельн, когда он, дурак эдакий, решил попробовать просто оторвать детей от родителей. К счастью, из этого ничего не вышло.
Потом он долго ждал. Смотрел, как меняется мир. Иногда вмешивался — когда не оставалось другого выбора. Колокол Монсальвата больше не звонил у него в голове, но и без колокола было видно, как много зла вокруг. Однако Леонид, понимая, что ему не победить в одиночку, терпеливо продолжал ждать. И дождался.
У него были деньги, а это позволяет решить многие проблемы. Он собрал вокруг себя тех, кто жаждал учить. Тех, кто действительно умел это делать. Тех, с кем детям было интересно. Тех, кому было интересно с детьми. Дальнейшее напоминало танец на краю пропасти, потому что детям нередко было настолько интересно в колледже, что они забывали о родителях. Особенно тогда, когда родители, на словах желавшие собственному чаду всевозможных благ, мигом пугались и превращались в разгневанных куриц, стоило ребенку молвить им хотя бы слово поперек. Они хотели, чтобы их дети имели собственное мнение — и зверели на глазах, стоило им столкнуться с несогласием со стороны ребенка. Они на словах мечтали, чтобы их дитятко было не таким, как все, — и тут же паниковали, когда замечали, что их сын или дочь на самом деле отличаются от сверстников.
Дело учителей было — учить. Леонид стоял стеной, чтобы прикрыть их, дать им возможность делать свое дело. Меньше всего на свете он теперь хотел, чтобы дети забыли о родителях. Может быть, им действительно стоило пройти через разрыв с матерями и отцами — чтобы, став взрослее, мудрее, опытнее, пожалеть их, понять и снова к ним вернуться. Только как это объяснить самим родителям?
И тогда начались те самые жалобы, о которых говорил инспектор.
— Вы не хотите мне все рассказать, — печально сказала Маша. — Жаль. Извините еще раз, Леонид Павлович. Я больше вас не потревожу. Простите. Ради бога. Нет так нет. Я пойду, ладно?
— Конечно, Маша. Тебя проводить?
— Нет, спасибо.
Она встала и быстро вышла из комнаты, оставив Леонида одного.
То, что Леониду нельзя было раскрывать свое происхождение, — тоже неправда. На самом деле он поступил именно так, как советовал ему вчера Люцифер. Рассказал Эльзе все как есть. Рассказал и посмотрел ей в глаза.
То, что он прочитал там, стало концом их брака.
Она не хотела стареть с каждым годом и при этом видеть, как ее муж остается молодым. И уйти с ним не могла. Не вышло бы из нее рыцаря Монсальвата.
Тогда ушел он.

В этот раз у ворот Эдема царила зима. Леонид уже привык к тому, что погода здесь меняется, как ей вздумается. По ту сторону решетки — лето, а по эту всякий раз свое, произвольный танец зимы, весны, лета и осени.
Хотя противники еще не явились, кто-то уже утоптал площадку, на которой ему придется биться. К этому последний рыцарь Монсальвата тоже привык. В конце концов, он о многом, что происходит в мире, не может сказать, почему получается так, а не иначе. Так что какая разница, зима здесь сегодня или весна? И совершенно неважно, кто готовит площадку для боя. Важен только сам бой.
Он снял пальто, оставшись в удобных джинсах и свитере. В рукава пальто аккуратно сунул шапку и шарф. Протянул руку — в ней тут же возник Нагуаль. Леонид пару раз рассек клинком морозный воздух, а затем усилием мысли убрал меч и принялся ждать.
Леонид всегда приходил на место поединка один. Рыцарей Агарты всегда было несколько. Может быть, они тем самым напоминали ему, что он — последний. Некому даже составить ему компанию.
В любом случае это его не очень-то волновало.
Люцифер никогда не участвовал в бою. Леонид как-то раз бросил ему вызов. Вызов был отклонен с холодной вежливостью. Первый рыцарь Агарты выставлял вместо себя других бойцов. Бывало так, что победа давалась Леониду легко. Случалось, что за победу приходилось бороться.
В этот раз рыцарей Агарты было четверо. Впереди, как обычно, шел Люцифер. По случаю зимы он надел дубленку и смушковую шапку. Двое мужчин в одинаковых черных кожаных куртках держались чуть позади и были до такой степени похожи на телохранителей, что Леонид не удержался от улыбки. От кого беречь Люцифера вблизи ворот Эдема? Четвертого он пока что рассмотреть не мог — тот шел последним, держась в тени, натянув простую черную шапочку до самых бровей.
— Мои приветствия, последний рыцарь Монсальвата, — голос Люцифера был холоден под стать погоде.
Леонид просто кивнул. Он не любил долгих церемоний.
Поединок между бойцами Монсальвата и Агарты был древнейшей традицией, которая была древней уже во времена молодости Леонида. Любой воин замка Спасения мог бросить вызов любому из рыцарей Подземной страны. И наоборот. На кон ставилась проблема, решение которой зависело от исхода поединка.
Раньше от поединка всегда можно было отказаться. Даже когда скрещивались клинки, даже когда один из мечей уже успел попробовать крови, можно было прекратить бой. В мире все оставалось как прежде, ничего не менялось. Вызвавший и тот, кто ответил на вызов, возвращались обратно, чтобы, быть может, сойтись в бою когда-нибудь в другой раз.
Когда Леонид обратился к Господу и попросил его сделать так, чтобы в его голове не звучал больше колокол, звонивший по всем горестям мира, в качестве цены за свою молитву он согласился на то, что никогда не сможет отказаться от боя.
Именно поэтому он старался бросать вызов Агарте лишь тогда, когда считал, что иного выхода нет. Как это было, например, 25 октября 1962 года, когда он не видел другого способа остановить надвигающуюся ядерную войну.
Первое время рыцари Агарты пытались взять Леонида измором, посылая ему вызов за вызовом. Но не зря его учителями были лучшие мастера меча, а его клинок был настоящим чудом. Вскоре Люцифер понял, что Леонид вывел из строя столько темных бойцов, что он рискует надолго остаться в Подземной стране в одиночестве, уподобившись своему противнику.
После этого постоянные вызовы на бой прекратились. Люцифер теперь просто терпеливо ждал, когда Леонид ошибется.
Люцифер умел ждать.
Но Леонид старался сделать все, чтобы его ожидание длилось вечно.
— Ты готов? — спросил Люцифер.
Леонид не ответил, просто вызвал свой меч. Нагуаль стал продолжением его руки, практически невесомый, но все же невероятно прочный и острый.
Рыцарь Агарты шагнул к нему. Сбросил на снег куртку. Стянул с головы шапку и отправил туда же. Черные кудри свободно рассыпались по плечам. В руке рыцаря появился черный клинок, по которому бесшумно пробегали алые сполохи.
— Почему? — спросил Леонид.
— Потому что ты меня обидел, — просто сказала Маша. Здесь она легко и непринужденно перешла на «ты». — Ты за сотни лет должен был узнать, что от любви до ненависти — один шаг.
Она была одета в серебристый комбинезон. Она была гибкой и ловкой. Она держала меч так, что Леонид сразу понял: перед ним достойный противник.
— Я же говорил тебе, — напомнил Люцифер. — Я же тебя предупреждал.
Маша сделала еще шаг, сокращая дистанцию. Леонид даже не поднял меча.
— Бейся, — выдохнула она и ударила, резко, сильно, без каких-либо изысков.
Нагуаль сам дернул руку Леонида. Мечи лязгнули, встретившись. Можно было ударить в ответ, но Леонид предпочел уйти назад.
— Ты не сможешь делать так бесконечно, — безжалостно сказала Маша.
Она была прекрасна.
Леонид смотрел на девушку, понимая, что не может и не хочет драться с ней. Ловушка Люцифера действительно была неплоха.
В этом бою никто не умирал по-настоящему. Даже если здесь, неподалеку от ворот Эдема, проливалась кровь, отлетала отсеченная голова или меч пронзал сердце, проигравший на самом деле оставался жив. Только вот дальнейшей его жизни вряд ли можно было позавидовать. Она попросту не складывалась. Даже самый выдающийся человек, выйдя на поединок и проиграв его, постепенно становился посредственностью. Одним из многих.
Леонида, если бы он проиграл, ждало бы то же самое. Проиграй он — и нет больше никакого бессмертного рыцаря Монсальвата. Конечно, все оставшиеся годы он продолжал бы помнить о том, кем был раньше. Но ему навеки был бы заказан путь в Монсальват, и он никогда уже не увидел бы лето сквозь решетчатые ворота Эдема.
Леонид мог выиграть. За его плечами не только тренировки у отменных бойцов, имена которых давно уже забыты, но и многие сотни лет опыта. Но…
Победи он здесь чернокудрую богиню, секретаршу, вдруг обернувшуюся разъяренной фурией, оскорбленную женщину, мечтающую о мести — и на его глазах она будет медленно угасать.
Удачный удар меча — и одним хорошим человеком в мире меньше.
Удачный удар меча — и одним ничтожеством в мире больше.
Удачный удар меча — и колледж спасен, хотя бы на время, и нет больше сотен лет, растраченных впустую, есть надежда на будущее. На то, что в Монсальвате вновь зазвучат голоса и многие десятки новых рыцарей разделят между собой бесконечный звон колокола. И, может быть, однажды придет тот день, когда неумолчный гул стихнет. Пусть всего на миг.
Главное — начать.
— Защищаясь, не добьешься победы, — сказала Маша, быстро сокращая дистанцию.
— Чего ты хочешь? — спросил Леонид.
— Определенности. Победи меня — и я сама о тебе забуду. Неплохой способ избавиться от обузы, как ты думаешь?
Она ударила, не в полную силу, так просто, чтобы напомнить: у них в руках оружие, они сюда не поговорить пришли. Леонид отразил удар, снова сделал шаг назад.
— А если я тебя одолею — тоже неплохо. Ты станешь смертным. А у меня появится шанс. Ты ведь расстался с той женщиной — как ее звали, кстати, я забыла…
— Эльза, — автоматически ответил он.
— Ты расстался с Эльзой, потому что был бессмертен, а она была смертной. Но если мы с тобой будем на равных — может быть, что-то из этого выйдет?
— Машенька… — он сам не знал, что хотел сказать, обращаясь к ней.
Она прервала его:
— Хватит, рыцарь. Ты пришел сюда драться? Так дерись.
Они сошлись, молниеносными ударами прощупывая оборону противника. Их гротескно увеличенные, изломанные тени метались по снегу, повторяя в мельчайших подробностях танец двух бойцов.
Она не просто прекрасна, подумал Леонид, резко разрывая дистанцию. Она отличный боец. Не знаю, кто там в Агарте тренирует рыцарей — хоть сам Люцифер, — но он знает свое дело.
Маша опять сократила дистанцию, напала, нанося быстрые, сильные удары то справа, то слева, меняя темп, чередуя рубящие удары с колющими. Леонид пока что защищался. Он знал, что может победить. Но ему не нравилась цена.
Они снова разошлись.
— А еще, — сказала Маша, — знаешь, за что я тебя ненавижу?
Она раскраснелась и стала еще очаровательнее. Дыхание оставалось ровным, хотя после такого обмена ударами с Леонидом многие соперники начинали тяжело дышать.
— Скажи.
— Потому что ты все стараешься сделать один. Последний рыцарь Монсальвата, — издевательски протянула она. — Ты защищаешь людей, сражаешься за них, мчишься на помощь, но сам-то им не доверяешь. Тебе трудно было все рассказать мне? Трудно, да?
Шаг. Быстрый удар. Клинок пляшет где-то у глаз, затем неожиданно обрушивается сбоку.
Уход назад.
Защита. Лязг встретившихся мечей.
— Ты, боец добра, защитник справедливости, воин света, боишься рассказать кому-нибудь о своей ноше? Презираешь? Брезгуешь? Или просто не хочешь, чтобы над тобой смеялись?
Еще одна атака, довольно хитрая — Леонид знает толк в таких вещах. Отразить ее было трудно, но он справился. Маша на мгновение открылась, и рыцарь Монсальвата мог бы ответить, попытаться ее достать, зацепить хотя бы кончиком клинка.
Но не стал.
— Ты дурак, наверное, — безжалостно продолжала чернокудрая богиня. — Что молчишь? Дурак, да? Даже в этом признаться не можешь? Да что стесняться-то, скажи просто — да. Да, дурак. Здесь-то тебе кого стыдиться?
Она нанесла несколько ударов, на первый взгляд — совершенно хаотичных, но Леонид почувствовал, что они складываются в какой-то смутный узор.
Точно.
Маша ударила резко и неожиданно, из неудобной позиции — зато и Леониду трудно было защищаться. Он чудом увернулся. Черный клинок рассек свитер на левом плече, едва не задев тело.
Хороша. Самый опасный противник за много лет.
— В следующий раз я тебя достану, — пообещала Маша.
— Это вряд ли, — откликнулся Леонид, ожидая новой атаки.
— Ты ведь даже от собственного имени отказался. Не только от других прячешься? От себя — тоже?
Это был сильный удар. Сильнее, пожалуй, удара мечом. Обычно Леонид сам себе объяснял решение сменить имя тем, что не стоит сильно отличаться от жителей страны, в которой живешь. Но и Маша в чем-то была права — в его прошлом было много такого, о чем он не хотел бы лишний раз вспоминать. Сменив имя, было легче забыть то, что стоило забыть.
Я напомню тебе твое имя, Лоэнгрин.
Краем глаза Леонид увидел довольное лицо Люцифера. Торжествуешь, скотина? Нравится тебе, когда ты выигрываешь при любых раскладах? Только сегодня ты опять проиграешь.
Леонид, не отвечая на Машины слова, наконец атаковал. Девушка легко отразила его первый, еще только пробный натиск. Похоже, ей все это нравилось. Она упивалась боем, вдохновенно отражая удары и выпады Леонида и нанося собственные.
Только лязг клинков.
Только скрип снега под ногами.
Прямой выпад в плечо. Уйти, косо закрыться от неминуемого рубящего сверху. Когда клинок Маши чуть скользнет вниз по подставленному Нагуалю — рубануть под мышку… Не вышло? Придумаем что-нибудь еще.
Люцифер и впрямь рано торжествовал. Того, кто сможет победить Леонида, им стоило готовить гораздо дольше. Сотни лет. Взять ту же Машу и веками натаскивать ее в Агарте. Да только за это время ненависть в девушке и перегореть может. Так что пришлось Люциферу, как говорится, ковать железо, пока горячо.
И снова не вышло. Леонид скользнул под направленным ему в шею мечом, ударил сам, снова выпрямился, отразил еще один удар, рывком ушел назад. Замер в защитной стойке, пристально глядя, как на бедре Маши расплывается пятно крови.
Она ахнула.
— Значит, ты меня, — спокойно сказала Маша. — Ну что ж. Обидно, если честно, до жути. Я столько времени на эти тренировки убила — не поверишь. С работы — и на тренировку. Меч в руки — и вперед. Работать и работать. — Она попыталась улыбнуться.
— Не ной! — отрывисто бросил Люцифер. — Ты еще жива. Значит, есть шанс. Вперед!
— Какой шанс? — огрызнулась Маша. — Если я с ним здоровая не справилась, то раненной мне и вовсе ничего не светит! — Она бросила меч в снег. — Иди сюда, — сказала она Леониду. — Закончи это. Ну, хоть одну мою просьбу исполни! Пожалуйста. Трудно, что ли? Сам же знаешь, что я не умру. Иди и бей.
Леонид пошел к ней. Каждый шаг давался с трудом. Он уже понял, что будет делать.
Люцифер улыбался. Леониду больше всего на свете хотелось сейчас пройти мимо Маши и врезать от души Нагуалем по этой улыбающейся физиономии. Но он не стал. Подошел к девушке. Чернокудрая богиня смотрела на него, и в ее глазах он увидел страх. Вроде знала ведь, что удар меча — это не смерть. Но и то, что ее ждало, тоже пугало.
Леонид воткнул меч в снег, там, где белизну снега перечеркивала черная полоса брошенного Машей клинка.
— Ты что делаешь? — спросила девушка.
— Ты уйдешь со мной в Монсальват? — вопросом на вопрос ответил он.
— Что?
— Отвечай! — потребовал Леонид. — Ты хотела быть со мной, ты говорила о том, что тебе нужен шанс. Считай, что ты меня убедила. Мы можем попробовать. На равных. Но имей в виду: в придачу ко мне и к бессмертию ты получишь немало обременительных обязанностей. Поверь мне, ты просто не знаешь, что это такое — всю жизнь слышать колокол Монсальвата.
На лице Маши теперь ясно читалась радость. На самом деле просто довольная девчонка, подумал Леонид. Зачем мечом взялась махать? Сидела бы и дальше на своем рабочем месте, радовалась бы жизни.
Ну да. И никогда не увидела бы Эдем. Пусть даже сквозь решетку ворот.
— Это не по правилам! — взвился Люцифер.
— Да, не по правилам, — буркнул кто-то из сопровождавших его.
— Не по правилам, — подтвердил Леонид. — Не по старым правилам. Мы установим новые. — Он встал на колени. Снизу вверх посмотрел на Машу. — Больно?
— Что? — не поняла она. — А, ты про рану? Да, болит.
— Ты сядь, не стой. Садись вон на свою куртку. Рану зажми рукой. Здесь этого вполне хватит.
— А ты? Ты что собираешься делать.
— Узнаешь. Ну что, ты согласна?
— Да, — выдохнула Маша, осторожно усаживаясь на брошенную в снег куртку и, как сказал ей Леонид, кладя ладонь на рану. — Согласна.
— Вот и хорошо, — пробормотал Леонид и начал молиться.
Он знал, что его молитва будет услышана. Иначе и быть не могло. Он знал, что, когда Господь выполнит его просьбу, колокол Монсальвата вновь начнет преследовать его. Он знал также, что стоит Маше войти в замок и коснуться колокола — он начнет звучать и для нее. Он помнил, что когда-то колокол Монсальвата чуть не свел его с ума.
Оставалось лишь надеяться, что вдвоем жить с этим будет хотя бы чуточку проще.
Ведь если от любви до ненависти всего один шаг, то и от ненависти до любви — ровно столько же.

Они сидели за столиком в небольшом кафе. Пили кофе: Леонид — черный, Маша — со сливками.
— Лоэнгрин, — сказала Машенька.
— Что?
— Ничего. Просто учусь произносить твое имя. Оно такое необычное. Лоэнгрин… Лоэнгрин… Кстати, а какой он, Монсальват?
— Красивый, — улыбнулся Лоэнгрин. — Очень красивый. Сама увидишь.
— Надеюсь, — она улыбнулась в ответ. — Просто… Я с трудом представляю себя в роли рыцаря добра.
— А в роли рыцаря зла? — ехидно поинтересовался Лоэнгрин.
Девушка смутилась.
— Не напоминай.
— Ладно, не буду. И вообще, добро — зло, свет — тьма, хаос — порядок, — все это как-то затасканно звучит. Сами слова какие-то мертвые, выцвели и поблекли.
— А как тогда лучше говорить? — Машенька с интересом посмотрела на Лоэнгрина.
В чашках остывал забытый кофе.
— Мне всегда казалось, что есть действительно две силы, которые управляют нашим миром. Одна из них — это искушение.
— Понятно, — кивнула Машенька. — А другая?
— Другая сила — это надежда. Вера в будущее. Знание того, что в конечном счете все будет хорошо.
— Ты уверен? — осторожно спросила она. — Точно все будет хорошо? А как же колледж? Ведь поединок не состоялся. В понедельник явится этот зануда со своей, — Маша передразнила инспектора, — проверочкой. А если колледж закроют…
— Могут и закрыть, — подумав, сказал Лоэнгрин. — Но могут и не закрыть. Давай надеяться на лучшее. В конце концов, люди-то никуда не денутся. Закроют колледж — откроем новый. Начнем сначала. Главное, что теперь нас двое.

Они шли вдвоем по улице, держась за руки, и прохожие, видя их, радостно улыбались.
В его голове вновь звенел колокол Монсальвата, напоминая о том, что мир остался прежним. Что надежда еще есть, но сможет восторжествовать лишь в будущем. Что бой еще не закончен.
Но Лоэнгрин, несмотря ни на что, был счастлив.
Он больше не был последним.

Юрий Погуляй
Губители сфер

Игнат хмур, угрюм и похож на осеннее небо. Темные круги туч царят у него под глазами, и уголки рта печально тянутся к земле. Лицо моего водителя совсем не располагает к душевной беседе.
Я тоже молчу. Смотрю на собирающиеся над вечерним городом тяжелые облака и на ритмичную работу автомобильных дворников. Квартал все ближе. Отсюда уже виден частокол его многоэтажек.
Игнат закуривает, жует сигарету обветренными губами, пускает уголком рта струйку вонючего дыма, и я открываю окно.
Вместе со свежим воздухом внутрь врывается шум мокрых колес. Игнат включает радио.
«Новые приключения Инны Светозарной! Теперь и на мобильных сферах! Почувствуй себя героиней нового бестселлера…» — бодро оглушает меня реклама.
Скрип… Скрип… Скрип…
Я отстраненно слежу за дворниками и мысленно собираюсь.
У нужного дома Игнат достает свою «сферу» и, не глядя на меня, расправляет провода, аккуратно раскладывает все эти проклятые датчики и чертовы разъемы, а затем методично, как ведущий чайной церемонии, создает единую конструкцию. Его работа закончена, время обратиться к досугу. Сейчас моя партия.
Когда я исчезаю в недрах фургона, он захлопывает за мной дверь, запирает ее и, покашливая, идет в кабину. Я знаю, что он сделает после того, как сядет на теплое сиденье.
Щелчок блокировки дверей. Два датчика на липучках к затылку. Один на лоб, три штекера в сферу. Один в прикуриватель. Кнопка «Пуск». Выбор режима. Отключение. Прощай, вселенная.
У меня все сложнее. Я забираюсь в прогретый саркофаг, который подключен к источнику питания более мощному, чем мобильный вариант «сферы». Соответственно должности, как говорится.
В табеле я прохожу как «эксперт по безопасности», ну а дальше добавьте как вам удобнее: можно обывательское «сфер», можно бюрократическое «индивидуальных объектно-ориентированных конструктов». На зарплате эти названия не отражаются.
Кстати, был я в мире Игната. Он вечно пропадает где-то на залитых солнцем островах. У него своя хижина из тростника на золотистом пляже. У него никогда не бывает штормов, цунами, ураганов и дикарей-каннибалов. Он счастливый обладатель конструкта номер шесть от «Самсунга». Демонстрационная, но все равно хакнутая версия.
Океан, вечное лето и пестрые джунгли, лишенные мириад ползающих, скачущих и частенько смертельно опасных гадин.
Наверное, это хорошо.
Ввожу в консоль параметры, подключаю усилитель. Разъем трещит, плюется искрами, и я в сто первый раз обещаю себе проверить его на досуге.
Ложусь в саркофаг. Перевожу консоль поближе к груди. В темноте слышно, как мягко шуршат кнопки пульта, как гудит внизу генератор. Перед «вводом» на миг замираю и рефлекторно сглатываю.
Ну, понеслась.
От перехода у меня опять закружилась голова, словно я оказался во взлетающем самолете. А спустя пару секунд мое сознание прорвалось сквозь крышу фургона и повисло над машиной. Многоэтажки превратились в вытянутые к небу пчелиные соты, заполненные туманными пузырями конструктов. Десятки, сотни, тысячи потребителей «сфер», запертые благами цивилизации в тесные когда-то квартиры. Но такие неудобства остались в прошлом. Теперь у каждого по простору. Своему, личному. И пусть весь мир подождет.
Ладно, пора работать. Так, вдох, глаза закрыть. Понеслась, родимая! Что приготовил нам на сегодня первый мир? Это очень значимый шаг в начале смены. Если хорошая вселенная, то обход будет удачным. Ну и наоборот.
Шаг.
Меня тут же оглушила душная смесь секса, наркотиков и алкогольных паров. Ядреный самопал обывательского, измученного обществом мозга. К горлу подкатила тошнота омерзения. Нет, здесь губителей искать бессмысленно. Они хоть и ублюдки, но эстеты. В такую помойку никто со стороны по доброй воле не зайдет. Кто это, кстати? Лена Сыромятникова? Ох, девочка, не к добру твои фантазии!
Вообще я люблю свою работу. Но эти миры… Их столько! Они для меня как конфетти на ковре. Тысячи пестрых и бесполезных обрывков. И в каждом я, великий я, не ценнее километрового столбика на трассе. Это, знаете ли, досадно, быть элементом ландшафта. Но таковы особенности профессии. Для пользователя я скрипт. Один из тысячи ботов, записанных в конструкт. И дабы не нервировать клиента, я никак не должен проявлять свое присутствие. Так что я многолик.
Да-да, я вот тот солдатик в третьей фаланге, в шестом ряду, семнадцатый. Ну, тот, с копьем. Все с копьями? Ой, ладно. Или нет, вот, видите того нечесаного бонда на пороге придорожной таверны? Почувствовали уважительный взгляд? Это тоже я. Так что можете забросить себе за спину два непременно двуручных меча. Как и полагается Конану Корнейчуку из Иванова.
А теперь я молоденький рыцарь, выезжающий на арену с платком леди Ивоны, древней соперницы Эстер Андреевой, скромной швеи с «Большевички». Моя задача — красиво пасть от руки ее, Эстеровского, любимчика. Сэра «Userfavoritename». Это ее мир. Ее конструкт. Уникальный, отдаленный от прочих мир.
Вы все такие уникальные, честное слово. Но имя вам — легион. И понятное дело, что для кого-то существование подобных миров — это вызов. Именно поэтому я, вместо похода в бар, лежу в саркофаге и рыскаю по кварталу в поисках губителей.
Следующий конструкт — это помпезная готика в викторианском стиле. Бордовые напитки в высоких бокалах. Черно-белая мешанина фраков и бледных, но лощеных лиц, среди холодных колоннад и высоких потолков. Изящные дамы с красными губами и мертвецкими лицами. И она — Олеана Пичугина. По-моему, какой-то тестер из подвальной конторки. Но здесь она невинная красавица на балу вампиров. Специально приглашенная, тщательно охраняемая влюбленным в нее красавцем-вурдалаком. Типовой конструкт от «Myeyr Inc.».
Как-то раз мне довелось видеть такую вселенную после посещения губителя. Романтичная сказка обернулась кошмаром. Губитель стал затянутым в модный фрак кавалером и превратил царство невинного флирта и томительного «ожидания большего» в звериное изнасилование. А после совсем неэтично перегрыз глотку бедной девочке. Не было романтичных и нежных укусов, как в сказке про Бэллу.
Очень некрасивая вышла история.
Губители переворачивают все с ног на голову, а потом еще и сжигают «сферу», оставляя владельца один на один с реальным миром. Перед лицом недешевой экспресс-психотерапии для пострадавших от такого вандализма и покупкой нового конструкта — многие задумываются над тем, стоит ли оно таких затрат. Так что некоторые губители считают себя не менее чем спасителями человечества.
Чужаков в мечтах Пичугиной я не нашел. Даже жалко стало. Некоторые миры, например такие, вызывают во мне личную неприязнь. И несмотря на то, что все почитатели «сфер» — это махровые эскаписты (боже правый, зачем думать о мелочах, когда есть абонентская плата за месяц вперед, пара клавиш, кнопка «ввод», и ты уже звездный барон с собственной империей на краю галактики?) — кое-кто из них достоин уважения, а кого-то нужно усыпить или стерилизовать.
Миры поскакали передо мною как в калейдоскопе. От смены декораций пересохло во рту, а справа, в виске, толчками пробудилась тупая боль. Так, собраться с силами и не стонать. Не жаловаться. Работать! Потом, после обхода, можно будет добраться до полумертвого кабачка «Три таракана» и пропустить там пару кружек пива с теми, кому «сфера» не по карману или кто не принимает такой вид досуга. Ну, или такие же меньшинства, как я. Исключения в статистике.
Ведь как бывает. Читаешь в инструкции: «При испытаниях лекарства у каждого тысячного обнаружены побочные эффекты: кровавый понос и смерть от чумки». И думаешь: «Какая ерунда! Мизерный шанс! Цифры на моей стороне!»
Но в моем случае цифры стали перебежчиком в стан противника. Выяснилось, что в двух случаях из тысячи волны мозга не синхронизируются с ядром «сферы», и потому попытка загрузить собственный конструкт вызвала бы только приступ головной боли.
Так я оказался одним из этих двух в тысяче. И теперь мне никогда не стать стержнем вселенной, но зато я могу беспрепятственно проникать в чужие миры и внедряться в программы ботов. И на моей работе, в охотничьем отделе «АРТ Индастриалс», такие умения ценят очень высоко. Ведь экспертом по поиску губителей может стать только тот, кто обладает их способностями.
Поначалу, конечно, было сложно примириться со своей избранностью. Я ведь тоже человек, и мне тоже хотелось иметь собственный мирок. Создал бы себе заснеженную тайгу с домиком у реки и по вечерам, после работы, просто смотрел бы в замерзшее окно на оленей и пил горячий чай. Простенько и со вкусом, да? Но не случилось. Генетика.
Но я уже и не расстраиваюсь. Человек ко многому привыкает. Особенно за такие деньги.
Так, поехали дальше. Пьянка. Пропуск. Еще чей-то неинтересный конструкт. Пропуск. Какая-то сталкерщина. Пропуск. Пропуск. Пропуск.
Стоп.
Информационное поле следующего мира оказалось изъедено червоточинами входов. Я остановился рядом и оглядел место происшествия. Теперь спешить не надо, теперь нужно быть аккуратным.
Потому что червоточина — это след нештатного проникновения. Знак, что здесь побывал губитель, и несложно догадаться, что раз оболочка мира напоминает кусок сыра маасдам, то не следует лезть сюда в одиночку.
Если только у тебя в табеле не написано «эксперт». Зеленого салагу губители способны напугать. Но я-то профессионал.
Прорвав границу «сферы», я ступил на каменную мостовую сказочного городка, и в следующий миг вокруг меня вспыхнул прозрачный куб, блокирующий возможность выхода из конструкта. Недавняя разработка нашего отдела. Ноу-хау охотников за губителями. Блокировка снимается только снаружи.
В душу проник страх. Вляпался, как пить дать — вляпался по полной, профессионал хренов!
— Я Николай Быков, сотрудник «АРТ Индастриалс». Эксперт по внедрению и оптимизации конструктов, — произнес я в надежде, что наткнулся на коллегу и недоразумение исчерпает себя в течение нескольких секунд. — Провожу инспекцию…
Тишина. Улица никак не отреагировала на мое появление. Настороженно глядя на прогуливающихся мимо нарядных ботов, я осторожно прощупал грани куба. Бесполезная трата времени, конечно, но стоило попытаться, несмотря на то что эти ловушки надежны, как увесистый лом.
— Ау? Есть кто живой?
У меня есть данные о владельце этого мира. Киселев Константин. Инвалид по зрению. Производственная травма. Льготы на использование конструкта — есть. Тридцать два года, не женат, да и не будет никогда, скорее всего. Мог ли он поставить ловушку? Конечно же, не мог…
Стена напротив меня запузырилась и разорвалась, словно прогоревшая бумага. В проход тут же вошел рыжеволосый парень в шутовском наряде.
— Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца! — заявил он и озорно тряхнул головой, отчего зазвенели бубенчики на его шапке. — Кого же бог нам послал? А? Кого поймала волшебная клеть Гэндальфа, а?
— Я сотрудник «АРТ Инда…» — слова сами оборвались, едва я увидел, что губитель пришел не один. Повезло так повезло. Вот откуда столько червоточин… Странно, но я еще надеялся, что здесь окажется только один бандит. Наивно, да.
— Это ищейка, — угрюмо пояснил рыжему один из его товарищей. Седая борода до пояса, жуткий синий колпак на голове. — Уходить надо.
Если губители собираются в группу, то это уже не рядовые маньяки. Это, считай, организованные террористы. Сознательно портящие жизнь простым пользователям. Я слышал про истории, когда с бандами губителей сталкивались другие эксперты. И ни одна из них мне не понравилась. Остается надеяться, что эти просто залетные. Если мне посчастливилось оказаться в мире, где бандиты основали базу и место для встреч, моя песня спета.
Чертова ловушка! Не будь ее — спеленал бы всех троих в момент. И не пикнул бы никто. Кто слил информацию о последней разработке отдела, а? Неужели кто-то из наших?
— Уходить? И бросить все? — обиженно протянул рыжий. — Ты с ума сошел?
Я промолчал. Все-таки база. Черт. Так, сейчас мне лучше никого не злить. И так уже по уши в навозе.
— Его машина наверняка где-то неподалеку. Какой-нибудь фургон, чтобы его гроб перевозить. Типа твоего, Саш, — заговорил третий, серолицый и невзрачный мужчина в просторном балахоне.
— И? — хмуро посмотрел на меня седобородый.
— Что — и? Мы тут наследили так, что он нас вычислит рано или поздно. У нас в принципе нет выбора, — зло произнес Балахон.
— Но мы же ничего плохого не делаем! — неуверенно улыбнулся рыжий.
— У них свое мнение на этот счет, — фыркнул серолицый. — Караульте его. Я скоро буду.
Он исчез, и мне стало совсем не по себе. Судя по всему, он выгрузился из «сферы»…
— А куда он? — растерянно спросил шут. Улыбка с его лица исчезла.
Седовласый промолчал.
— Гэндальф? Ну, куда он?
— Отстань, Петюня, — отмахнулся тот и подошел ближе к ловушке. Глаза его смотрели грустно и очень нехорошо.
— Что вы собираетесь делать? — спросил я.
— Бороться, — тускло сообщил он.
Я удивленно моргнул.
— Гэндальф, вы что задумали? — шут занервничал. Видимо, тоже почувствовал во взгляде приятеля недобрые мысли.
— Он нас сдаст, если выберется. Он работает на них, Петюня. На пожирателей жизни.
— Ну, так давай сожжем его батискаф и свалим. Велико дело! Найдем другое место.
— Не вариант, — помотал головой Гэндальф-Саша. — Это почти уникальная «сфера». Хозяин — астроном в башне и не высовывается оттуда никогда. Звезды читает. Другие-то нет-нет да лазают по своему миру, детали меняют. Тебе хочется опять в подземельях прятаться, каждую минуту ждать, что хозяин тревогу поднимет?
— Ну, что ты предлагаешь?
— Уничтожить этого. Как идеологического врага.
— Чего? — опешил я.
— Ты работаешь на пожирателей жизни. На кукловодов. Запихали людей по сферам своим и жируют, — зло сказал Саша. — А ты, ищейка, следишь, чтобы их стадо послушно торчало в стойлах-конструктах и давало молоко.
— А ты сейчас разве не в «сфере» сидишь? — не выдержал я.
Седобородый с готовностью кивнул:
— В ней. Но я здесь сижу, чтобы людям жизнь подарить. Чтобы они не кактусами на подоконнике торчали, едва с работы придут, а жили. Любили. Общались. Петюня, ты же это хорошо понимаешь, да?
Шут грустно кивнул. Но меня это не убедило:
— Не вижу разницы!
— Еще бы ты ее видел, ищейка.
Появился третий, холодно глянул в мою сторону:
— Машину его засек. Скоро подъеду и разберусь. — После этих слов он сразу исчез.
Ах ты… У меня на голове зашевелились волосы. Что значит это «разберусь»? Проклятье! И Игнат в пляжной «сфере» торчит!
— Выпустите меня! — рявкнул я. Бросился вперед и наткнулся на край ловушки, которая хлестанула меня болевым импульсом по нервам. — Черт! Выпустите!
— Ага, запрыгала рыбешка на сковородке, — Саша довольно хрюкнул. — Почуял запах гари, да?
— Саша, — шуту явно было не до смеха, — ну вас на хрен, что за ерунда?! Я не подписывался на такое!
— Рано или поздно это бы случилось, Петюня. Рано или поздно пришлось бы тебе начать настоящую войну с ними, — Гэндальф остановился напротив меня. — Вот он, твой враг. Вот эта шавка, загоняющая примитивных людишек в миры простеньких фантазий. Где все должно быть попроще и попонятнее. Где они не пустое место. Но ведь в реальности они становятся еще более пустым местом, Петюня.
— Саша!
— Что, Петюня? Думаешь, наша миссия — никчемным мечтателям реальную жизнь показывать, и только? Она много шире, поверь мне. Мы на войне, Петюня! И мы должны в ней победить.
— Одно дело — придурков на землю возвращать, а другое дело — убивать людей, — неожиданно серьезно произнес шут. — Ты грань вообще понимаешь?
— На войне всегда есть потери, Петюня. Не разочаровывай меня. — Саша-Гэндальф не сводил с меня пристального взгляда, и я увидел, как его уголки губ возбужденно подергиваются.
— Так не пойдет, — сказал шут. — Давай поговорим, а? Только чтобы он не слышал.
Седобородый неохотно отвернулся от меня.
— Ну, давай поговорим.
Губители отошли на несколько метров, и у них начался нешуточный спор. Петюня атаковал, потрясал руками, нервно подпрыгивал на месте, а Гэндальф лишь коротко мотал головой. Я же, седея с каждой минутой, ждал, когда мое сознание померкнет. Ждал, когда их третий подельник доберется до машины, прикончит Игната, а затем и меня.
Беседа закончилась неожиданно. Гэндальф сказал Петюне что-то резкое и, развернувшись, зашагал ко мне. Полы его мантии развевались за ним, как призрачные крылья. А мимо все шли и шли улыбающиеся боты.
Шут растерянно посмотрел на меня, потом на товарища и плаксиво скривил губы. А затем поник головой и побрел следом за Гэндальфом.
— Что, ищейка, Борг не добрался до тебя еще? — сказал мне Саша, остановившись у ловушки. — Дышишь еще?
Сердце билось как безумное. Мне конец. Меня больше не будет.
И тут шут, нагнавший приятеля, выхватил из воздуха широкий меч и одним махом срубил колдуну голову.
Саша, очнувшийся в своем саркофаге, наверняка удивился не меньше меня.
— Беги, ищейка. Ты мне враг, но не так с тобой бороться надо.
Петюня отключил ловушку, и я тут же набросил на него свой куб. Шут оторопело и обиженно раскрыл рот, но у меня не было времени что-либо объяснять. Его третий товарищ вот-вот появится у моей машины.
Выход из «сферы». Вселенский пылесос в несколько мгновений засосал мое сознание в тело. Так, сколько у меня времени?
Больно ударившись грудью о консоль, я выкарабкался из саркофага и забарабанил в перегородку, отделяющую кабину от кузова:
— Игнат! Игнат!
Сквозь узкое окошко я видел, как водитель улыбается своему придуманному миру. Своим гребаным тропикам.
— Твою ж мать, Игнат! — заорал я.
Что делать? Вслушиваясь в мир за бортом фургона, я лихорадочно соображал. Решение пришло само.
В саркофаг. Консоль. Датчики. Ввод. Где тут твоя «сфера», Игнат?
Меня выбросило в воду метрах в ста от пляжа, на котором развалился загорающий водитель.
— Игнат! Выходи! Срочно выходи! Беда! — очень тяжело плыть и кричать одновременно, но у меня получилось.
Водитель спал. Господи, он забирается в конструкт, чтобы выспаться на пляже?! Чертов идиот. Проклятый чертов идиот!
— Игна-а-ат!
Несмотря на то что я нахожусь в виртуальном мире, мои руки и ноги гудят от борьбы с волнами, и потому я переворачиваюсь на спину.
— Игна-а-ат!
И тут я вижу в ярко-синем небе точку самолета. Черт. Это не он идиот. Это я идиот. Дотягиваюсь сознанием до облаков и вселяюсь в программу улыбающегося пилота.
Когда потерявший управление «Боинг» врезается в остров и размазывает виртуального Игната по песку, я выхожу из его схлопывающейся «сферы» и возвращаюсь в фургон. Маты вылетевшего из конструкта водителя для меня звучат ангельской песней.
— Игнат! — задыхаясь, ору ему. — Красный код! Красный код! Машина! Убийца!..
Слышу, как к нашему фургону подъезжает автомобиль, и мешком вываливаюсь из саркофага. Рассаживаю ладонь о какой-то мусор на полу и охаю от боли. Там, снаружи, раздается стук захлопнувшейся дверцы, и тут же в кабине бахает выстрел.
Замираю в ужасе. Все? Нет больше Игната?..
— Ото ж ведь, — вдруг басит водитель и выходит на улицу. Повторяет: — Ото ж…
Лязгает запор фургона, открываются двери.
— Эк ты вовремя меня… — озадаченно говорит Игнат. За его спиной виднеется автомобиль с включенными фарами и тело в пятне света на асфальте. — Но жестко. Самолетом. Ну ты даешь… Это губитель, что ли? С автоматом вылез, представь?!
Губитель… Точно.
— Покарауль, — приказываю ему и лезу обратно в саркофаг. Ладонь неприятно саднит, когда я опираюсь на борта.
Консоль. Датчики. Ввод.
Петюня сидит на мостовой за стеклянным кубом и плачет. Увидев меня, он всхлипывает и утирает нос рукавом. Но ничего не говорит. Боится. Рядом с ним ржут над чем-то сказочные стражники и снуют улыбающиеся горожане.
— Я бы отпустил тебя, — говорю ему, подходя. — Но у меня контракт.
— Я же тебя спас, — хнычет он. — Я же…
— А чего других-то не спасал? Но я обещаю, что твое содействие будет учтено при рассмотрении дела.
— Другие — они другие. Другие могут жить. Там. Не здесь, — тихо говорит он. — Они не понимают ничего, эти другие.
Вхожу в ловушку, кладу руку ему на плечо и считываю с образа шута все необходимые для задержания данные: идентификаторы «сферы», имя, фамилия пользователя, дата рождения, адрес, социальный статус, потоковое видео с онлайн-камеры его прибора.
— Я же тебя спас… — обреченно повторяет он.
Я изучаю видео и ошарашенно хлопаю глазами. Перед моим взором предстает больничная палата. Убогие часы над дверью, мутные разводы на плохо покрашенных стенах. В углу покосившийся старенький холодильник с наклеенным листом инвентаризации. На белой койке, в паутине проводов и капельниц, лежит обтянутый кожей скелет. У окна мигает огнями аппарат жизнеобеспечения, а рядом с кроватью сидит пожилая женщина с опустошенным лицом и читает книгу. Губы ее шевелятся, и я неожиданно для себя чувствую предательское щипание в носу.
Вот ты каков, Петюня. Вот что загнало тебя в конструкт… Террорист и маньяк. Хулиган и бунтарь. Калека и чей-то сын.
Губитель, спасший мне жизнь. Прикованный к кровати бедолага, вынужденный наблюдать за тем, как бездарно прожигают свою драгоценную жизнь те, кому повезло больше.
Я смотрю на Петюню и чувствую себя чудовищем.
А ведь обычно все предельно просто. Отчет в бригаду скорого реагирования, сопровождение группы захвата, высаженные двери, координация с бойцами, чтобы не спалить мозг преступнику, — и, собственно, само задержание.
Я представляю себе, как десяток затянутых в униформу лбов бегут по больничному коридору, врываются в эту палату, отталкивают в сторону женщину с книгой и ждут моего сигнала, чтобы схватить губителя.
Мне становится невыносимо тошно. Да еще это мерзкое свербение в носу, будто я смотрю финал какой-то слезливой драмы и все заканчивается так, как надо, как положено, но совсем не хорошо, не так, как мне хотелось бы.
Я встаю, выхожу из ловушки и отключаю ее. Вижу, как недоверчиво, но с надеждой смотрит на меня Петюня, и, ни слова не говоря, покидаю «сферу».
— Ты уже? — спрашивает меня Игнат. Я выбираюсь из недр саркофага, уверенный, что завтра же возьму отпуск. — Взял кого?
Я молчу, чувствуя где-то в глубине души постыдный укол сожаления. Вдруг кто-нибудь узнает, что сегодня эксперт «АРТ Индастриалс» отпустил опасного преступника? Тут одним нагоняем не обойдешься. Проблем будет выше крыши.
Но я не мог поступить иначе. Я бы никогда себе этого не простил.
— Быков? — окликает меня Игнат.
Я поднимаю на него вопросительный взгляд.
— Взял кого-то, говорю? Бригаду вызывать? — теряет терпение водитель. Позади него в свете фар по-прежнему лежит труп Борга.
Тоже ведь губитель.
Я смотрю на доброго Игната. Крепкий, здоровый, неглупый человек, который предпочитает сжигать свою жизнь под собственный виртуальный храп. Первостепенная цель для губителя.
Законопослушный гражданин.
— Нет, — говорю ему я. — Ушел, мерзавец.
Иногда я плохо выполняю свою работу. Иногда я сомневаюсь, ту ли сторону выбрал.

Сергей Булыга
Эй, перевозчик!

Это мне так обычно кричат. Хотя какой я перевозчик? Это мой дед был перевозчиком, и прадед, и так далее. А уже когда моему отцу пришла пора заниматься перевозом, наша река начала быстро мелеть, да и течение в ней становилось все медленней, вода стала грязная, густая, с илом — и заболотилась наша река, не стало никакой возможности плавать по ней на лодке. Тогда мой отец вытащил лодку на берег, она и сейчас там лежит, догнивает, и сбил добрый, крепкий плот. На этом плоту он, может, еще лет десять перевозил всех желающих через реку. А после и плот застрял на мелководье, засосала его болотная грязь, и, если кому интересно, я могу показать то место, там еще видны торчащие из-под болотной ряски торцы бревен. Это все, что осталось от того плота. И с тех пор мой отец начал уже не перевозить всех желающих, а переносить их на своих плечах. Отец мой был крепкий, плечистый мужчина, он, если ему хорошо платили, мог перенести зараз двух седоков средней тяжести. Ну да и я, как вы сами видите, тоже не сказать чтобы уродился хилым. Я тоже могу перенести двоих, если мне платят двойную цену, то есть шестьдесят монет. А так я обычно беру тридцать.
Нет, брал до недавнего времени. А теперь все изменилось!
А случилось это вот как, и совсем недавно — на прошлой неделе, в среду. Солнце тогда уже было высоко, и я копался у себя в огороде. Потому что, знаете, перевоз перевозом, а своя земля всего надежней, это всегда верный кусок хлеба. И вот я работал в огороде, как вдруг услышал, что кто-то идет. Но я не стал поднимать головы, такой у меня обычай. Они мне что, нужны, что ли? Нет, это я им нужен. И я продолжал копаться на грядке. Потом шаги совсем приблизились, и я услышал голос:
— Эй, перевозчик!
Я воткнул лопату в землю и обернулся. Возле забора стоял человек, одетый хоть и небогато, но сразу понятно, что по-городскому, и вид у него был важный, городской. И сабля у него была, и пистолет за поясом. Э, сразу подумал я, да это важная птица! Но виду не подал, конечно, а спросил самым обычным голосом:
— Чего тебе надо, ваша милость?
— Перевези меня на ту сторону! — сердитым голосом сказал этот пан. — И поскорей! Я тороплюсь!
Но я не люблю торопливых. Поэтому я вначале вытер руки одну об другую, а после утер лоб, потому что он уже немного взмок от жары, а тогда, забыл сказать, день выдался жаркий, и только после этого я подошел к забору, но через калитку выходить не стал, а остановился возле нее и спросил:
— Ты знаешь, ваша милость, сколько это стоит?
— Я тебе хорошо заплачу! — еще сердитей сказал этот пан.
Тогда я еще раз, и уже еще внимательней, посмотрел на него. На вид он был самый настоящий пан: щеки румяные, глазки маленькие, злобные, как это у них часто бывает, и бороды у него не было, она была чисто выбрита, а были только усы. Но, правда, эти усы были не длинные, панские, а какие-то коротенькие, по самую губу обстриженные. Э, подумал я, это дело нечистое, как бы это не был сами знаете кто! А еще тут пан как будто услышал мои мысли — и приподнял шапку и огладил ею свои волосы. Так ведь и волосы у него, я сразу подумал, тоже не панские, потому что не было в них чуба, а они были по всей голове одинаково коротенько подстрижены. Э, подумал я, беда какая! А этот пан надел обратно шапку, грозно скрипнул зубами и сказал:
— Чего вылупился, хам?! Давно панов не видел?
— Давненько, ваша милость, — честно признался я.
— Ну так теперь насмотришься! — уже не так сердито сказал он. — Идем, перенесешь меня. Сколько это будет стоить?
— Тридцать монет, — ответил я.
— Э! — засмеялся он. — Чего ты вспомнил! Монеты! Уже давно никто монетами не платит, дурень. Теперь вместо монет ассигнации. И я тебе их заплачу даже не тридцать, как ты просишь, а все пятьдесят. На, смотри!
И он достал из пояса и протянул мне небольшую цветную бумажку, на которой было с обеих сторон много чего написано и нарисовано. Но и была там цифра «50», я ее сразу узнал. Бумажка была твердая, хрустела и сгибалась тоже с хрустом.
— Ну, что? — спросил этот пан.
— Нет, — сказал я и отдал ему эту бумажку обратно. — Я такого не знаю. Мне нужны монеты, я к ним привык.
— Дурень! — громко сказал этот пан. — Еще раз говорю: никто уже монетами не платит, платят вот этим, ассигнациями. Они обязательны к приему в любом банке и даже на любом базаре. Ты на базар ходишь?
— Нет, — сказал я. — Зачем? У нас все свое.
— Ат! — гневно воскликнул тот пан. После сказал: — Ну, ладно. — И стал ощупывать пояс, после достал из него еще одну такую же бумажку и показал ее мне, на ней, кроме всего прочего, было написано «100», и сказал: — Бери и эту тоже, дурень! — И вдруг спросил: — У тебя жена есть?
— Есть, конечно, — сказал я.
— Где она?
— В хате. Она у меня больная, не встает.
— Ну так пойди к ней и скажи ей, что за эти две бумажки вы можете поехать в ближайшую деревню, купить там себе самый лучший дом и нанять самого лучшего врача из города, который вылечит твою жену в два счета. — Потом спросил: — Тридцать монет тебе каких давали, медных?
— Да, — сказал я. — Чисто медных.
— А это чистое серебро! — громко и очень сердито сказал пан. — Это ассигнации, это долговые обязательства державы! Видишь здесь подпись? Это наш верховный скарбник ее здесь поставил, а ты, дурень, еще морду воротишь. Хам! Иди и спроси у жены, если мне не веришь!
И сунул мне эти бумажки, одна сто, другая пятьдесят. Я развернулся и пошел в хату, а он остался стоять возле калитки.
Моя жена сильно больная женщина. Но очень умная! Она почти не встает, и поэтому у нее много времени подумать обо всем, а я постоянно занят всякими делами, поэтому моя жена много умней меня. Когда я вошел в хату, она сразу спросила:
— Кто это там так громко брехал возле калитки? Случилось что-нибудь?
Я подробно рассказал, как было дело. Жена покачала головой и сказала:
— Гадкий какой-то пан! Не надо с ним спорить. Не задерживай его, отнеси на ту сторону, как ему того хочется, и пусть там его кости спорохнеют, если надо.
— А деньги? — спросил я.
— Ат! — сердито сказала жена. — С тридцати монет не обеднеем, зато от него избавимся.
— А эти куда? — спросил я и протянул ей те бумажки.
Она их повертела и сказала:
— Сгниют они у нас, такая сырость же. Но, может, сыну когда пригодятся.
И она сложила их в два раза, а после еще во столько же и засунула себе под подушку. А мне сказала идти и поскорей снести того пана куда подальше. И я с этим вышел из хаты.
Пан ждал меня возле калитки. Я вышел к нему и сказал, что до болота нам идти недалеко — вот с этой горки вниз, и оно начинается сразу за теми кустами, — и показал за какими. И мы пошли. Я пошел первым. Пан сзади спросил:
— А через само болото далеко идти?
— А это, — я ответил, — когда как. Один раз, бывает, и за пять минут справляемся и даже за голенища ни разу не зачерпнешь. А бывает, что и полчаса тащишься по пояс в грязи.
— Отчего это так? — спросил он.
— Я не знаю, — честно сказал я. — Брехать не буду, ваша милость.
Мы еще прошли немного, даже почти дошли до тех кустов, когда пан опять спросил:
— А тонуть приходилось?
— Два раза, — сказал я. — Но я и сам выплывал, и седока вытаскивал.
— Га! — сказал пан насмешливо.
— Если ваша милость передумал, — сказал я, — то можно и обратно повернуть. И деньги я тоже обратно отдам. Твои, бумажные!
При этих словах я остановился и посмотрел на пана. Щеки у него еще сильнее зарумянились, и он очень сердито сказал:
— Мне тех денег не жаль. Пусть хоть сгорят! И себя я тоже не очень жалею, и ты меня не заполохаешь!
— А я и не полохаю!
— Тогда веди дальше!
И я повел. Да мы тогда и так уже почти пришли. Поэтому мы теперь только обогнули те кусты и оказались на краю болота. Там, на самом его бережку, стоят низкие мостки, с которых моя жена, когда еще могла ходить, стирала белье. А теперь эти мостки только мои. Они очень удобные — я захожу вперед их и наклоняю спину, а мои седоки в это время садятся мне на плечи. Так я и тогда зашел и обернулся на пана.
А пан даже и не думал смотреть на меня. Он стоял на самом краю мостков и, вытянув шею, смотрел на болото, даже, скорее, на ту его сторону, на противоположный берег. Так он смотрел довольно долго и вначале просто щурился, а после даже прикрыл глаза ладонью, чтобы ему не мешало солнце. И, продолжая так смотреть, сказал:
— А здесь как будто бы недалеко. Шагов с тысячу, не больше, будет.
— Да, — сказал я, — примерно столько. Но это сейчас стало так широко. А когда была река, отец рассказывал, так было совсем близко. Это потом уже, когда реку запрудило, она стала выходить из берегов и вот как теперь растеклась. И заболотилась.
— А что это над ним такое? — спросил пан. — Будто дымится.
— Это вроде как туман, — ответил я. И вспомнил, как один седок мне объяснял, и прибавил за ним: — Это такое испарение.
Пан посмотрел на меня, помолчал, после сказал задумчиво:
— А говорят, что тут много людей потонуло.
— Кто говорит? — спросил я.
Он не ответил, а только велел:
— Нагибайся!
Я нагнулся. Он быстро сел мне на плечи, я обхватил руками его ноги, встряхнул его, чтобы он лучше сел, распрямился и пошел вперед, в болото. Этот пан, как я и думал, оказался легкий, и сидел он смирно, не елозил, нести его было удобно. Я шел ровным шагом. И я тогда еще подумал, что знаю, на кого это намекал пан, когда говорил, что здесь много людей потонуло. Это потонули те, которые сами сюда пришли! Жалко им было тридцати монет, полезли, ничего не понимая и не зная, и болото их сожрало. А что! Такое здесь каждый год по много раз случается. Бывало, идешь, несешь кого-нибудь и видишь: там шапка на суку висит, а там палка обструганная валяется, а там веревка плавает. Губят себя люди понапрасну, думаешь, и за какие деньги! Так бы и плюнул от досады, кажется, но не плюешь, потому что тогда можно и самому на ровном месте провалиться, дрыгва очень не любит, когда в нее плюют. И она еще много чего не любит! Так я тогда думал. И тут вдруг пан сверху спросил:
— Далеко еще?
Я остановился, осмотрелся и сказал, что я не знаю.
— Десять минут уже идем! — сердито сказал пан. — Я по часам смотрю.
— Может, и десять, — сказал я. — Зато неглубоко идем. Почти совсем по сухому. А могли уже давно по шею провалиться.
— А почему не провалились? — спросил он.
— Я этого не знаю, — сказал я, встряхнул пана на плечах и пошел дальше. И мне тоже подумалось: а почему не провалились? Неужели те его бумажные деньги на самом деле настоящие? Эх, я подумал дальше, что мне эти деньги, я и без них проживу, а вот моя жена нет-нет да и пожалуется на то, что их у нас мало.
— А было бы их много, — говорит она тогда, — наш сыночек нас бы не бросал!
А так он однажды, уже сколько лет тому назад, собрался и ушел в город. Сказал, что хочет записаться в войско и выслужиться там на офицера, купить себе деревню и стать паном. И вот же не возвращается и не возвращается обратно, неужели он и в самом деле там так крепко выслужился, говорила иногда моя жена очень невеселым голосом. И так и я тогда: как вспомнил про сына, так даже аж громко вздохнул и остановился. Пан сверху сразу сердито спросил:
— Что, неужели заблудился, хам?! Ты что, того берега не видишь?!
Я молчал. Но и с места тоже не сходил. А пан очень сердито сказал:
— Какое гадкое место! Ты как будто не вперед идешь, а на одном месте топчешься.
Меня взяла злость, я сказал:
— А ты, ваша милость, назад обернись.
Он обернулся и вроде как хрюкнул. Потому что, я знал, он только теперь увидел, как далеко мы уже отошли.
— Ну, и что там видно? — спросил я.
Он молчал. Я подкинул его на плечах, и мы пошли дальше. Там тогда было много кустов, они росли густо, и я вообще не видел того берега, я только по солнцу знал, куда мне надо идти, а это только пан видел тот берег, потому что он сидел у меня на плечах. Но я и так знал, что он видел: густо заросшее осокой поле и много кустов в разных местах, а прямо впереди, и это уже на том берегу, был виден лес. Вначале, с края болота, это тоже был ольховник, и еще осинник, конечно, а дальше, и выше от болота, уже росли ели, а еще дальше, на самом верху холма, была сосновая роща. Вот какой там тот берег. А вообще-то я по-настоящему ни разу там не был, то есть далеко туда не заходил. И что там все другие ищут, я не знал. И я решился и спросил:
— А вот скажи, ваша милость, а зачем вы все туда идете? Чего вы там найти хотите?
Пан не ответил. Тогда я еще сказал:
— Я слышал, люди говорят, что там будто как в раю. Но мой отец туда ходил и ничего там не видел. Там, сколько он ни шел, был только лес и лес. Такой же, как и здесь. И он вернулся. А другие почему-то не возвращаются. Вот сколько я тут живу и сколько я переносил туда людей, а после ни один ни разу не вернулся. Почему так?
И тут пан вдруг как сжал мне коленями горло! Я чуть не задохнулся! И даже сбился с шага и зашатался. Но пан уже разжал колени, схватился за меня руками и сказал:
— Поосторожней!
А я стоял и чувствовал, как мои ноги все глубже и глубже уходят в болото — и вот я уже совсем увяз по самые колени. А тут еще пан сверху опять заелозил. Я сказал:
— Полегче, ваша милость, не то сейчас многое может случиться.
А он тогда сердито воскликнул:
— Ты не полохай меня, хам! А то как бы тебе самому не наполохаться! — И уже не так сердито прибавил: — Я, если что, быстро тебе кишки выпущу.
Я на это только усмехнулся, потому что я здесь за свою жизнь и за свою службу и не такое слышал, и сказал:
— Не будем, ваша милость, лаяться. Нам идти еще не близко. — И я понес его дальше.
А идти мне теперь стало намного тяжелей, потому что там началось такое гадкое место, что я стал все глубже проваливаться. Да и еще мой пан стал еще больше елозить на моей шее и поджимать ноги, потому что они уже почти доставали до дрыгвы. А про меня уже и говорить было нечего — я изгваздался весь до пояса. И уже даже начал понемногу задыхаться. А тут еще пан сверху вдруг сказал очень противным голосом:
— Собака! Ты меня нарочно сюда затащил. И я тебе теперь скажу, почему никто оттуда обратно не возвращается. Потому что боятся тебя!
— Зачем меня бояться? — сказал я.
— Затем, что ты их здесь утопишь, вот что! — еще громче сказал пан. — Сперва ограбишь, а потом утопишь!
Мне стало смешно, и я сказал:
— А ты тогда чего ко мне пришел? Вдруг я и тебя ограблю?
— А у меня денег больше нет, — сказал он. — Я тебе все отдал. Да и не убьешь ты меня, а это я тебя скорей убью, если мне будет надо.
— Ну, это дело панское, — ответил я насмешливо. — Это тебе, ваша милость, решать, кого казнить, а кого миловать. А мы кто? Мы хлопы, быдло! — После повернул на него голову, насколько это получилось, и опять насмешливо спросил: — Дозвольте идти дальше, ваша милость?
— Дозволяю, — важно сказал он.
И мы пошли. Ат, думал я очень сердито, а вот сейчас сгребу его одной рукой, второй подброшу — и утоплю в дрыгве! И только бурбалки пойдут!..
Но тут я, правда, сразу спохватился и подумал, что сколько раз мне мой отец говорил, что на болоте гневаться нельзя, болото этого не любит. И так же оно не любит тех, кто боится его или даже просто волнуется и думает только о том, как бы не провалиться. Вот почему мы ходим по болоту, говорил отец, потому что мы его не боимся, а остальные боятся. И это очень хорошо, всегда тут же добавлял отец, а то если бы и они не боялись, то у нас бы не было такой легкой и простой работы, за которую к тому же платят не такие плохие деньги. Подумав так, я успокоился и посмотрел вперед — и с еще большим спокойствием увидел, что противоположный берег за это время очень сильно к нам приблизился. Конечно, этот туман (или, правильнее, испарение) над болотом мешал четко видеть далеко, но мне все же показалось, что сосны на том холме, к которому мы шли, теперь стали значительно ближе. Я опять поворотил голову к пану, насколько это у меня получилось, и веселым голосом сказал:
— Вот видишь, ваша милость, а нам уже совсем немного осталось. Скоро на сухую землю выйдем, на тот берег.
На что он вдруг сердито ответил:
— Не заговаривай мне зубы, хам! Знаю я твою породу! — и еще сильнее вцепился в меня руками.
— А что моя порода? — сказал я, продолжая идти по болоту. — Я своей породы не скрываю. И мой отец, и мой дед, и прадед, и так далее, все были люди честные, работящие и у всех на виду.
— Га, на виду! — опять очень сердито сказал пан и стал шарить у себя по поясу. Проверяет, хорошо ли достается пистолет, подумал я, но виду не подал, что я что-то заметил, а как ни в чем не бывало продолжил:
— Вот вы все туда идете и идете. Если бы ты только знал, ваша милость, сколько я туда людей перетаскал! Но ни один из них мне честно не ответил, что ему там надо. Вот как! Я их туда несу, а они все молчат. Ну да что мне их молчание, я же уже говорил, ваша милость, что мой отец туда ходил, долго искал, но ничего не нашел. Совсем ничего! Там только один лес, ваша милость, и все. А вы все думаете, что будто там рай. А ничего там нет!
Вот что я ему тогда наговорил. А говорить мне было тяжело, я же по-прежнему очень глубоко проваливался в грязь, уже даже почти по грудь. Но я все равно не замолчал, пока не высказал ему всего, что хотел.
А пан на это только хмыкнул и ответил:
— Га! Ну и что из того, что твой отец там ничего не видел? Значит, ему там ничего и не было нужно, вот ничего ему и не открылось. А другие там могут многое найти, потому что им есть что искать.
— А ты, ваша милость, — спросил я, — что ты хочешь там найти?
— А мне там ничего не надо, — очень сердито сказал он, — а мне нужен только ты! Это же сколько добрых людей, сколько знатного поважаного панства ты здесь перетопил, собака! Люди шли за счастьем, а ты их нещадно обманывал! Да ты…
И тут он опять стал на меня лаяться, уже совсем последними словами, и я уже ясно понял, к чему это он клонит: он сейчас достанет пистолет и приставит его мне к затылку, потому что саблей здесь не размашешься, ну да пистолет я у него перехвачу, успею!
Но только я не угадал. Потому что он вдруг схватил нож и изо всех сил резанул меня по горлу! От уха до уха! Кровь из меня так и хлынула! Во все стороны! Я закачался и упал в болото. И его за собой потащил! Кровь из меня хлестала просто страшно, но я его не отпускал, хоть он и барахтался как только мог. Но я крепко держал его одной рукой, а второй держал себя за горло и пытался закрыть рану. Только куда ее было закрыть, она же была просто огромная, и было просто удивительно, как моя голова вообще с плеч не слетела. На чем она тогда держалась, непонятно. Но мне, честно признаюсь, тогда было не до головы, а я крепко, как мог, держал пана и не давал ему вырваться. А он рвался просто яростно! И он, наверное, еще кричал! Ну да в дрыгве не очень покричишь, он вскоре захлебнулся и перестал кричать, а уже только дергался. Потом он перестал и дергаться. Но я еще немного полежал с ним рядом и подержался за него, подушил его как следует и только после того, как совсем убедился, что он уже неживой, отпустил его, взялся обеими руками за свое перерезанное горло, сжал рану как можно сильнее и встал на колени, а после и совсем поднялся, то есть вылез из болота наверх, на вольный воздух.
Только какой тогда мне был воздух! Я же дышать еще не мог. Я просто стоял и ждал, когда моя рана хоть немного зарубцуется и я смогу дышать. А кровь все сочилась и сочилась между пальцами. Тогда я время от времени отнимал от раны то одну, то другую руку и опускал ее, зачерпывал воды и грязи и промывал этим рану. А потом, когда рана немного закрылась, я развернулся и пошел обратно. Очень тяжело было идти! Ну да что мне еще было делать? Не оставаться же в дрыгве вместе с тем паном. И так я шел, шел и вышел обратно, на свой берег.
На своем берегу я остановился и как мог смыл с себя грязь, потому что не приходить же домой в таком страшном виде. А что касается раны, то я подумал, что жена ее не испугается, потому что она и не такие на мне видела.
Так оно и было: когда я вошел в хату, жена только глянула на меня и сразу сказала, что она так и думала, что тот наш утренний пан был недобрый человек.
— Да и сколько их еще таких земля носит! — тут же прибавила она и сердито покачала головой.
Я ничего на это не прибавил, а только подумал, что и в самом деле у меня все тело в шрамах, и на горле уже тоже был один, а теперь станет два. Я сел рядом с женой на табурет возле лежанки. Мне было очень гадко, не шли у меня из головы те панские слова, когда он говорил, будто я всех, кто ко мне приходит, нещадно убиваю, а после граблю. А вот и не всех, подумал я, брехня это, а это, наоборот, они убить меня хотят, а я только отбиваюсь. А кто на меня не кидается, тех я благополучно переношу на ту сторону — и больше никогда их не вижу. Почему?
Но только я так подумал, как моя жена взялась за мою руку, крепко сжала ее и сказала:
— Не горюй. Чего только в жизни не бывает. Да и денег ты заработал сегодня немало — целых сто пятьдесят.
— Сто пятьдесят чего? — спросил я.
— Вот этих новых денег, — сказала она, сунула руку под подушку и проверила, на месте ли они. Потом прибавила: — Конечно, вид у этих денег очень необычный. Нам, старикам, это не нравится, мы этого не понимаем. А молодежь понимает! Эх, скорей бы вернулся наш сыночек! Не нужно ему больше выслуживаться, мы же ему вон сколько денег накопили. Может, их даже ему уже хватит, чтобы купить деревню и стать настоящим паном. Хоть бы один из нас в люди выбился! Сколько лет мы выбиваемся, а так никуда не выбились, ведь правда же?
Но я опять ничего не ответил, а только подумал: да, очень долго выбиваемся, в самом деле. Ведь только после того, как сын ушел, прошло уже сто лет, а может, и все двести. А с той поры, когда отец ходил на тот берег, прошло просто страшно подумать сколько времени. Так, может, там тогда, в давние отцовские времена, и в самом деле ничего еще не было, а теперь вдруг и вправду рай? Что, если, подумал я дальше, мне самому туда сходить? Никого с собой не брать, а одному пойти, налегке! Поставить здесь жене возле лежанки кувшин воды, хлеба побольше, луку… Что вы на это скажете? Сходить, проверить, а? И вам после честно про все рассказать, что там есть и чего нет.
А если я не вернусь? Что тогда будет с переправой? Нет, не могу я такого допустить, слишком многое здесь от меня зависит. Никуда я не пойду! Подумав так, я резко встал…
И вдруг закрыл глаза и подумал: вот почему я их всех так ненавижу — потому что они могут идти куда захотят и даже не возвращаться, а я должен торчать здесь всю жизнь. А жизнь мне дана, как вы уже догадались, очень и очень длинная.

Евгений Гаркушев, Тимур Алиев
Настоящий враг

Лейтенант Павлов брел по изумрудно-зеленому лугу, прищурив усталые глаза. Слепило яркое солнце, на горизонте, когда его удавалось увидеть из-за деревьев, громоздились бело-серые, похожие на горы облака. Настоящие горы остались позади… Ремень автомата натер плечо, ноги гудели. Но упасть в траву хотя бы на десять минут было непозволительной роскошью. Нужно спешить к своим: доложить о тайной базе сепаратистов, о бое, в котором погибло все отделение… Лейтенант заскрипел зубами и ускорил шаг.
Если бы можно было хотя бы прикрыть глаза! Но между деревьями так легко напороться на растяжку, да и территория вокруг вражеская, за каждым кустом может притаиться если не вооруженный боевик, то какой-нибудь их пособник, который сможет навести на след одинокого солдата.
Далеко от линии фронта все казалось гораздо проще. Есть бандиты, есть их пособники, есть мирные жители, есть соратники. Первых нужно бить, вторых — выявлять, с третьими — сотрудничать, на четвертых полагаться. Но грань оказалась размытой. Не всякий мирный житель соблюдал нейтралитет, не всякий пособник оказывался законченным негодяем, не на каждого сослуживца можно безоговорочно положиться. Только в своих ребятах Павлов был уверен. Но теперь их нет. Убиты и даже не похоронены по-человечески.
Отомстить! Войти в деревню, неподалеку от которой боевики устроили засаду, расстрелять все патроны, забросать гранатами дома. Боевики скрывались там, можно не сомневаться. Жители виноваты в гибели его ребят, только маскируются под невинных овечек. Какие там овечки? Волки…
Правда, граната осталась всего одна, а патронов — полтора рожка. Не повоюешь. Да и война ли это — убивать безоружных? Чтобы уничтожить боевика, нужно поймать его с оружием. Так правильно. Тогда он враг. Лучше отпустить виноватого, чем казнить невиновного. Хотя так мерзко, когда приходится отпускать тех, чьи руки в крови товарищей…
Андрей шел, припадая на растянутую ногу, и тихо ругался. Глаза слезились — наверное, от яркого солнца. Лицо заливал пот. Сильно хотелось пить.

Хамзат, ориентируясь на звуки, медленно двигался в сторону села — других ориентиров в лесу не найдешь. По его прикидкам, ближайшее жилье было недалеко. Что он станет делать в селе, боевик пока еще не решил — или закупит сникерсов прямо в ларьке в центре, или двинет в город. Второй вариант не слишком вдохновлял. Даже если спрятать автомат — толку-то от него, патронов всего полрожка, — блокпосты обойти нелегко. Прописка городская, значит, должны пропустить. Но малейшее подозрение, и на блокпосту тут же свинтят. А прицепиться к Хамзату Исмаилову есть за что — руки давно уже не программистские, к ним приросла грязь.
Желудок как скрутило несколько часов назад, так и не собиралось отпускать. Проклятая язва. А ведь ему еще нет тридцати! Жить и жить… Не зря отец-врач говорил: «Если тебе больше двадцати и ты проснулся утром, а у тебя ничего не болит — значит, ты умер».
Правда, он говорил так в прошлой — довоенной — жизни. Но сейчас пессимистичное утверждение стало актуальным. Ночевки на земле здоровья не прибавляют. Вот жизнь — от пули федерала не умрешь, так язва в могилу сведет! Как уже ушел в мир иной отец — от инфаркта, не сумев перенести факта бомбежек дома в Грозном. Нет и родной четырехэтажки. Она сильно пострадала от артобстрела федералов, а потом пошла под снос как не подлежащая восстановлению.
Сам Хамзат пустыря на месте дома еще не видел — не был в городе с зимы. Как в январе снял руки с клавиатуры и взял автомат, так и не выпускает его. Разве что изредка откладывал в сторону, чтобы подхватить из рук товарища гранатомет — самое сподручное оружие против бэтээров.
Хамзат вздохнул и покрепче перехватил автомат, решив про себя дойти до села, а там уже сориентироваться, куда и как двигаться дальше.
Деревья расступились, сверкнула яркая небесная синь… Словно и не было никакой войны.

Лес закончился, впереди показалась широкая солнечная поляна. Всем хороша полянка, тихая и мирная, только отлично просматривается из леса. Но кому и кого здесь высматривать? Бои идут далеко.
Лейтенант шагнул на тропинку, сделал пару шагов и заметил у кромки леса боевика. Небольшая бородка, камуфляжная форма, автомат на плече. Шел враг нагло, не особенно скрываясь, и Павлова пока не увидел. Он ведь у себя дома.
Павлов сорвал с плеча автомат слишком поспешно. Боевик услышал металлический лязг и плашмя упал в высокую траву. Пуганый! Чтобы не стать легкой мишенью, Павлов сразу же растянулся на земле сам. Проклятье!
Послышался лязг передергиваемого затвора. Обидно. Знать бы, что у чеченца нет патрона в стволе, можно было бы попытаться в несколько прыжков преодолеть разделявшее их расстояние и выстрелить наверняка или сломать врагу шею. Вряд ли подготовка боевика позволит ему тягаться в рукопашном бою со спецназовцем ФСБ… Интересно, он один? Если так, нужно его положить на месте. А если нет, если их целая банда? Остается только драться.
Сердце Андрея бешено колотилось, в глазах темнело. Солнце словно бы меркло… Не хватало упасть в обморок и попасть в плен живым. Лучше сразу смерть. Отчего же стало так плохо? И отчего потемнело небо?

Отстающая подметка давно уже просившей каши кроссовки чиркнула по земле, Хамзат едва не полетел носом в траву. Сбился с шага, пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. Зато металлический лязг боевик услышал вовремя. Упал рефлекторно, потому что выбора не было. Краем глаза успел заметить мужчину в камуфляже. Безбородый, в каске. Лицо красное, обгорело на солнце. Стопроцентно федерал. Кажется, даже выделялись звездочки на погонах и шевроны на рукаве. Неужели засада?.. Но на кого? И сколько их?
Автомат уже не сбросишь. Остается драться до последнего патрона. В плен лучше не попадать. Уж Хамзат наслушался от товарищей о зверствах федералов в концлагерях вроде ГПАП-1…
Сомнительно, что борщ бродит по лесу один. И тем не менее никаких звуков в лесу слышно не было. Либо спецназовцы очень хорошо прятались, либо вокруг происходило что-то странное. Может, срочник-дезертир?
В траве зашуршало, грохнул одиночный выстрел. Враг пытается его выманить? Или он и впрямь один, а патронов мало? Если так, хорошо. Можно даже сказать, удачно. Но что лучше — попытаться убить врага или потихоньку отползти в лес? Впрочем, если каждый раз отступать, войну не выиграть…
Боевик перевел свой семь шестьдесят два в режим одиночной стрельбы, чуть-чуть приподнялся и выстрелил наудачу. Пусть противник думает, что его заметили. На самом-то деле из-за высокой травы не было видно вообще ничего. Надо отползти за дерево и уж оттуда стрелять наверняка…

Искушение вернуться под сень молодых деревьев, обогнуть злополучную полянку и топать по лесу дальше было велико. Похоже, боевик шел по лесу один. И патронов у него не полный боекомплект — иначе палил бы очередями, не стесняясь.
Но даже если так, то бандит у себя дома, знает этот лесок, может позвать на помощь. И тогда лейтенанта Павлова затравят в лесу, как волка… Хотя нет, на волка в таком состоянии он не тянет. Льстить себе не надо. Волки вокруг… Что действительно надо — так это по-быстрому шлепнуть боевика и пробираться к своим. Вот только за дерево отползти. Или найти какой-нибудь удачный холмик, благо их тут хватает. Похоже, луг бомбили. Только когда? Все травой поросло. Может, еще в ту, великую войну, когда сюда пришли немцы?
В дальних кустах зашуршало. Шурши, шурши. Очень ты неудачно зашуршал, дорогой. Есть для тебя небольшой, но яркий сюрприз!
Андрей сорвал чеку и швырнул гранату на звук. Грохот всколыхнул деревья. Во все стороны полетели, срезая ветки, злобно звенящие осколки. Боевику сильно повезет, если его не накроет.

Хамзат поблагодарил судьбу за то, что под рукой оказался камень. Не слишком легкий, не слишком тяжелый — такой, который удобно бросать. Федерал лишился гранаты, а она — штука полезная. Ему бы самому завалящую эргэдэшку хоть пятидесятого года выпуска — и прости-прощай, Ваня. Увы, и подствольник пуст, и на поясе вместо гранаты одна сигнальная ракета болтается. Но как оружие она может пригодиться только в ближнем бою — если в упор ею в живот засадить.
Вопрос в том, как в ближний бой перейти. Ладно, если у федерала одна граната была. А если нет? И поверит ли он, что враг убит? Пойдет ли посмотреть? Одни вопросы пока…
Трава зашевелилась. Из нее показалась каска. Непохоже, чтобы Ванек спешил ограбить труп врага. Выглядывал что-то, высматривал. Того и гляди увидит то, что ему совсем не нужно. Преимуществом позиции нужно воспользоваться!
Хамзат, торопясь, лихорадочно перевел автомат на стрельбу очередями. И ударил по каске, целя, разумеется, немного ниже. Все равно очередь уйдет вверх.
Попал! Каску просто отшвырнуло в сторону. Неужели он так удачно попал? Или…

Павлов хмыкнул. Хорошо стреляет, гад. Если бы лейтенант не поднял каску на палке, а действительно выглянул из-за холмика, вполне мог схлопотать пулю. Тертый волчара. Тем приятнее будет его завалить.
Или все-таки обойти полянку? Нет, схлопотать выстрел в спину — увольте. Не отпустит его душман… Нужно что-то решать, пока на грохот выстрелов и взрывов никто не пришел. Хотя кто может прийти? Местные жители? Вряд ли. Война учит людей не проявлять лишнего любопытства там, где оно может оказаться опасным. Да и крупной банде туда, где стреляют, без разведки соваться не стоит.
Так что с бандитом получалась самая настоящая дуэль. Без правил, без секундантов, но на свежем воздухе… Кстати, неожиданно похолодало. И пасмурно стало. Дождь собирается, что ли?
Лейтенант поднял глаза к небу и замер, не в силах поверить в то, что видит.

После меткого, но неудачного выстрела настроение Хамзата поднялось, однако возбуждение достигло критического предела. Довелось ему встретиться не с солдатиком-срочником, не с «пиджаком» из гражданского вуза, призванным в армию после военной кафедры, а с армейским профессионалом. То ли контрактник, собака, то ли кадровый спецназовец, которого забросили сюда для спецоперации. Провел он его с каской. И уловка-то ерундовая, но действенная.
Радовало единственно то, что в цель Хамзат попал — пусть враг боится. И это он, бывший центровой парень, до войны стрелявший разве что в тире. Был еще, конечно, опыт компьютерных игр — как раз осенью Русик достал новую игрушку, «Вульф», — там тоже все время бегали и стреляли. Но в компьютере все иначе. Случись Хамзату играть еще раз, он теперь вел бы себя совсем по-другому — на рожон бы не пер, патроны как зеницу ока экономил…
А голод и жара донимали. Хотя нет, температура как раз пошла на убыль. Даже потемнело резко и холодно стало. Неужели дождь? Странно…
Хамзат взглянул в небо и едва не закричал. Машинально поднял руку к лицу, чтобы поправить несуществующие очки — операцию на свои минус шесть как раз перед войной сделал, зрение выправил, а от старой привычки не избавился, когда нервничал, тут же все забывал. И сейчас было от чего память потерять. Над поляной висел огромный летательный аппарат. Подобрался он совершенно без звука и так же бесшумно висел на одном месте. Вертолет федералов? Нет, совсем не похож. Огромный серебристый, слегка светящийся диск не просто закрывал солнце. От него исходила даже не прохлада, а леденящий холод.
Размером диск был… Пожалуй, с дом. С ту самую четырехэтажку, в которой прошли детство и юность Хамзата. Только дом этот отлили в металле, наполнили какой-то неведомой, но ощутимой энергией, повалили набок и подвесили в воздухе. Жуткое ощущение. Хотелось вскинуть автомат и высадить в брюхо корабля остатки рожка. Только напрасная трата боеприпаса будет. Ведь что такой махине пули? Что слону дробины. Только разъярят.
Хамзат помедлил пару секунд и начал пятиться к лесу. Отступление, конечно, недостойно настоящего мужчины, но сейчас это лучший выход из положения.

В другое время и в другом месте Павлов, возможно, даже был бы рад увидеть что-нибудь эдакое. Неопознанное, чужое, таинственное. Но здесь не до загадок и тайн. А эта штука в небе… Может, так выглядит его смерть? Может, другой боевик бесшумно подкрался сзади, выстрелил в спину, а он не почувствовал и теперь бредит?..
Но нет, для призрачного видения огромный диск, спускавшийся с неба, был слишком реальным. Гладкая матовая поверхность без швов и заклепок светилась, словно наэлектризованная. Ни иллюминаторов, ни люков. От чудовищного аппарата исходила прохлада.
Не хватало еще засмотреться на небо и получить пулю от боевика. Андрей поспешно опустил глаза. Где враг? Врага не было… Затаился. Или сбежал в лес?
Когда кто-то схватил лейтенанта за ногу, он рванулся с такой силой и яростью, что едва не выскочил из ботинок. Но держали его очень крепко.

Трава впереди зашевелилась. Хамзат вздрогнул, волосы буквально встали дыбом. А его противник вдруг показался на другой стороне поляны. Он словно парил в воздухе. Точнее, извивался, как червяк на крючке, и поднимался все выше. Ничего себе!
Вряд ли федерал владеет техникой левитации, будь он хоть трижды спецназовец. Выходит, он не сам летит, его тащат в ту железную штуку наверху? Русские изобрели новое оружие или транспорт? Да нет, не может быть! К тому же не похоже, что лейтенант рад предстоящей встрече.
Будь на месте Хамзата его дружок по отряду Мовла, что успел год отучиться в Сирии на богослова, он, наверное, решил бы, что на небесах приняли решение помочь чеченскому народу и теперь джинны вылавливают федералов, собирают в такие консервные банки и отправляют прямиком в ад. Мысль для любого боевика заманчивая, но Хамзат был слишком трезвомыслящим человеком, чтобы поверить во вмешательство свыше. Кто тогда? Американцы — так называемое международное сообщество? Или…
Хамзат вспомнил, как в восьмидесятые на волне популярности уфологии по местному телевидению чуть не каждый вечер показывали людей, якобы наблюдавших НЛО в небе над Грозным. Неужели оно?! Как бы там ни было, хорошо, что русского изымают. Пусть летит себе куда-нибудь подальше! Надо послать ему вслед пулю. Или не стоит тратить патроны?
И тут невидимая длань ухватила боевика за голову. Ощущение оказалось крайне неприятным — будто великан в рукавицах из стекловаты ощупывал его, сжимал в пальцах и тащил наверх.
— Остопируллах! Остопируллах! — вскричал Хамзат.
Со стороны русского донесся поток отборных ругательств. Наверное, он только сейчас вспомнил, что умеет разговаривать.
Но если и Хамзата схватили не то джинны, не то пришельцы, то справедливость тут ни при чем… Значит, о ней придется позаботиться самому.
Боевик вскинул автомат, который чудом остался у него в руках, и, извернувшись в воздухе, дал очередь в сторону русского. И попал бы, не вспыхни пространство между ними золотистым сиянием и не закрой врага от пуль.
После такого чудесного явления Хамзат приуныл. Похоже, он не совсем верно понял ситуацию и расставил акценты.

Боевик болтался в воздухе, как большая тряпичная кукла, манекен для отработки ударов. И, до чего же коварный тип, даже в такой ситуации не смирился с судьбой, вскинул автомат и дал очередь в сторону Павлова. Не попал. Лейтенант решил, что в долгу оставаться не должен, и пару раз выстрелил в сторону бандита. Прицелиться как следует было тяжело, перевести автомат на стрельбу очередями — тоже.
Воздух замерцал золотистым, словно защищая боевика. Андрею даже не по себе стало. Но золотистое сияние защищало и его. Что же это такое? Новейшие разработки ученых? Вмешательство высших сил? Инопланетных цивилизаций?
Павлову доводилось слышать, что во время военных конфликтов около стратегических объектов всегда учащаются случаи наблюдения НЛО. То, что это оно — сомнений нет. Объект летающий, неопознанный. Но вот что он такое на самом деле?..
В странно мерцающем стальном брюхе огромного аппарата открылся черный зев. Голова лейтенанта закружилась, ему вдруг стало хорошо и спокойно. Темноту в глазах он воспринял как должное.
Очнулся лейтенант в круглой комнате или, скорее, каюте, разделенной на три равных сектора прозрачными перегородками. Приподнявшись, он увидел в соседней секции валяющегося на мягком, словно резиновом, полу боевика. Выглядел тот неважно — свалявшаяся короткая бородка, грязная одежда, гримаса боли на лице. Автомат бандит из рук не выпустил, навалился на него всем телом. Больно, наверное, лежать на железяке…
Оружие самого Андрея валялось около стенки. Как удачно! Но все-таки странно. Или похитившие их не подозревают о свойствах автомата? Нет, пули-то они останавливать могут, а для чего автомат — не знают? Может, автомат — своего рода улика для какого-то инопланетного суда? В том, что он имеет дело с инопланетянами, Павлов уже почти не сомневался. И это его не слишком радовало.

Хамзату снился довоенный «Столичный». Вот он входит в кафе с холодной улицы, с наслаждением вдыхая смешавшийся аромат кофе и пирожных. За дальним столиком сидит его компания — как всегда взлохмаченный а-ля сумасшедший профессор Русик, пижон Бес, спортсмен Иса в своей вечной короткой кожанке. А ближе к окну группа незнакомых и от этого еще более симпатичных девчонок — видимо, студентки из четвертого корпуса универа. Хамзат машет рукой своим, косясь при этом на девушек, и делает шаг в их направлении. Но вместо того чтобы приблизиться, неожиданно оказывается дальше от них, чем прежде. Он шагает еще и еще, а лица друзей все отдаляются от него. И вдруг, словно молния, мысль: а разве Иса жив?! Ведь слышал Хамзат, что погиб его старый товарищ по секции карате. Оказался в числе защитников Рескома в ночь на первое января. А он, оказывается, целехонек!
Обрадованный Хамзат пришел в себя и тут же получил удар от реальности. Нет никаких друзей вокруг, а сам бывший центровой парень валяется на полу. Неужели попал-таки в плен?! Боевик одним прыжком вскочил на ноги, уронил зацепившийся за пояс автомат, огляделся.
Камера, надо признать, была довольно странной. Мало того что чистой, так еще и с прозрачными стенами. И совсем рядом, за (стеклянной? пластмассовой?) перегородкой, тоже на полу, сидел давешний федерал. Теперь Хамзат ясно видел, что это лейтенант спецназа. В руках он держал автомат, дуло которого смотрело прямо на чеченца.
Рефлекторно боевик дернулся было за своим верным семь шестьдесят вторым, но русский за стеной отрицательно покачал головой, слегка поведя при этом стволом и как бы давая понять, что не советует.
Не отводя от него глаз, Хамзат опустился на спружинивший пол, лихорадочно просчитывая варианты. Рвануть навстречу федералу и, бросившись в ноги, сбить на пол? Или перекатиться на бок и попытаться ухватить автомат? Пластмасса на вид хрупкая, с такого расстояния пуля прошьет ее без труда. Но, черт побери, что это может быть за место, где он сидит одновременно с русским спецназовцем?!
Словно в ответ слева от Хамзата, в третьей камере, что-то возникло. Не отрывавший глаз от русского боевик отметил это периферическим зрением и непроизвольно дернулся. Так же отреагировал и лейтенант. Автомат в его руках повело в сторону, теряя Хамзата с линии прицела, и чеченец тут же этим воспользовался. Рванул в сторону, хватая свой «АКМ» за цевье, и вскочил на одно колено, как на стрельбище, пока еще не сообразив, в кого лучше целиться — в федерала или в того, кто только что появился. Решил: была не была — и выпустил короткую, в три патрона, очередь в федерала. Пули со странным чмокающим звуком вошли в «пластмассу» и исчезли — словно испарились.
— Не стрелять! — послышалась четкая мысленная команда. Голос был угрожающим. — Успеете еще…
Хамзат опустил автомат и вгляделся в того, кто появился из темноты. Ну и дрянь… Даже в фильмах ужасов подобные персонажи не встречаются. А запах! Не помогала даже перегородка. Так вот откуда так несло тухлятиной!..
Однако стрелять явно смысла не имело. Инопланетянин (а это мог быть только он) прятался за таким же стеклом, как и русский. Интересные дела…

Павлов словно в дурном сне и все-таки с долей иронии наблюдал за попыткой боевика расстрелять его из автомата. До этого он тоже пробовал стрелять в перегородку. Хорошо, что запах пороха после выстрела немного перебил кисло-металлическую, с примесью сероводорода вонь, которая царила в камере. Плохо, что перегородку пуля одолеть не смогла. А если пластик пуленепробиваемый, руками и ногами с ним уж точно ничего не сделаешь.
Гораздо менее забавно было смотреть на хозяина того места, куда они попали. Или еще одного пленника? Андрей уже видел его, пока чех валялся в отключке. Гордый сын гор не вынес потрясений, что в глубине души лейтенанта позабавило. Крутой, а как чужую силу почувствовал — словно барышня в обморок хлопнулся. Сам Павлов вырубился ненадолго, поэтому уже успел повидать зеленого гуманоида с головой ящера и крупными острыми зубами. Тварь появилась словно ниоткуда, смотрела на него и скалилась. Андрей скалился в ответ, хотя кричать хотелось во весь голос. Потом ящер сгинул так же внезапно, как и появился. А теперь вот возник вновь. И боевик попытался воспользоваться ситуацией. Агрессивная скотина, что с него взять?
— Точно, скотина, — раздался в голове Павлова мысленный голос. — Есть тема, лейтенант. Потолкуем.
— Потолкуем, — отозвался Павлов, с трудом сдерживая дрожь.
Пластиковая перегородка со стороны чеченца тут же стала угольно-черной, а инопланетянин приблизился к Андрею почти вплотную. Почти, да не совсем — перегородка отделяла лейтенанта от зеленого невысокого ящера с трапециевидной головой, который вблизи уже не казался таким страшным, как вначале. Чужим — несомненно, мерзким — однозначно. Но не слишком-то он был ужасным. Встретиться с таким в чистом поле — можно ногами забить. По сути, вставший на задние лапы варан. Даже поменьше.
— Говори вслух, — приказал все тот же голос.
— А ты мысли читать не умеешь? — поинтересовался лейтенант.
— Нет. Только передавать. И не мысли, а слова и образы, — заявил ящер. — Но у нас с тобой будет честная сделка, так что неважно, прочту я твои мысли или нет. Верно?
— Сделка? — удивился лейтенант.
— Точно. Я нуждаюсь в твоей помощи.
Павлов ожидал чего угодно, но не того, что этой твари понадобится помощь. Ну, что ж… Почему нет? Только зачем им понадобился еще и чеченец?

Хамзату совсем не понравилось, что русский и демонический ящер остались наедине где-то за перегородкой. Хотя… Может быть, это означает, что борща сожрут первым? Но отчего-то такая перспектива совсем не радовала.
Русский, несомненно, был врагом. Однако могла ли быть другом та зубастая зеленая тварь, похожая… Да ни на что она не была похожа! Джинны и шайтаны выглядят по-другому. Наверное…
Боевик вздохнул. Эх, бедная ты моя родина! Мало того, что русские тебя изгадили, так еще и новые агрессоры пожаловали. Теперь из космоса…
До рези в глазах заболел желудок. Так и не удалось поесть… А еще мерзкий запах, царящий в пластиковой клетке. Пахло какими-то химикатами, падалью и немного — бензином. Неужели корабль летает на нефтяном горючем? Тогда понятно, зачем его занесло в Чечню. Всем наша нефть нужна…

— Я, лейтенант, хочу предложить тебе лучшую сделку в твоей жизни, — заявил ящер, глядя в глаза лейтенанту маленькими красноватыми глазками. — Шанс, который выпадает раз в тысячу лет одному из миллиона. Ты можешь прослыть героем и миротворцем. Стать уважаемым и влиятельным человеком. Большим начальником. Героем России…
Павлов даже головой встряхнул. Ладно начальником. Но откуда эта тварь знает о Героях России? Хотя что ему стоит прослушивать эфир, смотреть передачи… Язык ведь он без проблем выучил. Специфика — тем более дело наживное.
— Посмертно? — уточнил Андрей.
— Что посмертно?
— Звание Героя России.
— Нет. При жизни. И жизнь в почете и удовольствиях.
— Заманчиво, — кивнул лейтенант. — Что надо-то?
— Помочь стране, — ответил ящер. — Уничтожить всех чеченских боевиков. Хочешь?
— Хочу, — не стал спорить лейтенант. — Только как? Голыми руками?
— С моей помощью.
— Ты будешь подтаскивать, а я душить? — поинтересовался Андрей.
— Нет. Корабль имеет мощные системы обнаружения и огня. Будем с тобой летать над горами и давить боевиков в их гнездах. До последнего. Уже через неделю тут воцарится тишь, гладь и мир. А твои соотечественники станут носить тебя на руках. Звание генерала присвоят вне очереди. И высшим орденом наградят.
— Ага, — Андрей кивнул, но тон его был не самым доверчивым. Имелся здесь какой-то подвох… Большой подвох.
— Ты подумай. Я не спешу, — оскалился ящер. — А я пока с твоим напарником потолкую. У меня для него тоже предложение есть. Прими пока к сведению: противовоздушную оборону Москвы мой корабль преодолеет шутя. И бомбы на нем имеются такие мощные, что вашим водородным и не снилось.

— Хочу поговорить с тобой, как мужчина с мужчиной. Не струсишь? — ящер серьезно, испытующе смотрел на Хамзата.
Боевику стало смешно: инопланетный монстр вел себя словно парень из соседнего двора. Был такой в его жизни, Мовсар, лет на пять постарше. Ох и доставал он Хамзатика в детстве! И тоже обычно издалека заходил. Отведет в сторону, руку на плечо пацану положит — типа, одно дело у нас на двоих, мы с тобой одна компания. А в итоге какую-нибудь гадость предлагал, подставить все норовил…
Исмаилов чуть не хмыкнул, настолько поведение ящера напомнило ему его детского недоброжелателя, но сдержался.
— Слышь, Гена, отвечаешь, что сам мужчина? — нарочито грубо, с некоторой ленивой надменностью в голосе отозвался боевик.
Ящер на мгновение замер, явно озадаченный обращением. Но уже через пару секунд голову Хамзата пронзила вспышка боли, а инопланетянин яростно рявкнул:
— Я тебе не крокодил! И не Гена!
Болевой удар оказался настолько сильным и неожиданным, что боевик схватился руками за виски и только сейчас понял: все это время слова ящера раздавались у него прямо в голове. Так вот откуда взялся этот образ Мовсара, догадался Хамзат, он просто выудил его из памяти. И про крокодила Гену оттуда же узнал… Телепатия? Значит, монстр может читать мысли?
Боевик выжидающе уставился на инопланетянина, ожидая ответа на свой мысленный вопрос. Однако ящер молчал. Значит, не может. Уже хорошо!
— Извини! — Хамзат примирительно поднял ладонь. — Вырвалось.
— Больше так не шути! — отозвался инопланетянин и осклабился, словно в радостной ухмылке. — Тем более что я помочь вам хочу!
— Кому это — нам? — не понял боевик.
— Вам, чеченцам! Героические вы люди. За свободу сражаетесь, за независимость! Уважаю! Сам такой. Свобода — самое важное в мире… Я тебе говорю. Реально отвечаю. А я повидал за свою жизнь многое.
— И чем ты можешь нам помочь? — скептически прервал его Хамзат. Внутри него зрело недоумение — откуда инопланетянин так хорошо знает земные расклады? Не провокация ли это все?
— Нет, ты вначале скажи — готов свой народ спасти?
— Я именно этим и занимаюсь! — запальчиво воскликнул боевик.
— Тогда все просто: мы с тобой вдвоем отправимся в Москву и уничтожим ее. Моему кораблю такое — раз плюнуть. Одна бомба, и каюк Белокаменной.
— И что? — не понял боевик.
— И все. Капут Москве — капут России. Война окончена, вы победили.
«А ведь он прав, — мелькнуло в голове у Хамзата, — вся сила этой империи в столице. Там деньги, там Ельцин, там — главные враги…»
Но до чего же этот ящер похож на Мовсара!
— Короче, я тебя не тороплю, — ящер чуть ли не подмигнул Исмаилову. — Но и времени думать у тебя особо нет.
Инопланетный монстр скрылся в своем отсеке, снова включив режим прозрачности для перегородки между землянами. А Хамзат подумал, что всю Москву уничтожать и не обязательно. Достаточно пару бомб скинуть на Кремль… И выдвинуть ультиматум.

— Что, душман, конец теперь вашему брату? — поинтересовался Андрей у чеченца. Переборка не пропускала пули, но общаться через нее вполне можно было. Отчетливо было слышно, как постанывал боевик. Болит что-то у гада… — Как начнем мы с ящером шмалять по вашим схронам, да еще и мирных жителей не тронем, чтобы американцы не выли… Круто? Хотя что нам теперь те американцы? И их к ногтю!
Говорил, однако, лейтенант без всякого веселья. Перспектива уничтожать людей — пусть и врагов — с помощью зеленой зубастой твари Павлова совершенно не вдохновляла. Неправильно это было, хоть плачь. И вроде бы все нормально, враги должны быть уничтожены, но не так же…
Хамзат сплюнул себе под ноги остатками слюны. Хотелось пить, не говоря уж о голоде.
— Думаешь, так? А что, если мы на пару с зеленым в Москве какой-нибудь микрорайон с землей сровняем и независимости для Ичкерии потребуем? Войска все вон! Не лезть в дела Кавказа!
— Тебе, значит, ящер тоже предложения делал?
— Думаешь, только ты тут избранный? — хмыкнул Хамзат. — Нет, он сразу с обоими работает.
Боевик, похоже, понимал кое-что в оперативной работе. Лейтенанту стало не по себе. А что, если эта тварь договорится с чеченцем и они правда полетят бомбить Москву? Его, ясное дело, в расход, десятки тысяч людей погибнут, Россия проиграет войну! Надо срочно соглашаться на предложение инопланетянина, пока чеченец не согласился…
Хамзат тоже напряженно соображал. Зачем ящер предложил ему и лейтенанту взаимоисключающие вещи? Выходит, ему все равно, кого поддерживать — чеченцев или русских? Почему он просто не взял кого-то одного из них или сам не начал бомбить Москву? Боится ответного удара? Систем противовоздушной обороны? Нет, вряд ли. Так в чем же дело?
Павлов скрипнул зубами, пристально посмотрел на боевика.
— Мне на Москву плевать. Там зажравшиеся чиновники да их обслуга. Из России соки пьют.
— Ага, — кивнул Хамзат. — На людей тебе плевать. Крутой.
— А тебе нет? — возмутился лейтенант. — Не ты собираешься их бомбить на пару с этой зеленой тварью?
Исмаилов хмыкнул.
— Не ты ли собираешься расстреливать всех чеченцев? У нас, между прочим, не все боевики.
— Через одного, — бросил лейтенант. — Да какой там через одного… Если один на десять человек нормальный попадется — удача.
— И ты нормальных тоже перебить хочешь?
— Нормальные дома сидят, а не по лесу с автоматами шастают…
Перепалку прекратил инопланетянин, появившийся в своей трети отсека.
— Отдыхать! — приказал он. — Для кого-то этот отдых станет последним. А я пока подготовлю проекты договоров. Которые мы с вами поочередно обсудим… И примем.
Свет погас, и пленники оказались в полной темноте.

Андрей напряженно думал, хотя, казалось бы, думать было не о чем. Контракт нужно подписывать в любом случае. Этим он спасет десятки тысяч жизней и поможет своей стране. Правда, для этого придется сотрудничать с беспринципной злобной тварью. Но оно того стоит!
Или не стоит?
Если говорить о совсем уж отвлеченных вещах, как его будут вспоминать потомки? Ведь вспоминать будут, он ведь первый из тех, кто пошел на контакт с инопланетным разумом…
А потомки скажут, что лейтенант Андрей Павлов, спасая абстрактных жителей России, вступил в союз со злобной тварью, которая безжалостно истребляла людей и Россию в конце концов поработила. Почему поработила? Да потому! Не может этот ящер питать теплых чувств к русским, предлагая им уничтожить чеченцев, пусть даже и бандитов! Заманивает. Завлекает в ловушку, из которой не будет выхода. И лейтенанта, и его командование, и правительство. Впрочем, у правительства пока голова не болит. Решать ему, Павлову. Офицеру и гражданину…

Хамзату хотелось пуститься в пляс. Эх, жаль, не умеет, парень городской, лезгинке не обученный.
Нет, ну какой шанс ему выпал! Басаеву с его туром по ставропольскому бездорожью такое и не снилось… Одним махом можно войну закончить. Причем малой кровью. Подумаешь, один город с землей сровнять! Хотя бы и Москву… Сами, между прочим, заслужили такое к себе отношение…
Хотя с другой стороны, а как же люди? Что же получается, он обвиняет Россию в том, что они Грозный разбомбили, жителей поубивали, а сам хочет тем же ответить? Тогда чем он лучше них будет? Тем, что они первые начали, а он только защищался? Так-то оно так, конечно, но не должны мирные люди страдать. Вот Ельцин — да, генералы его, советники двуличные — тоже… Но простые-то люди чем виноваты? Ящер ведь не попугать их предлагает, не поучить уму-разуму, пусть и жестоко, нет, уничтожить всех к чертовой матери!..
Однако не так прост этот инопланетный крокодил! Не зря он их с русским лбами сталкивает постоянно… Многое в его предложении смущало боевика. Давно перестал он верить в красивые обещания. Еще со времени «дружбы» с Мовсаром. И чем дальше, тем больше жизнь убеждала его в правильности такой позиции.
Да и зачем ящеру помогать Чечне? Из мужской солидарности? За свободу в космосе? Кто его знает, конечно, как Вселенная устроена, какие в Галактике правила и принципы. Понятия, если совсем по-простому говорить. Люди, в конце концов, по разным поводам воюют. Но почему-то стоял перед глазами боевика тетрадный листочек с надписью: «Бесплатный сыр бывает только в мышеловке». Висела когда-то такая надпись в рейсовом «пазике», что Хамзата на занятия возил. Водитель автобуса специально написал, чтобы пассажиры зайцами не ездили. А ниже вывел: «Проезд триста рублей»… Находчивый оказался. И не угрожал, а как бы напоминал: типа, такой совет всегда в жизни пригодится. За находчивость и платили пассажиры, пробираясь к выходу. Читали, усмехались и выкладывали за проезд…
Вот сейчас и пригодился тот совет Хамзату. Хотя и гладко все раскладывал инопланетянин, но подозревал боевик, что платить придется. Только чем? Не было в его карманах трехсот рублей. Ничего там не было…

— Эй, душман! — позвал Павлов в темноте. — Ты там живой?
— Не дождешься, — отозвался боевик.
— Что думаешь об этом?
— Ты меня спрашиваешь? — хмыкнул Хамзат. — Договориться, что ли, хочешь? Шкуру спасти?
— Ты о своей шкуре беспокойся, — процедил Павлов. — За мной Россия.
— А за мной — справедливость. Как думаешь, кто победит?
— Справедливость! — фыркнул Андрей. — Ты хоть веришь в это, звереныш? Когда вы русских, что среди вас жили, убивали и насиловали в начале девяностых просто так, потому что они русские? Разбоем промышляли? Поезда останавливали и грабили? Пленных мучили? Людям головы отрезали?
Хамзат запыхтел из темноты.
— Ты ври, да не заговаривайся, Ваня.
— Я не Ваня, я Андрей.
— Тогда заруби себе на носу, что меня Хамзат зовут. И только попробуй еще раз душманом назвать.
— Учту, когда похоронку буду твоим родным писать.
— Мертвые писать не умеют.
— Да ну тебя к черту.
Минут пять молчали. Потом Хамзат спросил:
— Эй, как там тебя… Андрей… Ты сам откуда?
— Тебе какая разница? Наверное, в мыслях уже Москву бомбишь.
— Что и как у меня в мыслях, это мое дело… Тебе, кстати, я с удовольствием башку бы отстрелил. А Москва что мне плохого сделала? Там и мои земляки тоже живут, между прочим. Да и не в этом дело. Я с мирными людьми не воюю. И бомбить никого не хочу.
— Правда не хочешь? — заинтересовался Андрей.
— Ну.
— А чего ж ты хочешь?
— Чтобы война прекратилась.
— И?
— Что «и»? Не тебе и не мне это решать.
— Сейчас — тебе и мне, — заметил лейтенант.
— А ты ему веришь?
Андрей задумался над вопросом чеченца. А ведь действительно, самое главное — можно ли верить этому ящеру. Пообещает он истребить боевиков, а сам начнет косить всех подряд. Но для этого ему лейтенант Павлов не нужен… В чем же дело? Почему все так странно и сложно?

Ночь пролетела незаметно. Может, это и не ночь была, в камере не поймешь. А утром зажегся свет, появился ящер с гостинцами. Хамзату он передал через открывшееся в стекле отверстие несколько «сникерсов» и пластиковую бутыль с мутноватой, пахнущей болотом водой. Павлову — запаянный в пластик сухпай и такую же бутылку воды.
— Ешьте, — почти ласково скалясь, подбодрил заклятых врагов ящер. — А я вам пока диспозицию объясню.
«Глумится, сволочь», — одновременно решили русский и чеченец, которым хуже горькой редьки надоели «сникерсы» и сухие пайки. Однако предложенную пищу начали поглощать с жадностью, завистливо поглядывая друг на друга. Хамзату хотелось мяса, лейтенант не отказался бы от сытного и сладкого батончика.
— Объясняй, — глотая мясные консервы, разрешил Павлов.
— У нас, во Вселенной, не то что у вас, — начал ящер, зловеще скалясь. — Демократия!
— Так и у нас демократия, — попытался объяснить лейтенант.
— Нет, у вас демократия так себе. А у нас — настоящая. Вот здесь, на этой захудалой планетке, куда я прибыл совершенно случайно, потеряв боевого товарища… Я имею силу, но не имею права. Чтобы иметь право, я должен получить ваше согласие помочь. Обрести союзника. И тогда я перед Галактикой чист.
— Ага, — удовлетворенно кивнул Андрей. Все вставало на свои места — если инопланетянин не врал, конечно.
— Кто из вас станет моим союзником — решать мне, — объявил ящер. — Так что вы сейчас будете меня заинтересовывать. И тогда я приму решение… И решение это будет принято максимально демократично. Каждому из нас… Чувствуете — из нас! Я даже готов вас посчитать равными себе! Хотя мое развитие, естественно, ушло далеко вперед… Каждому из нас я дам третью часть ключа на управление кораблем. Тот, с кем я договорюсь, на чью сторону стану, получит возможность отдавать команды. Точнее, подтверждать мои команды. После этого я стану лучшим другом русских спецназовцев. Или чеченских боевиков. Кошмаром для другой стороны. Поняли?
— Да, — хрипло выдохнул Хамзат.
— Понятно, — хмыкнул Андрей. — А команды-то как отдавать?
— Устно. Большинством голосов. Компьютеру. Думаю, первой командой будет отправка кого-то из вас за борт. А потом уж мы договоримся. Все ясно?
— Яснее не бывает, — кивнул лейтенант. — А тебя-то как звать, хозяин? Так и не познакомились.
— Зовите меня Хан, — заявил ящер.
— На чеченское имя похоже, — хмыкнул Хамзат. — У меня товарища одного так звали. Сокращенно от Висхан.
— Теперь впечатляйте меня, — предложил инопланетянин. — Проявите фантазию! Имейте в виду, воевать я люблю. Воевать безжалостно и беспощадно! Начнем с чеченца… Они, как я слышал, тоже войну любят и долгое время ею жили. А русские слишком миролюбивы. Но, может, лейтенант сможет доказать мне, что это не так?
«Заманивает или проверяет? — лихорадочно думал тем временем Хамзат. — Типа, на испуг берет…»
Всерьез отнестись к словам ящера у Хамзата никак не получалось. Слишком уж театрально изъяснялся инопланетный гость. И много обещал. А кто много болтает, мало что может на самом деле.
Но если это проверка, то какая реакция будет правильной? Возмутиться, заявить о миролюбии? Или, наоборот, предложить самые радикальные меры? Проверить можно было только одним путем.
— Ну че, штаны обмочил, что ли? — противно ухмыльнулся ящер, подгоняя побелевшего от гнева боевика с ответом.
Эх, была не была, решился Хамзат и дал волю самой разнузданной фантазии. Тебе нужны жертвы, крокодил? Что ж, будут!
Боевик повернулся лицом к пришельцу, оказавшись боком к федералу, и вдруг, неожиданно для последнего, подмигнул ему. Лейтенант оторопело моргнул.
— Первым делом сотрем с лица земли Москву, — между тем заявил чеченец. — Одним ударом. Если возникнут еще какие-то вопросы, ударим по Петербургу. Потом по Ростову. Вся Россия будет под нами… Хотя нет, Ростов не будем трогать — лучше столицей его сделаем. Поближе к Чечне, так проще будет русских контролировать. Ну а как Россию захватим, все бывшие союзные республики сами с поднятыми лапками к нам приползут. Потом за Европу возьмемся. А там и до Америки недалеко… — Хамзат замолчал, косясь на Хана и наблюдая за его реакцией.
— Неплохо, — одобрительно хмыкнул ящер. — Продолжай.
— Начнем практику человеческих жертвоприношений. Из порабощенных племен, естественно, — продолжал импровизировать Исмаилов. Боевика понесло — при взгляде на раздувшегося от восторга ящера ему вдруг вспомнился иллюстрированный альбом отца, который он любил разглядывать в детстве, — про ацтеков и их змеиного бога с непроизносимым именем. — Изображения ящера в золоте будут стоять в каждом городе, каждом селе!
— Неплохо, — прошипел инопланетянин. — Русским, наверное, и крыть нечем?
Андрей усмехнулся:
— Чечню выжжем всю. До последнего дома. Когда Европа и Америка поднимут вой, нанесем удары по Вашингтону, Парижу, Лондону. Одновременно с практикой тотального террора в Европу будут введены сухопутные силы России, многомиллионная армия мобилизованных резервистов. Это быстрее и эффективнее, чем бомбить Москву.
— Эффективнее, — согласился ящер.
— Если нашим инопланетным союзникам нужны деньги — мы дадим им золото, сколько угодно. Алмазы. Никель. Если им нужна нефть — дадим нефть.
— Как насчет жертвоприношений?
— Китай большой, — равнодушно бросил Павлов. — Что реально надо?
— Мелочь, а приятно, — заметил Хан. — Тонизирует.
А потом повернулся и вышел из своего отсека куда-то в глубину корабля, оставив русского и чеченца наедине.
Молчали секунд десять, которые показались людям вечностью. Первым не выдержал Хамзат:
— Ну и сволочь же ты, Андрей.
— Что, поверил? — подмигнул лейтенант. — Да, сволочь. И ты сволочь. Но до нашего хозяина нам все равно далеко, а?
— Согласен, — кивнул головой боевик.
— Главное — не болтай. Понял?
— Раньше тебя понял, — насупился Хамзат.
— Делай что должно, и будь что будет, — заявил Павлов. — Я руководствуюсь этим принципом. Понимаешь?
Хамзат понимал. Но не верил русскому. С другой стороны, кому было верить? Не свихнувшемуся же на крови ящеру?
Спустя несколько минут инопланетянин показался вновь, неся в руке небольшой серебристый диск. В присутствии людей он разломил его на три части, просунул под перегородкой каждому по сегменту.
— Символ, — объяснил он. — Ключ от корабля. Вы свободны в выборе.
Андрей усмехнулся.
— Можно командовать, чтобы этого — за борт? — спросил он.
— Можно, — отозвался инопланетянин. — Но надежно ли — просто за борт? Не пристрелить ли сначала?
Сказал, а сам подмигнул Хамзату. Так, чтобы Андрей не видел.
Хамзата передернуло. Хоть и не рыцарские нынче времена, но подобные подлые штучки тоже не в чести. Боевик перевел взгляд на спецназовца и увидел, что тот смотрит прямо на него, а брови его вопросительно приподняты. Хамзат долго не раздумывал, тут же еле заметно опустив ресницы в ответ.
— Убрать перегородку! — скомандовал кораблю Павлов.
— Убрать перегородку! — согласился Хамзат.
— Убрать перегородку! — подтвердил ящер и хищно облизнулся.
Перегородка исчезла. Рявкнули автоматы, Андрей и Хамзат, поливая ящера пулями, одновременно закричали:
— Хана — за борт!
Прошитого очередями инопланетянина подбросило вверх, и он исчез из виду. Только осталась на полу зеленая лужица крови да зеленые разводы на стенах…
Павлов хмыкнул, передергивая затвор. Патроны закончились.
У Хамзата патронов и прежде оставалось совсем мало. Он выпустил в ящера не больше пяти пуль, и магазин уже опустел.
— Что теперь, душман? — спросил Павлов. Злобы в его голосе не было.
— Ничего, борщ. Разбежимся.
— Пожалуй. Целоваться на прощание не станем. И адресами обмениваться тоже.
Хамзат задумчиво оглядел русского с ног до головы.
— Корабль как делить будем?
— Никак! — отозвался спецназовец. — Взорвать его нужно к чертовой матери. А то хозяева могут объявиться.
— Могут, — согласился Хамзат. — Но жалко бросать…
— Жалко будет, когда целая армия таких ханов по его следу придет. И не факт, что им попадутся ненормальные вроде нас с тобой… — Павлов вздохнул. — Не должен я по должности принимать таких решений, понимаешь?
— Да уж, таких идиотов, как мы, поискать нужно, — засмеялся Хамзат. Адреналин схватки еще не выветрился, руки с автоматом противно дрожали. — И меня могут не понять, если узнают, что я такой шанс поставить Россию на колени упустил.
— Глупости говоришь, — хмыкнул Андрей.
— А кто говорил, что у нас все негодяи? — парировал Хамзат.
— Преувеличил, — признал лейтенант.
— И я преувеличиваю. Но мнения будут разными. И потом… Они ведь эту тварь зеленую не видели.
Павлов огляделся по сторонам, спросил, подняв голову к потолку:
— Корабль! Возможно ли самоуничтожение корабля?
— Самоуничтожение возможно, — голосом ящера ответил бортовой компьютер.
— Даем команду: высадить нас, корабль после этого вывести в космос и уничтожить.
Хамзат покачал головой:
— Постой, постой. А где высадить-то? Где взял?
— Почему нет? — ответил Андрей. — Можно бы и поближе к нашим, да ты возмущаться станешь…
— Команду подтверждаю, — заявил Хамзат.
— Выполняю, — ответил компьютер.

Андрея и Хамзата вышвырнуло на траву на памятной обоим лужайке. Казалось, они были здесь не вчера, а по меньшей мере месяц назад. Или даже год. Слишком многое произошло с тех пор.
Корабль пришельца, лишенный экипажа, устремился вверх, за облака, на лету истаивая в воздухе. Минута — и его не стало. На память о происшествии в руках русского и чеченца остались только сегменты ключа из инопланетного сплава.
— Выбросить надо будет потом в надежном месте, — проинструктировал чеченца лейтенант.
— Тебя забыл спросить, — буркнул Хамзат, понимая, что от улик надо избавляться. А ну как дружки ящера заявятся? Хотя на память оставить ключ от чужого корабля хотелось…
Павлов осмотрел противника с головы до ног. Боец, да не слишком крутой. Без оружия такого завалить запросто.
— Грохнуть бы тебя, чтобы не болтал, — бросил лейтенант.
— Попробуй.
— Не хочу, — честно признался Андрей.
— Ну и правильно, — одобрил Хамзат. — Езжай лучше домой. К жене, к детям. И вообще… Заходи, если что.
— Совместное убийство — не повод для дружбы, — заявил Павлов. — Но ты прав, тебя убить мне будет трудно. Все-таки ты правильно поступил.
— Ты тоже нормальный пацан. Не такая сволочь, как остальные, — заметил чеченец, повернулся к русскому спиной и спокойно зашагал в лес.
Лейтенант закинул за спину бесполезный автомат и двинулся в другую сторону.

Виктор Косенков
Каждый боится…

Каждый боится смерти,
но никто не боится быть мертвым.
Рональд Арбатнотт Нокс

И тут — Пьер понял, что он мертв.
Такого развития событий не предвещало ничто.
Он сидел в кафе — на улице, под дурацким разноцветным зонтиком, и пил сладкий турецкий кофе. Стоял солнечный погожий день, когда хочется сидеть не внутри, а на летней террасе: вот и чашечка на столе, а рядом на тарелочке масляно поблескивает довольный собой круассан, румяный, жизнерадостный буржуа среди булок, а между столиками снуют воробьи, деловито подбирающие упавшие крошки.
Посреди этого великолепия, в разгаре радужного лета, в запахах корицы и сдобы с кухни Пьер взял и умер.
Сначала он просто ничего не понял, а когда разобрался, очень удивился. Ему захотелось крикнуть: «Эй, смотрите! Я мертвый! Помогите же кто-нибудь!» Однако Пьер с детства не любил, когда на него глазеют, поэтому кричать не стал, только осторожно отодвинул от себя чашечку с кофе — на случай, если мертвое тело вдруг упадет, — и осторожно огляделся.
Никто не обращал на него никакого внимания, и в каком-то смысле это было обидно. Такое событие случилось, а людям все равно.
Как и все, Пьер иногда задумывался о том, как это будет. Остановка дыхания, сердца… Кровь, сгустившаяся в венах… Заострившийся нос, восковое лицо… Коридор, ощущение полета… Иногда он с интересом читал статейки в желтых газетенках, которые печатали всякие выдумки о жизни после смерти.
«Ну и где же это все?» — спросил себя Пьер.
Как и положено мертвому, он не дышал. Сердце не билось. Течение крови остановилось. Тело медленно остывало, что было не слишком приятно, зябко как-то было. Пьер поежился, протянул руку к чашечке кофе — она была горячей и потому невероятно притягательной. Ставшие вдруг очень неуклюжими пальцы сомкнулись на маленькой, изящно изогнутой ручке.
Пьер разомкнул мертвые губы.
Кофе был горячим. Нет, он был очень горячим! Как кипяток, как раскаленный металл!
Пьер испуганно дернулся. Взвизгнул железными ножками стул.
Мертвец в кафе замер. Именно сейчас ему особенно не хотелось привлекать к себе внимание других людей. Тех — живых.
Пьер изобразил улыбку на посинелых губах и снова придвинулся к столу.
Ощущения изменились. То, что обожгло и напугало, теперь манило к себе. Тепло, огонь, свет — Пьер жадно тянулся к ним. Большими глотками Пьер допил кофе и замер, переживая чувство эйфории.
Потом снова накатила тревога.
Пьер пощупал пульс, но запястье отозвалось мертвым холодом. Он попробовал задержать дыхание, но отвлекся на воробьев, устроивших свару из-за большого куска булки, что кинул им жизнерадостный румяный малыш. Ребенок смеялся, отщипывал все новые и новые куски. Умильное зрелище, подумал Пьер и понял, что не дышит уже давно.
Он снова вдохнул. Легкие тяжело приняли воздух.
Никакой разницы — что дыши, что не дыши. Не дышать даже легче. Однако Пьер некоторое время поднимал и опускал грудную клетку, втайне надеясь, что организм опомнится и все вернется на круги своя.
Ничего не вернулось. Он оставался мертвым.
Ужасна была поразительная обыденность ситуации. Вот жил человек, работал… И совершенно незаметно умер.
Когда много лет назад Пьер хоронил своих родителей, все было по-другому. Смерть выглядела достойно и значительно. Мертвец лежал в гробу, вокруг рыдала родня, суетились могильщики. Это было скорбное и величественное зрелище, никак не походившее на то, что случилось с Пьером.
Мысль о гробе неожиданно напугала Пьера. Это что ж получается? Сейчас он сидит и пьет кофе, а завтра его засунут в тесный ящик и закопают глубоко в землю?
Пьер задрожал.
Ему показалось, что все в уличном кафе присматриваются к нему и вот-вот кто-нибудь закричит: «Смотрите! Смотрите! Он мертвый! Уберите его отсюда!»
Пьер неуклюже поднялся, бросил на стол несколько монет и, ни на кого не глядя, вышел на улицу. Его понесла людская река. Но в этих бесчисленных толчках, касаниях, запахах, звуках он чувствовал себя чужим. Все вокруг было шершавым, раздражающим, слишком громким, слишком тихим, слишком ярким, слишком тусклым, и лишь одно манило и притягивало Пьера — тепло человеческих тел. Ему безумно хотелось касаться людей, прижиматься к ним. Все, что угодно, лишь бы снова ощутить живую жизнь.
Он поднимал лицо к небу, но солнце, такое жаркое, уже скрылось за высотками домов. От отчаяния ему захотелось плакать, но слезы не текли.
Пьер и сам не заметил, как оказался в метро. Его внесли в вагон, стиснули со всех сторон, и на какой-то миг мертвец почувствовал себя счастливым. О, блаженное тепло!
Он закрыл глаза и замер, согреваясь.
Поезд лихо мчался вперед, пассажиры выходили, и наконец Пьер остался один.
Он вышел из поезда на конечной станции — никому не нужный, мертвый и одинокий. Не зная, что делать, Пьер присел на скамейку, сложил на коленях руки и замер. А куда идти?
Семьи у Пьера не было, как-то не сложилось. Женщины появлялись в его жизни, как падающие звезды — пролетали мимо, чтобы упасть в объятия к другим, более удачливым мужчинам. С ними они проводили бурные ночи, полные страсти, заводили семьи, рожали детей. А может быть, летели дальше, только вот у Пьера не задерживались.
— Ты такой… ты такой… — говорила ему как-то рыжеволосая Кати.
Она одевалась перед зеркалом, пытаясь натянуть узкую туфельку, и, подпрыгивая на одной ножке, искала нужное слово. Кати была неглупа и немолода, но даже ее профессорского словарного запаса не хватало, чтобы назвать причину своего ухода.
— Ты такой… надежный!
— Я не знал, что это плохо, — попытался тогда поспорить Пьер.
— Я тоже не знала…
Кати удивленно посмотрела на него и исчезла, как и многие до нее.
Это была последняя попытка, больше Пьер с женщинами не встречался, чему втайне даже был рад.
Так что дома его никто не ждет. Собаку завести Пьер тоже не решился, ведь ее нужно кормить, поить, выгуливать. Собака будет лаять, а соседка снизу, толстая пожилая негритянка с кучей родственников, страдает мигренями…
Пустая квартира наводила на мысли о склепе.
Правда, была работа. Всю жизнь Пьер проработал на должности клерка в страховой конторе, одной из самых старых в стране. Начальство его хвалило за точность и аккуратность, но повышать не стремилось, ограничиваясь регулярными премиями…
— Вам плохо?
Пьер открыл глаза. Он не мог видеть себя со стороны, но предполагал, что выглядит неважно.
Прямо перед ним на корточках сидела девушка. Черные волосы, густо подведенные брови, черная помада. Очередной молодежный протест: мы не такие, как вы.
— Вам плохо? — повторила она, с интересом вглядываясь в его лицо.
Пьер разлепил губы, но сказать ничего не сумел — в легких не было воздуха. Тогда он со стоном вдохнул и выдавил хриплым, чужим голосом:
— Нет-нет, спасибо. Все хорошо.
— Вы не похожи на человека, у которого все хорошо, — заявила девушка. — Перебрали? Или героин? Отвести вас к врачу?
Пьер кивнул. В нем проснулась надежда. А что, если это такая болезнь? Что, если ее можно вылечить?! Теперь ему казалось странным, что он сразу не пошел в больницу.
Девушка взяла его за руку и тут же испуганно дернулась:
— Холодный… — Но потом ее узкая ладошка решительно сжала пальцы Пьера. — Идем!
И он пошел за ней, с невероятным удовольствием ощущая рукою горячий ток ее крови.
Это был совершенно неизвестный ему район города. Окраина, населенная рабочими, выходцами из арабских стран и европейских задворок. Тут не бывает полицейских машин, зато очень много чернокожих. Стены исписаны левацкими лозунгами, а из подворотен несет плесенью и мочой.
Черноволосая девочка чуть ли не силой волокла его через эти кварталы.
В другое время Пьер испугался бы. Вырвался бы. Убежал. Однако сейчас ему было хорошо как никогда. Здесь никому не было дела до его посеревшего лица. Никто не вглядывался в его остекленелые глаза. В этом районе Пьер не опасался быть узнанным.
Мертвец на улице? Тут и не такое видали.
Зато ладошка девушки была такой теплой, такой обжигающе живой…
И Пьер шел за ней, послушно и даже с нетерпением. И когда впереди показалось белое здание с красным крестом, Пьер уже почти бежал.
Но надежда, что пустила в его душе первые робкие корни, была безжалостно растоптана.
Врач, пожилой еврей, посмотрел на Пьера поверх очков тем долгим, неприятным взглядом, каким смотрят доктора всех стран мира перед тем, как сказать вам какую-нибудь гадость.
— У вас… — Доктор пожевал губами и замолчал.
Пьер вдохнул и спросил робко, чувствуя глупость вопроса:
— Это можно вылечить?
Доктор покачал головой.
— Если у вас получится, вы будете первым.
— Почему?
Старый еврей вздохнул и потрогал холодную руку Пьера. Поглядел ему в зрачки. Потянулся было к аппарату для измерения давления, но только рукой махнул.
— Знаете, молодой человек, я сделаю вот что… — Он вытащил бланк и некоторое время что-то туда вписывал, тяжело вздыхая и качая головой. Наконец, закончив, хлопнул печатью и протянул бланк Пьеру: — Больше, уж простите… Ничего не могу. У нас, знаете ли, очень развита бюрократическая машина. Так что, может быть, вам это чем-то поможет.
Пьер вышел в коридор и посмотрел в бумажку:
«Свидетельство о смерти».
Совершенно потерянный, Пьер вернулся домой. Зачем-то включил телевизор. Зачем-то приготовил ужин, но есть не стал, потому что голода не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал. Кроме холода. Поэтому набрал в грелку кипятку и укутался с головой одеялом. Обжигающая грелка заставляла мертвое тело подрагивать, будто от электричества.
Пьер закрыл глаза и замер.

Будильник зазвенел ровно в шесть, но разве Пьер спал?
Он просто пролежал всю ночь на кровати — с закрытыми глазами, ничего не слыша, ничего не видя. Сам не зная зачем, Пьер подражал поведению живых людей, копировал их обыденные действия.
Вот утро, и он встал. Несколько раз присел, но колени слушались очень плохо. Мышцы закоченели, и теперь он ходил, раскачиваясь из стороны в сторону.
Вот завтрак, и Пьер проковылял на кухню: разбил два яйца в сковороду. Есть он не хотел, но это был привычный ритуал. Единственное, что он проглотил с жадной дрожью, был горячий кофе. От него по всему телу побежали мурашки, и показалось, что даже суставы стали более податливы.
Ровно в шесть тридцать он вышел из дома, поглубже надвинув шляпу и подняв воротник.
— Эй! — раздалось вдруг за спиной.
Пьер испугался и прибавил ходу.
Сейчас закричат: «Мертвец, мертвец!» Схватят. Набросятся. Спрячут в гроб. Или, того хуже, станут ковыряться в его нутре, чтобы понять, почему ему не лежится.
Однако никто не кричал. Только чья-то рука ухватила его за рукав.
— Эй! Это же вы…
Пьер, не сбавляя ходу, покосился в сторону и увидел все ту же девушку. Черные волосы, брови, губы…
— Помните меня?
Пьер захрипел, втянул воздух, остановился. Девушка рассматривала его большими карими глазами.
— Помните меня? Вы вчера там… на станции… Вы же… — Она наконец решилась: — Вы же умерли?..
Пьер вздрогнул, метнулся в сторону, кого-то толкнул и неловко заковылял в сторону метро.
На работу он приехал вовремя. Отметился. Сел за свой стол в узкой прямоугольной соте офисного улья.
Сидел, перекладывая бумаги из одной стопки в другую. Ставил печати. Пытался писать шариковой ручкой, но руки слушались плохо. Тогда он начал печатать все, что ему было нужно, на компьютере. Тыкал закостенелыми пальцами и тыкал…
От его смерти контора только выиграла, Пьер не ходил на обед, не отдыхал, не делал пауз, но только работал, работал и работал. Когда, наконец, бумаги на его столе кончились, он встал, подошел к соседней соте, подхватил лежавшие там чужие бумаги и принялся обрабатывать их.
— Эй! Это мои… — Коллега, у которого Пьер перехватил бумаги, протестовал, но не слишком.
В конце дня к его столу подошел менеджер.
— Пьер! — Его взгляд уперся в здоровенную груду бумаг, и тон смягчился: — Хм… Вот что. Вы… Я очень рад, что вы так погрузились в работу, но есть небольшая проблема. Видите ли, вы больше не можете рассчитывать на… зарплату. И вообще… — Он снова оглядел кучу бумаг.
Пьер молчал.
— Дело в том, что… — Голос менеджера окреп. — Дело в том, что нам сообщили, что вы умерли. А мы не можем выплачивать человеку зарплату, если он умер. Понимаете? Из бухгалтерии сообщили, ваш счет уже закрыт. В связи… Ну, вы сами понимаете. Так что сегодняшний день вам уже не считается. — Он снова растерянно замолчал. — И впредь… Вы понимаете… — Менеджер совсем смешался и выдавил глупое: — Мне очень жаль. Я соболезную.
Так Пьер первый раз получил соболезнование в связи с собственной кончиной.
Однако на этом дело не закончилось. Менеджер заявил, что мертвецам категорически нельзя находиться в здании фирмы, и попросил Пьера покинуть рабочее место. Когда же Пьер отковылял к выходу, менеджер добавил снова уверенным и привычно раздраженным тоном:
— Я надеюсь, вы разберетесь с этим недоразумением. В самом деле, нельзя так запускать дела.
Пьер обернулся. С хрипом втянул воздух. И просипел:
— Конечно, мсье. Прошу прощения.
И вышел.
Долго сидел на скамейке в парке, пока полицейские не начали обращать на него излишне пристальное внимание. Тогда Пьер встал, спустился в метро и поехал домой.
У дома его ждала прежняя девушка.
— Эй! Вас ведь зовут Пьер? — Она пошла рядом. — Я Марта. Помните меня?
Пьер не отвечал. Он боялся этой девушки. Было в ней что-то такое… Впрочем, всех остальных он боялся тоже.
— Да что вы, в самом деле?.. — Она пыталась заглянуть ему в лицо. — Я никому не скажу.
Пьер собирался нырнуть в подворотню, но Марта неожиданно схватила его за руку.
От этого прикосновения, от жара ее молодого тела Пьер споткнулся, а потом неожиданно притянул ее к себе, стиснул в ставших грубыми и твердыми, как деревяшки, руках.
Она пискнула, как птичка, забилась.
— Отпусти!
И попыталась ударить его в пах.
Пьер испугался. Выпустил девушку, отшатнулся к стене, выставил перед собой руки.
— Эй, девочка, этот урод пристает к тебе? — донеслось из темноты.
Какие-то неясные тени замаячили в свете фонарей.
— Сам урод! — крикнула Марта и показала куда-то средний палец. — Пошел в жопу!
— Вот идиотка, — беззлобно ответили из темноты.
Тени растаяли.
Пьер понял, что дрожит. Но не от страха. По его омертвевшим тканям точно утюгом прошлось тепло, живое тепло! Тающий след от прижавшейся к нему на миг девушки…
— А ты жесткий… — Марта потерла руку.
— Извини, — прохрипел Пьер.
— Ты зачем это сделал? Ты… хотел меня сожрать?
Пьер помотал головой.
— В фильмах всегда так… — сказала Марта и отступила на шаг. — Сначала все нормально, а потом типа голод и все такое. Ты, наверное, хочешь есть?
— Не хочу. Я не ем… — Пьер с трудом втягивал носом воздух. — Мне не надо… есть.
— Да? Хорошо… — Марта заметно расслабилась. — А то я уж подумала… Ты меня напугал.
— Извини.
— Слушай, а ты почему умер?
Пьер испуганно обернулся. Ему казалось, что она говорит слишком громко.
Девушка, видимо, поняла.
— Ты тут живешь? Да? Один?
— Да… — Пьер лихорадочно вспоминал, что принято говорить в таких случаях. — У меня есть кофе. Хочешь?
Она протянула ему руку — такую удивительно теплую и живую.
Это было очень странно — вести домой женщину после столь долгого перерыва. Пьер вдруг ощутил давно забытое беспокойство: как она воспримет его холостяцкую берлогу? Место, где он жил один так долго, что уже забыл, как бывает по-другому. Пьер едва не вывалился из лифта, ноги двигались все хуже, но собрался с силами и заковылял к дверям. В коридоре почему-то не горел свет. Дешевые лампочки, которые хозяин дома вкручивал через одну, часто лопались прямо на головы жильцам. Видимо, и в этот раз тоже.
Он уже подошел к своей квартире, когда из темноты вынырнули двое:
— Эй, дядя! А не поделишься…
Марта взвизгнула и прижалась к стене.
— О! Это та самая идиотка! Что, девочка, подцепила папика?
Пьер набрал в легкие воздуха, пальцы меж тем лихорадочно искали ключи. Домой! Домой!
Темные тени оттерли его в сторону. Один прижал к стене:
— Дядя, не шали!
Второй двинулся к девушке.
— Будешь орать, дура, мы твоему папику оторвем все по самое не балуй… Поняла?
Он резко, как в кино, ухватил Марту за шею. Скрутил, прижал к белой стене, принялся жадно шарить по груди. Пьер в ужасе толкнулся вперед.
— Э, дядя… — щелкнул нож. В темноте коридора тускло блеснуло лезвие. — А ну, успокойся…
Пьер захрипел. Ухватил парня руками, прижал к себе и, бестолково суча ногами, стал бить его о стену, стискивая медвежьей хваткой все крепче и сильнее. Хотел закричать, но из горла неслось только тухлое бульканье. И тут в его раззявленный рот попало что-то мягкое и теплое. Пьер изо всех сил сжал зубы — и тут заорал парень.
Что-то сильно ударило Пьера в спину. Потом в живот. Он не почувствовал боли, но от неожиданности выпустил свою жертву.
Гопники тут же дали деру.
Марта кинулась Пьеру на грудь. Прижалась, как птичка, и он всем телом почувствовал тепло, идущее от нее. Жар жизни, согревающее пламя…
Ноги вдруг подкосились. Поплыли, как… как живые!
Пьер и Марта ввалились в квартиру. Вспыхнул свет. Такой яркий после темноты коридора. Она побежала в ванную, а Пьер оторопело сел на диван. Нужно было что-то сделать: позвонить в полицию, например. Однако кто поедет на вызов мертвеца?
Все это не для него. И лишнее внимание сейчас совершенно некстати.
Полиция станет задавать вопросы, спрашивать документы. А всех его документов теперь — одно свидетельство о смерти.
Пьер поднялся и пошел на кухню. Кофе…
Дорогу ему преградила Марта.
— Ты весь в крови… — прошептала она.
Пьер увидел ее огромные глаза, черные и глубокие зрачки…
Колени снова ослабли. Он боялся крови.
Марта схватила его за рукав, потянула в ванную, и там, в небольшом, чуть кривоватом зеркале, он увидел себя. Серая кожа, на которой проступила черная щетина. Потускневшие, будто подернутые пленкой глаза. Острые скулы, кости словно выступили из глубины, влипли в кожу. Рот и подбородок залиты кровью…
— Ты его укусил… — прошептала Марта, рассматривая Пьера. — Как… как в кино!
Пьер зажмурился, чтобы не видеть крови, не видеть жуткой своей нынешней внешности. Марта все поняла, она взяла тряпочку и стала осторожно обмывать ему лицо. Шептала что-то успокаивающее, но Пьер не слышал. Теперь, стоило ему закрыть глаза, он как будто отключался, словно уходил куда-то. В тишину и темноту.
— Эй! — Ее голос вернул его к реальности. — Ну как?
Пьер с некоторым страхом глянул в зеркало.
Бледен. Худ. Выбрит. Не так и плохо, если не задумываться.
— Спасибо, — сказал он. Голос против обыкновения не был похож на карканье вороны. — Спасибо.
Марта отвела его на кухню. Деловито, как умеют только женщины, захлопала дверцами холодильника и загрохотала кухонной утварью. Вскоре на столе дымился кофе, на тарелочке лежали гренки и паштет.
— Я не ем. Мне не надо…
Пьер попробовал улыбнуться и похлопал себя по животу. Руки натолкнулись на лохмотья: рубашка была разрезана в нескольких местах.
Там, в темноте коридора, его несколько раз ударили ножом…
Потом была суета. Нитки, иголки. Они успокоились поздно ночью, когда Марта начала клевать носом. Так и уснула, привалившись к плечу Пьера.
Он осторожно уложил ее на кровать и хотел было отойти, но она, проснувшись на миг, обхватила его рукой за шею.
И в этом тепле, идущем от нее, Пьер забылся. Заснул?..

Они жили так несколько дней.
Марта суетилась по дому. Принесла комнатные растения, которые распускались от жара ее рук большими, жадными цветами. Ходила в магазин.
Пьер отдал ей свои сбережения, потому что сам в них уже не нуждался.
Она готовила еду и заставляла Пьера есть, хотя его мертвое, застывшее тело принимало пищу с трудом. Варила много вкусного, ароматного кофе, который ее мертвец, а она так и называла его: «мой мертвец», поглощал с особым удовольствием. Ухаживала за ним. И от каждого ее касания Пьер был счастлив. Прежние страхи оставили его. Нежизнь оказалась простой и беззаботной.
Но потом случилось странное.
Сидя на кухне и рассматривая цветы, за которыми ухаживала Марта, Пьер почувствовал… не услышал, не увидел, а именно почувствовал… там, в животе, что-то остро закололо, заныло. И еще… будто тронулось что-то. Зашевелилось. Что и как, Пьер не понял, но забеспокоился.
Он встал, осторожно, чтобы не отвлекать Марту, вышел из кухни и заперся в ванной. Там аккуратно снял рубашку. И увидел, что края недавней раны пугающе набухли, покраснели. Еще больше изумило Пьера то, что рана была покрыта подсохшей кровяной корочкой.
Этого не могло быть!
Ведь он мертв. На все сто процентов! И даже справка есть…
Его кровь застыла. Высохла и больше не течет. Он ведь даже не заметил, что ему пропороли брюхо! А теперь — что это?!
Кровь?
Это она тронулась в теле, это она зашевелилась в нем! Пьер посмотрел в зеркало. Щетина? Волосы? Глаза?!
Его не обмануть! Не обмануть!..
В Пьере теплилась жизнь.
Он… оживает?!
И в тот же миг на Пьера обрушились все прежние страхи и сомнения. Он осторожно вышел из ванной и некоторое время внимательно смотрел, как Марта, не замечая его, поливает цветы, что-то напевая себе под нос.
Что она чувствует к нему?
Что он чувствует к ней?
Пока Пьер был мертв, ему не приходили в голову такие мысли. Он был… просто счастлив. А теперь? Снова жить, мучиться, работать. А вдруг теперь она уйдет? А вдруг его не примут на работу? А вдруг хозяин квартиры приедет завтра за очередным платежом? А вдруг те гопники вернутся снова?..
«Господи! Как страшно жить! Как страшно жить!!!»
Он отвернулся, давя в груди тяжелый, болезненный кашель. Это легкие, отвыкшие дышать, снова пытались развернуться, раскрыться.
Пьер дошел до двери, придерживая ладонью саднящий бок. Отпер замок и бесшумно вышел. Марта не заметила. Мертвец, ее мертвец редко обращал на себя внимание. Он был частью ее жизни. Почему? Не знал никто. И даже она сама.
Не знал и Пьер.
Поднимаясь по лестнице, задыхаясь от кашля и морщась от боли, он думал, что всю жизнь боялся жизни. Боялся женщин, потому что они дарят жизнь. Боялся детей, потому что они и есть жизнь. Боялся боли. Боялся работы. Боялся людей. Он так боялся, что умер от страха!
«Вот, оказывается, почему… Вот оно как, оказывается…» — думал Пьер, выходя на крышу.
Было утро.
Где-то там внизу осталась женщина, которая снова сделала его живым. Настоящая женщина, та, которую можно встретить только раз…
Но жизнь? Жизнь — это страх. Постоянный страх и мучения… Пьер устал от всего этого еще в прошлом существовании. Начинать заново? Нет уж…
Он подошел к краю крыши. Очень-очень близко. Посмотрел вниз. Где-то там, на асфальте, дети рисовали разноцветными мелками. Белым, синим, красным…
Внизу тоже была жизнь.
Он вздохнул… Покачнулся…
Нет, не прыгнул.
Просто ушел. Через крышу соседнего дома, стоявшего так близко, что запросто можно было перешагнуть.
И шел до тех пор, пока не почувствовал, что биение жизни в нем угасает. И когда понял это… не остановился. Так и шел — все дальше и дальше. Через города, леса, поля, границы.
Мертвый не знает усталости.
Марта долго плакала. Искала его. Ищет до сих пор.
Если вы когда-нибудь встретите Пьера, не пугайтесь, он не кусается, он просто бежит от любви.

Татьяна Иванова
Удиви меня, а потом поговорим о деньгах

Ветер дует, погода шепчет. Я, Гедеон Горский, приперт к глухой кирпичной стене — беззащитен и смирен, с поднятыми вверх руками. Ни одного шанса сбежать. С головы до ног облеплен зелеными отходами внеплановой артефактной трансформации случайного прохожего. Мир рухнул, вокруг паника. Ты направила дуло генетического дешифратора прямо в мой лоб. Твой палец нервно тревожит курок. Сейчас что-то будет.
Дорогая, самое время обсудить наши отношения.
Признаю: наш брак переживает острую фазу кризиса. Допускаю, что ты приняла мою спонтанную жестикуляцию за попытки задушить тебя. Так моя новая визуальная концепция выражает радость от контакта с любимым человеком — чтоб ты знала. Думаешь, легко контролировать семь конечностей? Обещаю ко вторнику сократить их количество. А ты видела себя со стороны? Женщине с вертикальными веками и третьим глазом на затылке не стоит быть слишком требовательной к внешности супруга. Хорошо, беру свои слова обратно. Только не нервничай. Ты, когда нервничаешь, начинаешь делать глупости…
И это зря сказал. Думаешь, легко контролировать раздвоенный язык? Он обгоняет мои мысли. А между тем все мои мысли только о тебе, о твоем благе и благосостоянии. Это прозвучит странно, но мир рухнул только потому, что я слишком много думал, где взять денег на удовлетворение всех твоих растущих потребностей.
Причин кризиса отношений ровно столько, сколько человек втянуто в эти самые отношения. Так всегда говорил наш семейный психолог, пока не сменил визуальную концепцию и не затерялся где-то в районе Карибских островов. Говорят, его видели там в одном из злачных заведений, танцует на шесте, и зовут его Зара. Впрочем, теперь к нашему браку это не имеет никакого отношения.
Наш брак зашел в тупик, и тому есть две причины — ты и я. Попробуем восстановить цепочку событий.
Я. Да, не Мистер Вселенная, но до чего одарен! Никто и никогда не понимал этого, не ценил. Я завалил все школьные тесты. Меня ничто не интересовало, кроме фармакологии. Но такой предмет отсутствует в школьной программе. А химию и биологию в муниципальной школе изучают факультативно. Мои родители звезд с неба не хватали. У них не было средств на приличное образование для отпрыска, поэтому я угодил в итоге в заштатный технологический колледж. Из набора специальностей, по которым варили на этой кухне технологов, самым близким к фармакологии оказалось «пищевое производство». С таким дипломом я мог отправиться в цех, где штампуют полуфабрикаты или соевую колбасу. Тамошние работники неплохо живут. Но мне хотелось чего-то большего. К тому же я встретил тебя.
Ты. Без малого Мисс Вселенная, но слишком безынициативная, чтобы заработать на красивый купальник и отправиться на кастинг. Твой потолок оказался еще ниже моего. Ты осилила только курс средней школы. Учителя устроили небольшой праздник, когда ты их покинула. В известном смысле тебе было легче, чем мне. Ты больше не хотела учиться и легко приняла факт, что у родителей не хватает средств на приличное образование для единственной дочери. Гораздо тяжелее тебе далась истина, что родители не в силах удовлетворить твои растущие потребности. Это сделал я. Вернее, в тот момент не сделал, а только пообещал. Что мне оставалось? Я понимал, что по внешним данным не тяну на роль спутника жизни такой красотки, как ты. На моих кредитках звенела жалкая мелочь. Значит, даже купить твою любовь я не мог. Оставалось врать. Я наплел, что в ближайшие год-полтора — дело верное — стану знаменитым изобретателем-фармацевтом, покорю мир и заработаю для жены кучу денег. Пусть себе ни в чем не отказывает.
Все, что произошло потом, было панической попыткой выпутаться из неудобного положения. Так что в гибели нашего брака и мира в целом виноваты мы оба, вернее, наш тандем перспективного гадкого утенка и патологически ленивой жар-птицы. Я любил в тебе то, чего сам был лишен — красоту и безответственную лень. А ты готова была припасть к любому, кто позволит тебе полдня заниматься шопингом, а вторую половину отдыхать от шопинга на диване с игровой приставкой в обнимку. Твои родители устроили небольшой праздник, когда я взял их единственную дочь за руку и увел из отчего дома.
Мы сняли скромную квартиру из категории «социальное жилье со скидкой». В ожидании, пока я стану знаменитым и богатым, ты согласилась год-другой авансировать меня регулярным сексом и приготовлением завтрака.
Год-другой. Но не больше. Я прочитал приговор в безмятежности твоих блестящих, как пляжная галька, и равнодушных, как топор палача, карих глаз. Надо было что-то срочно предпринять.
Мои резюме отклонили все крупнейшие отечественные фармацевтические концерны. Предлагаться зарубежным концернам я не решился, так как не знал ни одного импортного языка. После мытарств и неизбежного компромисса со своими амбициями я устроился в контору средней руки по производству биологических добавок. Бизнес дышал на ладан. Биодобавки вышли из моды. Компания держалась на плаву благодаря горстке приверженных потребителей, свихнувшихся на лукавых «добавках» еще до моего рождения.
Меня поставили в лабораторию качества заниматься контролем баланса ингредиентов в их капсулах. Так я узнал, что, кроме мела и желатина, туда подсыпают еще что-то. Господи, они хотели контролировать качество! Качество чего? Эти капсулы никого не убивали — и на том спасибо. Я быстро понял, что, контролируя качество, состояние не сколотить. Два месяца я потратил на то, чтобы добиться аудиенции у главы компании.
Это был тяжелый пятидесятилетний крендель с потомственным цинизмом в глазах. Сергей Николаевич. Я застал его в состоянии конторского анабиоза. Он машинально гонял пальцем голограммы файлов и сонно пялился в стену. Бодрой скороговоркой я изложил ему план спасения компании от неминуемого краха. С детства меня завораживала возможность с помощью таблеток менять жизнь людей. Я даже кое-чего достиг, разрабатывая рецепты легких галлюциногенов. Оцените масштабы моего благородства: я не подался в преступный оборот наркотиков, хотя мог бы. Я решил пристроить свои рецепты в более или менее легальный бизнес.
Я предложил Сергею Николаевичу разнообразить линейку продуктов новыми средствами, улучшающими настроение целевых потребителей вплоть до возникновения оптимистических галлюцинаций. Обратите внимание: ингредиенты нетривиальные, технология изготовления — авторская. Без противопоказаний и побочных эффектов, если не считать некоторого привыкания. Придется немного потратиться. Это вам не мел и желатин. Это реальные потребительские качества продукта. Необходимы инвестиции. Надо только договориться о моем проценте во всей этой затее.
— Чего тебе, сынок? — очнулся Сергей Николаевич. Все это время он реально дремал. Мне пришлось повторить свою скороговорку. Благо накануне я выучил речь наизусть.
Сергей Николаевич без энтузиазма перебрал толстым пальцем мои инновационные предложения.
— Все это было, — печально сказал он. — Все было. Ты просто слишком молод и не застал этих счастливых времен. Какие у нас тогда были продажи! Мы реализовали биодобавки «Грезы Сатира» и «Экстаз Амазонки». Они улучшали настроение, уж поверь. Приятно вспомнить. Меня чуть не посадили вместе с разработчиком рецептуры. Когда представители антимонопольного ведомства сожгли складские запасы «Грез Сатира», я рыдал в последний раз в жизни. После этого мне нечего было оплакивать. У тебя есть что-то еще, сынок?
Да, у меня было. Продукт с рабочим названием «план Б». Если хочешь на самом деле произвести впечатление на работодателя, надо всегда иметь «план Б». В компьютере я держал несколько оригинальных разработок, которые не хотел продавать за три копейки. Я рассчитывал пустить их в дело, когда достигну более или менее прочного положения в бизнесе и получу возможность диктовать условия сделки.
— Минуту внимания, — остановил меня Сергей Николаевич. — Прежде чем ты предъявишь свою заготовку, выслушай меня. В этом кабинете побывало немало фармацевтов — дипломированных или самоучек, как ты. Все они считали революционными продукты, которые предлагали мне. Когда были деньги, я иной раз обольщался и запускал новинку в производство. Иногда покупали, иногда нет. Никаких революций. Я много думал и понял: победит тот продукт, который осуществит самую главную мечту потребителей. Надо только понять — в чем эта мечта? Мы — средняя фирма. Не нам тягаться с гигантами, которые тоннами поставляют в аптеки стандартные лекарства. Мы можем приблизиться к гигантам, только если предложим на рынок препарат мечты. Это вовсе не таблетка от всех болезней. Люди вообще ищут в фармакологии не лекарства, а что-то другое. Это парадокс, но я глубоко в него верю. Жаль, что многие таблетки, которые могли бы стать препаратом мечты, запрещены законом. Но это ничего не меняет в общей картине. Значит, надо искать такой препарат, который неуловим для закона.
Мы с ним думали в одном направлении. К своим двадцати годам я успел понять: у каждого человека в сердце есть маленький теплый уголок. В этом уголке и живет тайная мечта — стать другим. Людей, полностью довольных своим телом и качествами, — по пальцам пересчитать. Лично я знаю только одного такого человека — моя жена. Каждый из нас хоть мелкой деталью в себе, да недоволен. Кого-то не устраивает цвет глаз, полнота или худоба, кого-то длина ног или форма головы. Морщины — отдельная тема. Есть претензии к веснушкам или их отсутствию, к формам и размерам некоторых органов. Кто-то вообще, проклиная генетическую карму, ненавидит свое тело в целом. Тело — наша тюрьма. Лекарства — суть полумеры, напильник, которым можно всю жизнь обрабатывать прутья темницы, но так и не добиться результата. Лекарства лечат болезнь, но не ее причины. Причина — в извечном недовольстве собой, в зависти к ближнему, у которого есть то, чего лишен ты. Фармакология, косметология, пластическая хирургия изрядно продвинулись, предлагая потребителям продукты для коррекции недостатков внешности и организма.
Но.
Эти продукты недешевы и не обещают мгновенных и устойчивых результатов. А человек нетерпелив, не любит долгих трудов. Ему все подавай здесь и сейчас — такова уж наша природа. Он с одной таблетки хочет отращивать лебединую шею или бегать, как лань. При этом стоит человеку добиться в себе необходимых изменений, как он сразу мечтает все переделать или находит новый изъян. Это бесконечный процесс. Что радует, так как сулит отличные коммерческие перспективы.
Ковыряясь на домашней кухне с колбами и пробирками, а также экспериментируя с пробами из речки, куда сливают отходы двадцать восемь промышленных комбинатов, я набрел на формулу, которая совершит переворот в фармацевтической индустрии. Теоретически препараты, разработанные на основе этой формулы, способны провоцировать почти мгновенные локальные изменения во внешности человека.
— Например? — заинтересовался Сергей Николаевич.
— Таблетка, превращающая всех желающих в платиновых блондинов. Или блондинок, — уточнил я.
— С этой задачей неплохо справляются компании — производители краски для волос.
— Таблетка действует через полчаса после приема. Проглотил — и жди. Эффект во времени не ограничен. Никаких отросших темных корней. Вы становитесь блондином навсегда.
Сергей Николаевич почесал переносицу.
— Неплохо, неплохо, — задумался он. — Почему именно блондином? Думаешь, это и есть главная мечта потребителей?
— Согласно исследованиям «блонд» — самый популярный цвет волос. При этом количество природных блондинов в мире неуклонно сокращается. Они вымирают. Здесь главное не цвет, а базовая формула. Лиха беда начало. На базовую формулу можно наворачивать любые добавки. Со временем сделать таблетки, меняющие цвет глаз или форму ушей.
Сергей Николаевич потрогал свою соломенную шевелюру.
— А таблетки для превращения в брюнетов есть?
— Пока только «блонд», — осторожно сказал я, не желая вспугнуть его интерес. — В перспективе…
— Хорошо, — нетерпеливо произнес Сергей Николаевич. — Уговорил. Сколько у тебя таких таблеток?
Он нащупал первое слабое место моего коммерческого предложения.
— Пока только два грамма порошка, — потупился я.
Два грамма порошка в пробирке во внутреннем кармане моего пиджака. Примерно две дозы, если я все правильно рассчитал.
Босс разочарованно скривил губы.
— Точно действует через полчаса и навсегда? — он еще цеплялся за идею.
Это было второе слабое место «плана Б».
— Теоретически.
Я перекрасил соседского хомяка. После чего тот сбежал из дома. Разумеется, это нельзя считать корректным экспериментом.
— Теоретически, — с энтузиазмом продолжил я. — Если вы выделите мне лабораторию, сотрудников, назначите, скажем, главным технологом или вице-президентом по инновациям, поднимете зарплату… Понадобятся также средства на предварительные исследования, мощный компьютер для расчета оптимальной дозы и моделирования процессов, на создание экспериментальной партии продукта. Хорошо бы закупить побольше мышей… или хомяков для тестирования продукта. Какая-то сумма, чтобы договориться с защитниками прав животных. Потом понадобятся шимпанзе, люди, в смысле добровольцы для проверки продукта перед выводом на рынок. Сегодня это дорого стоит. Даже добровольцам надо платить. А что делать? Надо посмотреть, нет ли у препарата побочных эффектов.
— Чертова куча денег, — уныло констатировал Сергей Николаевич.
— Стандартные инвестиции в разработку нового продукта, — уточнил я. — Разве бывает иначе? Неужели взятка за сертификат на непроверенный продукт обходится дешевле?
— Намного дешевле, — признался Сергей Николаевич. — У тебя один путь, сынок, — предъявить конкретный результат. Зримый, из плоти и крови, чтобы у меня от удивления выпала челюсть. Есть результат — есть разговор. Нет результата — гуляй. Никто не будет платить за теорию и пробирку с зубным порошком.
— Возможно, ваши конкуренты заинтересуются, — равнодушно предположил я. Элементы шантажа украшают любые переговоры.
Сергей Николаевич бросил на меня сочувствующий взгляд пьяного Деда Мороза, который по дороге на детский утренник потерял все подарки.
— Никто не заинтересуется. Пороги корпораций каждый день обивают сотни самоучек. Никто и ухом не ведет. Вот что, сынок, вижу — ты парень настырный. Договоримся так: удиви меня, а потом поговорим о деньгах.

Ты лежала на диване и листала виртуальный каталог свободной недвижимости на Ривьера Адриатика. Нашему браку минул год. Ты решила, что пора прицениться к уютной вилле на море. Я подкармливал твое заблуждение враньем, что со дня на день получу повышение по службе. Ты улыбалась и доедала последний в доме на сегодняшний день бутерброд.
Впрочем, мне есть не хотелось. Я отправился на кухню, чтобы заварить чай и подумать над своими колбами о судьбе инноваций в современном мире.
Получилось думать только об одном — месяц-другой, и даже ты меня раскусишь. Я достал пробирку, аккуратно высыпал на блюдце порошок, разделил ножом на две микроскопические кучки. Одну с помощью того же ножа отправил обратно в пробирку, а другую слизнул.
Через полчаса корни волос принялись неприятно зудеть. Я подошел к зеркалу, чтобы оценить результат. Из зеркала на меня смотрел платиновый блондин — именно такой, каким я втайне мечтал стать с некоторых пор. Тебе нравились только блондины, а я родился грязным (в смысле оттенка волос) шатеном. Непростительный грех, с твоей точки зрения. Прежде я боялся попробовать собственный препарат только потому, что никогда не был героем. Теперь обстоятельства не оставили мне выбора.
Я зашел в спальню, чтобы предъявить тебе результат, но ты спала и снова улыбалась, как дитя. Наверняка тебе снился кто-то из именитых блондинов.
Всю ночь я трудился на кухне. К утру у меня было не меньше десяти граммов драгоценного порошка.

Сергей Николаевич щупал мою голову с тем же критическим рвением, с каким некоторые покупатели выбирают первый в сезоне арбуз. Затем он сдал прядь моих волос на срочный анализ. Он вырвал волоски лично. В ожидании результата мы пили коньяк. Сергей Николаевич курил сигару и сверлил меня подозрительным прищуром. Несмотря на прохладный комфорт его кабинета, мне было жарко, как бойцу, ползущему по минному полю под шквальным огнем.
Сергей Николаевич нюхал и перечитывал результаты анализа. Там говорилось, что предъявленный образец является натуральным, воздействию краски не подвергался никогда. Сергей Николаевич взъерошил солому на голове и повеселел.
— Сколько у тебя осталось порошка?
— Порошка уже полпробирки. На большее не хватило исходного материала.
— Ты герой, сынок. Сработаемся.
— Нужны деньги на предварительные исследования, тесты, — напомнил я.
— Все хотят денег, и никто не думает о максимизации прибыли компании. Какие еще тесты? Результат у тебя на голове. Деньги есть только на пробную партию да на маркетинг. Я рискую. Можешь поэкспериментировать на брюнетках из бухгалтерии. Они хотели перекраситься в блондинок. Зачту им как бонус за кропотливый труд. Договоримся так: выждем две недели, если за это время не умрешь и все еще будешь блондином, пускаем препарат в производство.
Он поднял мою зарплату в три раза — и мы ударили по рукам.
Через две недели я не умер. Обнаружив, что я превратился в блондина, ты стала гораздо ласковее. Мы все еще не могли позволить себе виллу на море, зато арендовали симпатичный домик в пригороде в хорошем районе, где проживали страховые эксперты и программисты из популярных социальных сетей. Сергей Николаевич сменил стиль общения со мной: из «сынка» повысил до «партнера».
Несколько дней никто не обращал на наш препарат внимания. Потом пошли пробные покупки. Через месяц мы порвали рынок. Улицы наводнили блондины и блондинки. Огромную партию продукта закупили коробейники из Китая. Сергей Николаевич выделил мне комнату под лабораторию с заданием «намутить еще чего-нибудь». Вдохновленный успехом, я создал несколько модификаций препарата для превращения наших потребителей в брюнетов, шатенов и даже рыжих.
Однажды в середине дня прямо в лаборатории я потерял сознание. Помощник оттащил меня на диван, поплескал водой в лицо, убедился, что я пришел в себя, и отправился искать что-нибудь покрепче воды. Я прислушался к собственным чувствам. Вокруг пупка по коже разрасталось странное тянущее ощущение. Словно на пупок щедро плеснули клей «Момент» и он расползался во все стороны, мгновенно засыхая на теле. Я сорвал в себя рубашку. Мой хилый торс быстро покрывался прочной розовой хитиновой коркой. Ее разрастание остановилось, только добравшись до шеи. Я постучал по образовавшемуся панцирю. Никаких болезненных ощущений. Сидит как влитой. Розовый фон был прошит замысловатым бежевым узором.
Мой помощник вернулся с бутылкой дорогой водки, которую раздобыл у маркетологов. С тех пор как продажи рванули вверх, они постоянно что-то праздновали. Помощник уважительно потрогал мой панцирь.
— Новый вид татушки? — спросил он.
Я специально подбирал глупого помощника. Не хотел, разрабатывая рецепты, иметь за спиной головастого наблюдателя. Я дал помощнику сложное задание, чтобы не лез с вопросами в ответственный момент, и позвонил в бухгалтерию. На меня снизошло неожиданное озарение. В бухгалтерии ответили, что те самые сотрудницы, на которых по наущению Сергея Николаевича я опробовал прототип нового продукта, в данный момент находятся на больничном. По слухам, у них замысловатая аллергия.
Хитиновый панцирь не беспокоил. Для верности я натянул поверх рубашки джемпер, купил цветы и отправился навестить больных девушек. Сейчас не важно, что именно и в каких выражениях они мне высказали. Они тоже догадались. Я как умел уболтал новоиспеченных блондинок, чтобы не спешили с военными действиями.
Сергей Николаевич пребывал в отличном расположении духа. В последнее время у него всегда было отличное настроение. Лишнего слова не говоря, я задрал рубашку.
— Похоже, мы зря тогда отказались от предварительного тестирования продукта. Есть осложнения, — пояснил я. — У ваших сотрудниц из бухгалтерии те же эффекты. Хитиновая грудь — сильное зрелище. Вся личная жизнь под откос. Они собираются судиться. Через месяц-другой на нас начнут подавать в суд первые покупатели продукта. Как известно, скупой платит дважды.
— Не спеши, партнер, — Сергей Николаевич икнул. — Вряд ли коросту сразу свяжут с нашим продуктом.
— Не сразу, но связь найдут, — холодно отрезал я. — А ведь я начал работу над препаратами, корректирующими форму носа и длину ног.
Сергей Николаевич ожил.
— Продолжай работу. Хорошее начинание. А с коростой можешь что-то сделать?
— Я в этом кровно заинтересован. Таблетка будет. Но как поступить с сотнями тысяч потребителей? Надо изъять препарат из аптек. Впредь следует вести себя умнее и осторожнее. Мировая практика говорит, что на разработку нового продукта в фармакологии требуется от пяти до десяти лет и много миллионов в твердой валюте — значит, так и есть.
Мне показалось, что Сергей Николаевич впал в транс. Позже я понял: так в голове босса обычно зреют бизнес-идеи.
— Партнер! — воскликнул он в припадке коммерческого экстаза. — Все отлично! Все гораздо лучше, чем я думал! У препарата есть побочные эффекты? Лучше не придумаешь! Мир будет у наших ног. А сейчас ничего из продажи изымать не станем. Пока есть ажиотаж, надо давать людям то, что они хотят. Завтра они могут потерять интерес. Побочные эффекты означают только то, что мы создаем новый спрос, продолжаем держать публику на крючке. Другими словами, поступаем мудро и дальновидно. Когда все покроются коростой, к нам же и прибегут за лекарством. Важно к этому моменту получить препарат-противоядие.
— Это цинизм, — возразил я. — Нас будут ненавидеть.
— Только если признаемся, что всему виной наш препарат. Но признания не будет никогда. Какая разница, что послужило причиной болезни? Люди захотят просто вылечиться. Они будут благодарны нам. Они будут благодарны каждому, кто их вылечит. Важно своевременно перенаправить их негативный интерес в нужное русло. Завтра же запущу в таблоиды пулю о новой эпидемии, которая возникла, предположим, в Конго. Надо заказать несколько статей экспертам, рассыпать информацию по блогам… Не помешает горячее ток-шоу.
Сергей Николаевич вошел в раж. Он зигзагами бегал по кабинету, тер ладошки и нервно хихикал.
— Предположим, первыми заболели конголезские рыбаки…
— Вы уверены, что в Конго есть рыбаки?
— Рыбаки есть везде. Не придирайся к мелочам, партнер. Детали можно потом доработать. Я спасаю твою шкуру и репутацию, а ты всем недоволен. Лучше придумай название для новой болезни.
Я постучал пальцем по розовому панцирю. Хорошие идеи в голову не приходили. В глубине души я понимал, что Сергей Николаевич прав. Я тоже не хотел скандала, потому что боялся потерять тебя.
— Чувствую себя, как креветка… — вздохнул я.
— Креветка? Не пафосно. «Крабовый грипп» — вот как мы назовем новую эпидемию. Первыми заболели крабы, потом от них заразились конголезские рыбаки — и понеслось…
— В Конго водятся крабы?
— Когда люди покроются коростой, им все равно будет, водятся в Конго крабы или нет. Когда людям предъявляют виноватых, им становится спокойнее.
Я понял, что Сергей Николаевич готов тотчас грохнуть миллионы на распространение в массах сомнительной легенды. Он вообще готов был потратиться на что угодно, кроме предварительных тестов.
— Таблетка — за тобой. Не подведи, партнер, — деловито констатировал он. — Идея с формой носа тоже хороша. Пора подумать о коррекции целлюлита и веса. Скоро лето. Такой препарат разлетелся бы вмиг.
— Требую двадцать процентов с продаж, — твердо сказал я. — И ни сантимом меньше.
— Правила прежние, партнер, — ласково напомнил Сергей Николаевич. — Удиви меня. А потом поговорим о деньгах.

Хитиновый панцирь обсыпался несколько часов. Я подбирал хрупкие осколки по всему дому. Таблетка подействовала, но на душе скребли кошки. Все издания мира, Интернет и телевидение третью неделю кричали о «крабовом гриппе». В гостиной плавали голограммы конголезских рыбаков. С трагическим выражением на мужественных лицах они рассказывали о полчищах больных крабов. Могу догадаться, где новостные программы раскопали этот сюжет.
Ты лежала на диване и наблюдала, как я сосредоточенно скребу ногтем живот.
— Бедненький, — говорила ты. — Тоже подхватил эту заразу?
Через месяц мы извели «крабовый грипп», но появилась другая напасть — «аризонская чесотка», из того же источника, что и прежняя эпидемия.
Моя фотография украсила обложку «Форбс». Европейская ассоциация фармацевтов выбрала меня человеком года. Всемирный конгресс эпидемиологов выдал памятную медаль «За спасение человечества». Каждый день мой порог обивали хедхантеры из крупнейших фармацевтических корпораций мира. Сергей Николаевич повадился называть меня братом и поднял мою долю в доходах от продаж до тридцати процентов. Он стал удивительно щедрым. Ведь его компания превратилась в мирового лидера на рынке корректирующей фармакологии.
Эффект от приятных событий был смазан тем, что у меня выросла третья почка. Две недели в лаборатории, новая таблетка — и почка рассосалась. Зато на пятках появилась шерсть. Пришлось повозиться. Борьба с шерстью затянулась на три недели. Я спал в носках, чтобы ты ничего не заметила, и с ужасом прислушивался к организму. Какой на этот раз будет расплата? Побочный эффект не замедлил проявиться, но вопреки сложившейся традиции оказался приятным. Сама собой подкачалась мускулатура. Хилый от природы, я возмужал телом. Я немедленно переправил изобретение Сергею Николаевичу.
Ведущие корпорации мира отчаялись переманить меня и положили глаз на моего помощника. В итоге он сбежал. Я перекрестился — этот дурень мне безумно надоел. На замену беглецу я переманил из бухгалтерии тех двух искусственных блондинок. Свидетелей своих ошибок надо держать ближе к телу. Мы с ними были в одной лодке. К тому же они впали в медикаментозную зависимость от меня и не планировали предавать в ближайшие лет сто.
Я зарекся принимать собственное зелье, однако было поздно. Я так напичкал себя химией, что она пропитала меня насквозь, вписалась в обмен веществ и принялась жить своей жизнью, откалывая то один фокус, то другой. Я изобретал и принимал все новые и новые порошки, таблетки, мази, инъекции. Я знал, что так не может продолжаться вечно. Я теряю контроль, вряд ли смогу удержать свой прежний облик. Наступит день, когда я не узнаю себя в зеркале. Я никогда не был красавцем, не испытывал восторга по поводу своего лица или сложения. Я хотел лишь немного подправить, улучшить исходный материал, но не был готов совершенно расстаться с индивидуальностью. Я был как самоубийца, который нажал курок, но в краткий миг, когда пуля приблизилась к сердцу, раскаялся в собственной поспешности.
В те дни я был слишком сосредоточен на себе, чтобы заметить, как неуловимо, но неуклонно меняется мир вокруг.

— Знаешь, кто такие натуралы и переделы? — спросил однажды Сергей Николаевич. Он пригласил меня на деловой обед в дорогущий загородный ресторан. Я давно вел жизнь лабораторного затворника и впервые с тех пор, как избавился от шерсти на пятках, вышел в люди. Мы пили раритетное красное вино и давились экологически чистой олениной. На сцене цыгане (половина — блондины и блондинки) распевали старинные романсы. Впрочем, странно выглядели не только артисты. В каждом человеке была своя хоть мелкая, но погрешность. У кого-то уши висели до плеч. Побочный результат изменения формы носа. Упаковка наших таблеток — и через месяц пройдет. Кто-то был лыс, как коленка. Если это не собственный дефект, скорее всего, мы имеем дело с результатом медикаментозной подтяжки ягодиц. Помогает наша мазь. Три дня — и пустыня покроется первыми ростками. А вот чешуя на запястьях выводится с трудом. Инъекции плюс таблетки, да еще обязательное посещение солярия в течение четырех месяцев. Чешуя появляется как результат одновременного применения корректоров цвета глаз, размера груди и окружности бедер. Встречается только у женщин. В медицине описана как главный симптом «амстердамской лихорадки». Обычно дамы прятали этот симптом под браслетами. Но находились те, кому чешуя нравилась. Они отказывались от лечения, покрывали ее разноцветным лаком и выставляли изъян напоказ.
— Натуралы и переделы? — рассеянно удивился я. Я как раз обдумывал, как избавиться от тика. Простенький побочный эффект, но до чего неприятный…
— Натуралы — это такое общественное движение потребителей, которые ратуют за сохранение своего исходного облика, — терпеливо принялся объяснять Сергей Николаевич. — Движение возникло стихийно, но быстро навербовало сторонников в среде влиятельных людей. Они инициировали парламентское расследование деятельности нашей компании. Нашли в Академии наук профессора, который выдвинул версию о нашей связи с «крабовым гриппом» и «аризонской чесоткой». Не человек, а скала. Я пытался к нему подъехать, но старичок не продается. Он зол на нас за то самое средство для повышения потенции. Ты должен помнить…
— Значит, он сам не без греха.
— В том-то и дело. Ему подсыпала юная жена, а когда пошли последствия, созналась. Он жаждет нашей крови.
— Этого следовало ожидать. — Я меланхолично отправил в рот кусок оленины и непроизвольно подмигнул Сергею Николаевичу.
— С натуралами невозможно договориться. Моя цель — заболтать проблему. Пока профессору никто не поверил, я решил действовать и организовал партию «переделов», принципиальных сторонников изменений своего внешнего вида. В таком деле важно действовать из-за кулис. Я нанял одного молодого пиарщика и поручил ему возглавить новое народное движение. Я рассчитывал просто подчеркнуть, что в приличном обществе существует плюрализм мнений. О вкусах не спорят. Реальность превзошла ожидания. Нашлось два миллиона сторонников нашей идеи, а за границей и того больше. Они хотят изменять себя во что бы то ни стало, просто так, из любви к искусству. Натуралы и переделы схлестнулись не на шутку. Доходит до уличных столкновений. То натуралы бьют переделов, то переделы устраивают засаду на натуралов. Обе стороны оправдываются борьбой за будущее человечества. Натуралы обозлились, и теперь грядут парламентские слушания. Я уже получил уведомление. Меня замучили комиссии, делегации, проверки. Мне это не нравится. У меня есть идея. Пока не внесли какие-нибудь поправки в законодательство, надо выпустить на рынок новый препарат — универсальный корректор внешности. Назовем его «Вечное движение». Он должен провоцировать непрерывные изменения в организме человека. Пусть один день будет в крапинку, а другой в цветочек Каждое утро сюрприз, каждый день — праздник. Партия переделов уже обратилась ко мне с такой инициативой.
— Зачем нам это надо? — оторопел я.
— Если все вокруг начнут непрерывно изменяться, связь между приемом наших препаратов и побочными эффектами, а также связь между нашей компанией и эпидемиями потеряется. Причинно-следственную связь невозможно будет восстановить в таком хаосе изменений. Универсальный корректор, конечно, со временем запретят, но дело будет закрыто. Брат, дерзай, вся надежда на тебя. Сделаешь?
— Босс, очнитесь. Вокруг и без того не осталось ни одного нормального человека. Кроме разве…
Я вспомнил тебя, дорогая.
— Замечаю, вы также не избежали искушения, — продолжал я. — Худели с использованием нашего патентованного порошка «Пушинка»?
— Удобно, — с наигранной легкостью согласился Сергей Николаевич. — Брат, я безуспешно худел пятнадцать лет. А с «Пушинкой» раз — и готово.
— Вы знали цену этого удобства. Могли бы себя пожалеть. Теперь лечиться и лечиться. Пора остановиться. Давайте закроем компанию, поделим деньги и разбежимся.
— Даже не предлагай. Брат, в этой компании вся моя жизнь.
Дорогая, Сергей Николаевич не просто прохиндей. Он прохиндей с принципами.
— Брат, в этой компании не только моя жизнь, но теперь и твоя. Даже не мечтай спрыгнуть. Твоя главная задача — «Вечное движение». Не подведи.
Ты лежала на диване и играла в виртуальный сквош. Волан летал по комнате между твоей аватаркой и голограммой популярного актера-блондина. Возможно, это он и был, выделил время между съемок, чтобы романтично перекинуть тебе волан из-за океана. С некоторых пор ты стала престижным контактом — жена фармацевта-миллионера, без пяти минут нобелевского лауреата.
Я решительно выключил компьютер.
— На самом интересном месте! — возмутилась ты.
— Собирайся. Мы срочно уезжаем. Навсегда. Прямо сейчас. Нас не догонят.
Ты подняла на меня роскошные бесчувственные глаза.
— Я не замечала, когда на твоих пятках выросла шерсть. Я молча терпела, когда из твоего хребта полезли иголки, как у ежа. Я делала вид, что ничего не происходит, когда у тебя появились жабры. Но твой тик сводит меня с ума. Я с тобой никуда не поеду. Кстати, отныне у нас разные спальни. Я от тебя устала. Ты всю кухню загадил своими колбами. Будь пусиком — смешай мне молочный коктейль и включи компьютер.
Я оценил ситуацию. Тебя не сдвинуть с дивана. Передо мной лежало самодовольное, совершенное животное. Ни одного изъяна. Жуешь с утра до вечера, а талия по-прежнему шестьдесят сантиметров. Тебе не понадобились таблетки и порошки — просто нечего исправлять. Ты получила совершенство в дар от природы без малейших жертв и потерь. Все, что я натворил в жизни, я сделал ради тебя, а ты осталась не при делах, такая же недоступная и простая, как в тот день, когда мы впервые встретились. Тебя ничем не проймешь. Ты вполне довольна собой. Чтобы тебя любили, тебе даже не надо вставать с дивана. Закомплексованный мир за стенами нашего особняка стремительно пополнялся уродцами, которые мечтали стать красавцами, а ты — главная виновница безумия — отлежалась в стороне, на диване. Я на пупе вертелся, принял собственный яд, чтобы заслужить минуту твоего расположения. Ради чего? Теперь еще и разные спальни.
Я кипел от обиды и понимал, что любил бы тебя в любом обличье, под маской любого несовершенства или уродства — настолько застрял в моем привязчивом сознании твой вполне довольный собой образ. А ты, что бы я ни делал, как бы ни шлифовал свою внешность, всегда будешь видеть только хилого очкарика, которому было позволено обслуживать твой комфорт. Это несправедливо. Ты обязана разделить с человечеством его страдания — особенно мои страдания. В конце концов, если станет совсем плохо, я всегда могу дать тебе спасительную таблетку.
Я отправился на кухню. Мы могли менять особняки, но по привычке я всегда превращал кухню в лабораторию. Да, я действовал в состоянии аффекта. Поэтому на создание нового препарата ушло буквально двадцать минут.
— Я жду коктейль! — Твой капризный голос звенел от нетерпения. — Ты умеешь что-нибудь делать быстро?
— Умею! — весело отозвался я и плеснул получившийся состав в бокал с клубнично-молочным шейком. Я решил ударить по предмету твоей гордости.

Твои прекрасные, длинные, совершенные ноги стали короче на десять сантиметров.
Два дня я ждал, когда ты это заметишь. На третий день ты решила погулять и стала натягивать джинсы. Четверть часа с недоумением рассматривала, как они собрались у ступней гармошкой. Потом ты сняла джинсы, надела шорты и ушла подышать. Когда вернулась, за тобой катился робот-курьер с целой кипой новых джинсов. Через неделю их пришлось выкинуть, так как твои ноги вернулись в рамки исходных параметров. В тот момент я решил, что ошибся с дозировкой.
К разработке следующего средства я подошел более серьезно. За ночь ты прибавила килограммов пятнадцать, однако осталась равнодушна и к этой неприятной метаморфозе.
— Тебе следует чаще вставать с дивана. Ты безобразно растолстела, — я решил подчеркнуть твои недостатки. Честно говоря, килограммчики смотрелись на тебе шикарно.
Ты пожала плечами, вцепилась зубами в пиццу и углубилась в виртуальный каталог яхт.
Через два дня от лишних килограммов не осталось и следа. Я точно знал, что ты не принимала никаких таблеток, не морила себя голодом, не истязала физическими упражнениями. Я запустил мобильную вебкамеру, чтобы круглосуточно следить за тобой. Она бесшумно летала за тобой как муха, фиксируя все события. Слежка не принесла новостей. Ты лежала, бродила в сети в поисках развлечений, изредка колдовала с пультом климат-контроля или вызывала к дивану холодильник. Мистика.
Я решился на радикальный шаг. Подмешанный в колу порошок вызвал рост синих грибов в твоем декольте.
— Странно, спим в разных комнатах, а я все равно от тебя заразилась, — прокомментировала ты.
Грибы завяли и отвалились к концу дня. Все мои усилия разбивались о твое мраморное совершенство. Я решил, что из-за стресса теряю квалификацию, и взял тайм-аут.
За экспериментами я как-то упустил, что Сергей Николаевич заказывал универсальный корректор. Когда он принялся напоминать о себе двадцать раз на день, я быстро склепал для него «Вечное движение». К этому времени я поднаторел в создании новых препаратов. Творческий процесс занимал несколько дней, а дух безответственности, привитый Сергеем Николаевичем, освобождал фантазию.
— Какие побочные эффекты? — деловито спросил Сергей Николаевич.
— Понятия не имею, — равнодушно ответил я. — Вам не кажется, что для людей, принимающих наши средства, побочные эффекты — не самое главное?
Революционный продукт, не имеющий аналогов и противопоказаний, поступил на рынок в трех вариантах — капсулы, микстура с мятным вкусом и аэрозоль. Сто активистов партии «переделов» получили «Вечное движение» бесплатно. Остальным пришлось выложить круглую сумму, что не смутило потребителей. Через неделю после начала продаж мы расширили производство.
На сей раз побочные эффекты удивили даже меня. Трансформации внешности происходили спонтанно. Они могли застать человека где угодно — дома, на работе, на улице, в транспорте, в ванной или в постели. Обычно трансформации сопровождались выбросом воздушной пены приятного зеленого оттенка, без запаха и вкуса (кто-то решился попробовать). Пена отмывалась с тротуаров, стен, предметов и кожи окружающих людей с трудом. Я думал, нас живьем съедят, но многие потребители нашли такой побочный эффект забавным. В конце концов, зелень — оптимистичный оттенок. Начало очередной трансформации человек определял по бодрящему покалыванию в носу. Некоторые начинали чихать. Так окружающие узнавали, что пора спасаться бегством. Нам казалось, общество быстро приноровилось к этому продукту.
Мы поспешили с выводами. Вскоре в нашем офисе появились люди в гражданском. Род их занятий легко опознавался по печати государственной ответственности на лицах. Делегацию возглавлял высокий господин под сорок по имени полковник Зверев, явный натурал. Он предъявил нам столь серьезные документы, что мне даже сейчас страшно об этом упоминать.
— Если откажетесь сотрудничать, мы к утру закроем вашу шарагу навсегда, — сразу предупредил он.
— Я сам хотел предложить вам наши услуги, — нашелся Сергей Николаевич.
— Из-за ваших таблеток совершенно невозможно заботиться о национальной безопасности — ловить преступников, шпионов, экстремистов, — заявил полковник предвзятым тоном.
— А по отпечаткам пальцев, запаху, индивидуальному узору на роговице глаза, мозговым волнам? — удивился Сергей Николаевич.
— Ваш последний универсальный корректор часто меняет все узоры на теле, да и мозги тоже. Про запах даже вспоминать не будем.
Это стало для нас открытием. Полковник Зверев ненавидел нас так, что едва дышал.
— Если вы не изобретете новый способ идентификации людей…
— Понял, понял… Горский, изобретения — это по вашей части, — грамотно перевел стрелки Сергей Николаевич. Теперь полковник Зверев устремил суровый взгляд на меня.
Я фармаколог, а не инженер. На минуту мне показалось, что пора под любым предлогом делать ноги из проекта. Полковник словно прочитал мои мысли. Возможно, Зверев по опыту знал, что паническое бегство — первая реакция на знакомство с ним.
— Даже не думай.
— Совсем не думать? — попытался пошутить я.
— Поступим так. Я дам в помощь тебе несколько толковых специалистов. Будете пахать день и ночь, но чтобы через месяц сделали устройство для оснащения спецслужб. Иначе мозги вышибу, и проблема раздумий отпадет сама собой. Лично я считаю, что вашу антинародную деятельность давно пора… — далее этот неприветливый человек разразился гневной аргументацией в духе правоверного натурала.
Так я принял участие в разработке генетического дешифратора. Я придумал способ, позволяющий в измененном организме вычислять исходный генетический след. Получилось громоздкое устройство, по виду напоминающее клоунское оружие для игры в пейнтбол. Не слишком удобно, зато позволяло определять злоумышленника в полевых условиях. Все бы ничего, но кандидат в злоумышленники при включении дешифратора начинал испытывать адские муки — ломило кости, звенело в ушах, поднималось давление. Теоретически в процессе идентификации некоторые могли погибнуть.
— По ходу доработаем, — махнул рукой полковник Зверев, и нас временно оставили в покое.
Мне удалось стянуть один из первых генетических дешифраторов. Он украсил стену нашей гостиной. Приятно чувствовать себя не только фармакологом, но и оружейником. Я даже стал подумывать, не реализоваться ли мне и в этом направлении.
Так что, дорогая, не шути с дешифратором. Вполне можешь остаться вдовой, а я еще планирую тебе пригодиться. К тому же я оформил завещание в пользу благотворительной организации «Все на защиту жертв фармакологии». Где тогда возьмешь средства для существования? Придется вставать с дивана — сплошные хлопоты.
В те дни, когда я искал рецепт для перекрашивания твоей кожи в какой-нибудь смешной цвет, во внешнем мире развивались катастрофические события. У ворот компании образовались круглосуточные пикеты. «Преступных фармакологов — к ответу!» — кричали натуралы. «С лица воду не пить! Свободу быть такими, какими мы можем стать!» — туманно отвечали переделы. Хакеры-натуралы регулярно атаковали наши порталы продаж. Хакеры-переделы изобрели вирус, превращающий любой сайт в наш рекламный баннер. Натуралы подожгли наш склад готовой продукции. Переделы вычислили зачинщиков и насильно накормили их универсальным корректором. Вышел большой скандал. Некоторые работодатели из числа натуралов стали увольнять сотрудников, принимающих наши препараты. Переделы объявили бойкот продукции таких компаний. Обе стороны непрерывно подавали друг на друга в суд.
Подлинная война началась, когда мы выбросили на рынок изысканную модификацию «Вечного движения» — корректор, позволяющий еженедельно менять пол. К слову, я был против. Нельзя покушаться на святое. К моему удивлению, потребители восприняли новинку с патологическим энтузиазмом.
Я понял, что конец неминуем и близок, когда поступили первые сведения о людях из числа фанатов наших таблеток, которые после длительного приема корректоров приобрели способность хаотично и непредсказуемо меняться уже без подпитки «Вечным движением». Можно спорить о терминах — способность это или очередной побочный эффект? Разве теперь это важно? В организме миллионов потребителей произошел перелом. Они постоянно и очень странно менялись, даже не принимая наших препаратов, даже если не хотели больше меняться. В сущности, мы создали новую расу с подвижной внешностью и характеристиками. Они сами не знали, какими и когда станут, и, кстати, более не были способны к зачатию и рождению детей. Упс.
Грянули парламентские слушания.
— Я намерен доказать, что в лице этих, с позволения сказать, фармакологов мы имеем дело с заговором против человечества! — орал профессор, которому юная супруга подсыпала наш порошок.
Со своего места Сергей Николаевич сдавленно улыбался президиуму. За его спиной шуршали файлами именитые эксперты и адвокаты нашей компании, которые больше ни в чем не были уверены.
— Если нет постоянного лица — значит, нет ответственности? Значит, все можно? — с ноткой достоевщины вопрошал профессор.
Злобный старичок был прав. Преступность увеличилась в разы, участились случаи стихийного мародерства. Полиция бегала по городам с недоработанными дешифраторами наперевес и силилась понять, где кто. Рухнули все системы идентификации и контроля. Правительство приостановило продажи наших таблеток вплоть до вынесения специального решения. В ходе парламентских слушаний в прямом эфире прозвучало предложение собрать всех переделов и переселить в специальные места компактного проживания. Это известие взорвало улицы. Повсюду вспыхивали стихийные драки между переделами и натуралами. В любой момент могла произойти глобальная стычка.
На своем джипе я пробирался по напряженным улицам к офису компании. Вчера я арендовал частный самолет. Хотел обмануть тебя предложением полетать над ночным городом, а на самом деле уже нарисовал в своем воображении маршрут, который унесет нас к далеким, симпатичным и, самое главное, необитаемым островам. Я только хотел напоследок почистить компьютеры в кабинете да слить в канализацию некоторые секретные реактивы из лаборатории.
Около офиса компании было непривычно тихо и безлюдно. По заляпанной зелеными пятнами автостоянке ветер гонял рваный пластиковый пакет. Я остановил машину, чтобы осмотреться. В примыкающих к офису компании переулках я заметил узнаваемые серые полицейские фургоны. В этот момент в небесах оглушительно застрекотало, на площадку перед входом в здание опустился вертолет. Из здания под руки вывели бледного Сергея Николаевича. За ним в окружении людей в штатском с непроницаемым лицом вышагивал директор по продажам. Несколько господ, о принадлежности которых мне страшно упоминать даже сейчас, направились, ускоряя шаг, в мою сторону.
Шальное решение — не всегда верное. Возможно, я поторопился. Я нащупал в кармане емкость с образцом новейшей модификации «Вечного движения» и, плохо соображая, что творю, высыпал в себя половину пробирки. Это очень много. Трансформация началась мгновенно.
Я выскочил из машины, обдал господ в штатском липким зеленым облаком и бросился наутек на всех семи конечностях. Надо было бежать в сторону арендованного самолета, но одна мысль, что с тобой придется распрощаться навсегда, отбивала желание жить.
Дорогая, ты лежала на диване. Помнишь? Жевала пончики, листала какой-то каталог.
— Доигрался? — ты подняла на меня прекрасные и беспощадные глаза. — К тебе пришли.
Из всех дверей полезли люди в камуфляже с генетическими дешифраторами в руках. От неожиданности очки свалились с моего носа. Впрочем, они больше мне не нужны. В ходе трансформации я приобрел соколиное зрение.
— Горский? — холодно обратился ко мне полковник Зверев (он возглавлял группу захвата). — Не делайте вид, что вы не Горский и зашли сюда случайно. Либо сами признаетесь, либо мы включаем дешифратор.
— У вас даже подходящих наручников для меня нет, — мстительно сказал я.
— Дорогой, к ужину вернешься? — крикнула ты нам вслед.

Я размышлял, сколько лет мне теперь дадут — тридцать или все пятьдесят? С конфискацией, полагаю. Я не стал спрашивать полковника Зверева, куда мы направляемся. В моей жизни наступила совершенная определенность. От этого почему-то стало легче.
Вертолет унес нас за город. Мы приземлились на аккуратной лужайке перед высоким, добротным и безликим, как казарма, особняком. Синие одинаковые ели сторожили дорожку к массивному крыльцу. Если это тюрьма, то очень комфортабельная.
Люди в штатском молча подняли меня на последний этаж и провели в роскошно обставленный кабинет. За палисандровым столом в кресле эпохи Людовика XIV сидел мохнатый белый кокон с удивительно знакомыми глазами.
— Убил бы тебя, — мрачно сообщил кокон.
— Вы кто?
— Табличку на двери кабинета прочитал? — кокон недовольно зашевелился. — Не узнаешь? Я проглотил твой дурацкий препарат.
— Зачем вы это сделали, господин президент? — грустно спросил я. — Вы были так прекрасны душой и телом. Мы равнялись на вас. Я еще могу понять, когда мои таблетки глотают другие… Но чего не хватало вам?
— Придержи язык, умник. Не надо меня учить. Дело обстоит так. Через неделю мне надо ехать на экстренный саммит по поводу всей этой заварухи с натуралами и переделами. Показаться на саммите в таком виде я не могу. Думай, пацан, думай. Здесь под землей оборудована лаборатория. Будешь там сидеть, пока не приведешь меня в нормальный вид. Тебя будут хорошо охранять.
Я догадался, что проведу под землей всю оставшуюся жизнь и надежная охрана станет единственным утешением. У меня зачесалось в носу. Я от души чихнул.
— Поберегись! — крикнул полковник Зверев и отважно закрыл собой хозяина кабинета. Очень вовремя — в спину полковника брызнуло облако зеленой пены.
Люди в штатском отпрянули от меня. Я вполне использовал шанс на спасение — выбил окно и вылетел вон. В результате очередной трансформации у меня выросли крылья, не слишком мощные, но достаточные, чтобы, как белка-летяга, перепрыгивать с дерева на дерево, с крыши на крышу. У границы города вертолеты, отправленные в погоню, окончательно потеряли меня. Они почему-то решили, что я прячусь среди деревьев, и кучно кружили над лесом.
С высоты птичьего полета я мог видеть мятежный город, весь в огнях локальных перестрелок, в зеленых дымках продуктов трансформаций. На улицах в жестокий бой сходились переделы и натуралы — так, на кулачках, решалась судьба мира.
Трансформация оказалась краткой. Я едва дотянул до дома. Крылья отсохли ровно в тот момент, когда я, пробив оконное стекло, ввалился в гостиную.
Ты лежала на диване. Качая тапочку на большом пальце ступни, мыслями — далеко, ты машинально поинтересовалась:
— Уже вернулся?
— На загородном аэродроме нас ждет самолет. Оставаться в городе слишком опасно — там бунт и поножовщина. За мной гонятся вертушки. Не надо собираться. Можешь идти в халатике и тапочках. Просто встань с дивана.
Ты сладко потянулась. Тапочка свалилась с пальца и громко стукнула об пол.
— Гедеон, в последнее время я перестала тебя узнавать, — ты начала издалека.
— Понимаю.
— Мы отдалились…
— Есть момент.
— …стали совершенно чужими. У нас разные интересы. Пора пожить отдельно. Я буду жить здесь, а ты… еще где-нибудь.
Я утратил способность и время спорить с тобой.
— Дорогая, не хочешь выпить твой любимый клубничный коктейль? Успокоишься, все обдумаешь. Вдруг ты поймешь, что я прав?
Она никогда не отказывалась подкрепиться. Люди в штатском побрезговали обыскивать меня, поэтому пузырек с остатками образца новейшей модификации «Вечного движения» уцелел.
Ты быстро выпила коктейль — наверное, проголодалась в отсутствие обслуживания. На последнем глотке ты удивленно поморщилась.
— Какой странный вкус!
— Наконец заметила, — не выдержал я.
Из-за огромной дозы трансформация не заставила себя ждать. Твои веки вывернулись на девяносто градусов, губы повисли алыми пузырями, а на затылке вырос третий глаз-перископ на ножке. Перископ тут же беспокойно завертелся. Ты впервые увидела себя со стороны.
— Что со мной?! Что ты мне подсыпал?!
— Мы, как Ромео и Джульетта, выпили один яд на двоих — дел-то. Зато справедливо.
Мне определенно не следовало вести себя так вызывающе.
— Синие грибы в декольте — тоже ты?
— Моя работа.
Это была гордость творца.
— Ты травил меня все это время!
Ты сорвала со стены генетический дешифратор — и мы побежали. Вернее, побежал я, а ты, стеная и размахивая пушкой, бросилась за мной.

Назовем вещи своими именами: это кризис отношений. По статистике, с кризисом сталкиваются девяносто процентов современных супружеских пар. Преодолеть кризис и сохранить отношения могут только те, кто действует сообща.
Те два часа, которые мы бегали по городу, я много думал. Мы все делали не так. Мы строили наши отношения на чистогане и агрессии, а надо — на бескорыстной любви и вере, что светлые дни обязательно наступят. Я вдруг все понял, я увидел возможность спасти наш брак и мир в целом.
Опусти дешифратор. Простим друг другу все. Настал момент истины. Твоя способность противостоять моим препаратам, уничтожать побочные эффекты, возвращаться к своему обычному совершенному облику после любых трансформаций — это нечто уникальное. В твоем организме содержится какой-то элемент, который отражает любые попытки изменить тебя, — другого объяснения нет. Ты — особенная, ты — избранная. Спасение человечества — в тебе. Нам следует срочно все бросить и изучить твой феномен. Я абсолютно уверен, что через некоторое время твой организм переработает корректор и все изменения исчезнут. Например, твои губы уже стали прежними. Я обязан разгадать эту тайну.
Что ты говоришь? Надо просто любить себя? Такими, какими мы родились? Это какой-то антикварный романтизм, дорогая. Не ожидал от тебя. Хорошо, предположим, что так и есть. Но всякая любовь (любовь к себе — не исключение) — просто химия. Я извлеку эту химию из твоего организма. На ее основе я создам спасительную вакцину для себя и всего человечества заодно.
После этого человечество просто обязано дать мне Нобелевскую премию и оставить в покое. Вдвоем, прихватив диван, мы уедем к зеленым райским островам, где будем жить в любви и согласии до конца дней своих такими, какими создал нас Господь.
…Сейчас подумал. С учетом твоих привычек… Вдруг у вакцины на основе твоей химии тоже будут побочные эффекты? Например, спасенное человечество полюбит себя, залюбуется, как Нарцисс, заляжет на диваны и больше никогда не встанет, чтобы палец о палец ударить даже для собственного прокорма?
Боюсь, и в этот раз у меня не будет времени для предварительного тестирования продукта.

Максим Хорсун
Обузданное всемогущество

Бог Ветра, Луны и Утренней Звезды, известный под именами Кукулькан и Кукумац, а также под прозвищем Экатль, на исходе первого дня своего пребывания в Палаткуапи соблаговолил проверить работу резчиков народа хопи. Аллея стел из красно-коричневого базальта вела от трехэтажного дворца правителя, в котором теперь жил Экатль вместе со слугами и рабами, к просторной площадке для тлачтли. Умелые руки мастеров-хопи, вооруженных инструментом из превосходной стали, обратили глыбы высотою в два человеческих роста в долговечные носители информации. Указательный палец, украшенный кольцом в виде двух сплетающихся в спираль змей, скользил по причудливым завиткам и изгибам: бог ветра придирчиво осматривал богатые рельефы, терпеливо перечитывал глифы, опасаясь, что жрецы могли допустить ошибки, цитируя его наставления и притчи.
Экатль занимался стелами в относительном одиночестве. Армия чиновников, слуг и телохранителей расположилась прямо на ступенях, ведущих на террасы Верхнего города. Приближаться к богу смертные не смели — на то был дан приказ, но все-таки они не упускали одинокую фигуру из виду: требовательному Кукулькану в любую секунду могло что-нибудь понадобиться. А Кукулькан, как всякий другой избранный второго поколения, был экспансивен, капризен и чуть-чуть инфантилен. Иногда его выводили из себя мелочи вроде едва заметного пятна какао на юбке жреца, за что целый город карался мором, а иногда избранный и небожитель был способен великодушно простить племенам братоубийственные войны и даже срывы сроков в возведении ступенчатых храмов. Все зависело от того, в каком настроении пребывал Экатль.
Тем жарким вечером бог ветра выглядел удовлетворенным: на белокожем лице, украшенном шелковистыми усиками и кучерявой бородкой, то и дело появлялась ласковая улыбка. В широко расставленных колючих глазах светились искорки самодовольства. После того как его золотая обитель возникла из сгустившегося утреннего света на центральной площади Палаткуапи, во дворце был затеян грандиозный пир. Сам правитель города, сладкоголосый и рыхлотелый Уомочинкин, прислуживал богу: подносил яства и прохладную воду. Насытившись и выслушав отчет Уомочинкина о делах в Палаткуапи, Экатль выбрал самых красивых и здоровых девственниц города. До того момента, пока солнце не опустилось за пирамиду с гробницей Ицамна, он с превеликим удовольствием обучал черноволосых красавиц житейским премудростям. И хотя ни к одной девушке Экатль не прикоснулся даже ветерком от своего чистого дыхания, он понял, что в каждой из них с этого дня прорастает зерно новой жизни.
…В то время, когда Экатль проверял правильность рельефов и глифов, на окраине города из черных предзакатных теней возник агатовый ковчег цицицими. Экатль в тот же миг почуял присутствие своих извечных врагов: на то он и был богом ветра. А ветер сразу наполнился гнилостным запахом сероводорода. Гиганты цицицими весь путь провели в барокамерах, и как только ковчег лег брюхом на маисовое поле, пассажиры без промедления выбрались наружу. Хопи падали ниц перед пришедшими на закате, а те были в полтора раза выше любого из смертных и прятали головы под шлемами, похожими на вместительные, начищенные до блеска медные котлы. Шлемы соединялись гибкими трубками с ранцами жизнеобеспечения, закрепленными за спинами гигантов. Цицицими носили облегающие одеяния из серебристой ткани. Из рукавов выглядывали мощные кисти рук, из узких штанин — босые ступни. Помимо прочего, цицицими были неравнодушны к побрякушкам из золота и платины: браслетам, которые они нанизывали на запястья и щиколотки, бусам и тяжелым кольцам. Как, кстати, и Экатль. Эта страсть к блестящему роднила всех избранных, сколь бы непохожими друг на друга внешне они ни были.
Предводителю цицицими понадобилось совсем немного времени, чтобы отыскать бога ветра. Он, не церемонясь, нарушил одиночество Экатля. Полсотни телохранителей кинулись к своему любимому Кукулькану, но один решительный жест заставил их замереть на входе в аллею.
— Будь ты проклят, качина — моя застарелая хворь! — гулко заорал гигант; его усиленный шлемофоном голос разнесся на всю округу. — Пусть сгниет твое семя!!!
— Голеад! Будь ты проклят! — Экатль с достоинством двинулся навстречу врагу. — Убирайся в ту дыру, из которой явился ты, недостойный!!!
— Не упади, мой старый-старый-старый враг… — Голеад осторожно обнял бога ветра. Экатль на несколько мгновений задержал дыхание: от предводителя цицицими непереносимо разило болотной гнилью. — И как принимают голопузые в этом Цикле?
— Не упади, Голеад! Голопузые есть голопузые, — ответил Экатль, кивая в сторону смертных. — Сколько ни учи, сколько ни карай, они все равно остаются наполовину растениями, из которых созданы. Но люди по-прежнему милы моему сердцу.
— Чувствую, ты прибыл сам. Это правда?
— Правда, — вздохнул Экатль. — Со мной лишь слуги и рабы. Избранных осталось слишком мало…
— …и все они — в Совете! — вставил Голеад.
— …а Множество — велико, — закончил Экатль.
— Да, мой мальчик. Множество — оно велико! — согласился цицицими.
Голеад поглядел на ближайшую стелу. Сквозь круглое оконце в его шлеме виднелись миндалевидные глаза без белков и крошечный бугорок с двумя щелками, который был у цицицими вместо носа.
— Обзавелся новой аллеей почести? Голопузые усердствуют во имя тебя, как будто видят в тебе единственного бога! — Он потрогал камень, точно испытывая его прочность. Потом прогудел с сомнением: — Мне кажется… мне только кажется, что здесь — всего лишь не очень красивая резьба.
Экатль поморщился: восприятием цицицими были чужды людям и качина куда сильнее, чем обменом веществ. И все же он принялся водить пальцем вверх и вниз.
— Наверху — двадцать составляющих жизни, видишь? На самом деле составляющих, конечно же, больше, но я приказал изобразить только главнейшие. Там, в середине, — живая клетка, вот ее мембрана, вот — структуры, а две змейки, сплетающиеся в спираль, — это носитель наследственной информации. Ловко придумано, верно? Я полагаю, что рисунки — куда надежнее и содержательнее слов на языке, овладеть которым в силах только избранные.
— Я мог бы догадаться и сам, — смутился Голеад. — Змеи, свивающиеся в двойную спираль, — это твой знак. Символ носителя наследственной информации и избранного-наставника. Проклятый шлем! Вижу не так хорошо, как хотелось бы. Да и глазам следует привыкнуть к этому яркому свету и извращенной прозрачности воздуха. К тому же камень не успел остыть и мерцает… Позволь! Составляющие жизни лепят…
— Гром, Молния, Быстрота и я. Но это лишь аллегория для смертных, Голеад. На самом деле я имел в виду водород, кислород, углерод и азот.
— Очень лестно, что ты не забыл изобразить на своих стелах и недостойных соперников — цицицими.
Экатль улыбнулся, демонстрируя покрытые золотой краской зубы.
— В этом мире ты от самого начала, равно как и я. Кто виноват, что жизнь в Доме Большого Отдыха появилась не в результате целенаправленного акта творения, а из-за извечного соперничества двух непохожих друг на друга избранных?
— Но почему здесь не изображена двадцать первая составляющая? Та, что отличает цицицими от вас, дышащих прозрачным воздухом?
— Если удача отвернется от меня и вы опять одержите победу… Эти стелы останутся навечно на пустой и мертвой планете. Быть может, когда-нибудь избранные качина вернутся сюда. Следуя руководству, начертанному на камне, они соберут все составляющие из элементарных частиц материи и воскресят жизнь.
— Пустые мечты! Если удача нам не изменит, — Кнуфу положил ладонь на бочкообразную грудь, — Дом Большого Отдыха навсегда останется собственностью цицицими. Мы изменим атмосферу, мы расселимся кланами по суше. Нет, мы не позволим качина вернуться.
Экатль вздохнул.
— Мой старый враг! — нараспев сказал он. — Если бы не эта проклятая двадцать первая составляющая, мы бы шли плечом к плечу, распространяя себя среди планет Множества. А так… мы топчемся от звезды к звезде.
— Не производители-цицицими начали это противостояние. Хотя… сегодня нам как никогда прежде необходимо пространство, чтобы размножаться. Два вида претендуют на одну среду обитания — не вижу в этом ничего предосудительного.
Огромный цицицими и всегда молодой телом качина вышли на площадку для тлачтли. Осмотрелись по сторонам, пощупали песок, что тонким слоем покрывал кварцитовые плиты под их ногами. Вечерний свет мерк на глазах, на площадку наползли тени от террас и пирамиды Ицамна, в основание которой был вмурован саркофаг с останками одного из первых избранных.
— Памятное место, — проговорил Экатль. — Здесь мы когда-то собирались, чтобы просто поиграть в мяч.

Ночь Кукулькан провел со жрецами. На верхней площадке ступенчатого храма рабы установили большой экран, на котором появлялись изображения планет и лун местной звездной системы. Сначала Экатль устроил своеобразный экзамен, на котором выяснил, что жрецы в достаточной мере помнят и осознают то, чему он учил их в час последнего пребывания в Палаткуапи — один Цикл назад. Двадцать самых бестолковых жрецов он лишил статуса и отправил на выкорчевывание джунглей и строительство дорог, где всегда недоставало рук. После Экатль рассказал о замысловатой механике колец седьмой планеты, которые, как известно, соприкасаются с верхним атмосферным слоем и по всем правилам давно должны были обрушиться на газовый гигант. Жрецы внимали раскрыв рты. Бог ветра не забыл еще раз напомнить о важности числа «двадцать». Диалект хопи был достаточно универсален, на языке смертных «двадцать» и «человек» звучали одинаково — «уиник», что только укрепляло взаимосвязь этих понятий. Светский календарь хааб состоял из восемнадцати месяцев по двадцать дней. А чтоб урок усвоился скорее, Экатль дал задание сделать ряд вычислений в двадцатеричной системе счета.
Когда солнце поднялось над крышами дворцов верхнего города, все жители Палаткуапи заполнили террасы, окружавшие просторную площадку для тлатчтли. Те, кому не хватило места, расположились на ступенях лестниц, поднимающихся к вершинам пирамид. На золотых носилках с великой осторожностью жрецы вынесли дымчатый кристалл высотою в три локтя. Хопи не сомневались, что почти невесомая друза — предмет священный, однако даже первые жрецы не ведали о ее истинной ценности. Это было единственное средство мгновенной связи на сверхдальних расстояниях — сгусток гиперматерии, существовавший одновременно в нескольких точках Множества.
Экатль сверился с измерителем времени, который он всегда носил на правом запястье: Совет Множества ждал начала событий.
На далекой планете, обращающейся вокруг двух солнц, под сводами дворца, чья красота и величие могли бы лишить смертного рассудка, зазвучал его вкрадчивый голос:
— Не упадите! Здесь Кукулькан, избранный, качина, сеятель семян жизни, учитель и покровитель.
С другой стороны к глыбе подошел, топая большими ножищами, предводитель цицицими.
— Не упадите! Здесь Голеад, цицицими, Гром и Молния, производитель, избранный, пропалывающий сорняки и изменяющий миры, согласно надобностям своего народа, — пропыхтел он в шлемофон.
Экатль продолжил:
— Поскольку переговоры качина и цицицими зашли в тупик, мы собираемся разрешить спор в тлачтли. На кону — планета, которая занесена в реестры Совета Множества под именем Дом Большого Отдыха. Планета лежит на пересечении основных межпространственных путей, ее населяют короткоживущие создания, произросшие из семян качина.
Для смертных грани друзы заиграли серебристым сиянием, и только. Экатль, Голеад и трое других цицицими услышали голос старейшины Совета:
— Не упадите, избранные! Мы ожидаем начала тлачтли с нетерпением, ибо наш день близится к завершению, а Множество — бескрайне, и неразрешимый вопрос о единственной планете должен разрешаться без привлечения членов Совета. Но, памятуя о ваших великих деяниях и страшась, что эти деяния могут стать еще более великими, Совет готов исполнить долг судий. Ибо нет для нас ничего более важного, чем спокойствие в мирах Множества.
Экатль был невозмутим, точно одна из тех статуй, что украшали храмовую пирамиду имени него самого. Ни словом, ни жестом бог ветра не подал виду, что насмешливые слова старейшины — дряхлого восьмирукого божка, плодящего пауков и скорпионов на всех мирах, где эта дрянь только способна прижиться, и больше ни на что не годного — задели его тонкую натуру. Он поднял руку, и в тот же миг жители Палаткуапи разразились ликующим ором.
На дорогу, ведущую к полю, вышла команда Экатля. Девятеро высоких, стройных, тренированных самим богом ветра хопи носили набедренные повязки, их длинные волосы были перехвачены широкими лентами, а локти, ключицы, колени и голени — защищены каучуковыми накладками. Жители города приветствовали команду своего покровителя, не жалея глоток. Грязные руки то и дело размазывали по разгоряченным лицам слезы счастья и умиления. Никто из смертных не обратил внимания, что команда Экатля ступает несколько заторможенно и что это оцепенение сходит по мере того, как спины и головы идущих на площадку нагреваются лучами солнца.
Голеад подошел к одному из хопи. Глаза цицицими превосходно видели в сумраке и были чувствительны к тепловому излучению, поэтому на залитой светом площадке от них было не так уж и много проку. Голеад упустил, что тело смертного покрыто не обыкновенной кожей, а мельчайшими чешуйками. Его привлекло иное: предводитель цицицими протянул лапищи, схватил хопи за голову и едва не выдернул ему веки, стремясь рассмотреть глаза игрока.
— Зрачки змеи! — пробасил он, обращаясь к Экатлю. — Что ж, мой мальчик, оказывается, ты не только исключительный учитель, но и способный ученик! Последнее поражение пошло тебе на пользу, и ты сделал верные выводы. Что же даровано этим голопузым? Кровь анаконды?
— Гибкость, рефлексы и сила речного удава. А кровь изменилась сама.
Цицицими отпустил дрожащего хопи, взмахнул руками, притопнул. На дороге показалась команда Голеада — девять смертных, отобранных из племени гордых тотонаков с согласия божественного покровителя их города. Этих обреченных Голеад содержал в наполненных воздухом вольерах на своей враждебной человеку планете. Великан занимался с ними так же усердно, как Экатль с хопи.
Тотонаки были приземисты и широкоплечи. Они брили головы, оставляя две узких полосы жестких волос вдоль темени. Их жилистые руки свисали ниже колен, а на пальцах поблескивали самые настоящие когти. Экатль заметил, что у тотонаков есть и клыки — их не скрывали тонкие и сухие губы. Кроме того, на коже этих людей проступали многочисленные пигментные пятна. Он не стал обсуждать с Голеадом характер улучшений команды тотонаков, он давно знал, что предводитель цицицими наделяет своих невольных слуг-людей генами ягуара.
Пришел черед пискливых дудок и звонких тамбуринов, обе команды вышли на поле. Жрецы вынесли высокую корзину, поклонившись, поставили ее перед Экатлем. Бог ветра опустил в корзину руку и под оглушительный рев жителей Палаткуапи вынул тяжелый мяч из плотного каучука. Мяч был окрашен в голубой цвет и символизировал планету, поставленную на кон. А смертные рукоплескали не умолкая. Им было невдомек, что их жизни висят на волоске; что, если команда Экатля проиграет еще раз, цицицими вернут Дому Большого Отдыха первозданный вид, потому что он нужен им таким — безжизненным с точки зрения смертного. Хопи было невдомек, что их мир принадлежал изначально цицицими, что благодаря вечному соперничеству и неконтролируемым опытам молодых избранных Дом Большого Отдыха обзавелся голубыми океанами и зелеными лесами, в которых раздольно и животным, и птицам, и гадам, и людям. Но на планете сохранились пассивные механизмы соперников качина, при помощи которых ситуацию легко повернуть вспять. Материк, на котором процветает Палаткуапи и другие города империи майя, покрыт непроходимыми джунглями, но производимый растениями кислород поглощают находящиеся там же жуткие болота. Если баланс сил сместится, болота навсегда отравят сероводородом воздух над континентом. Неизмеримые запасы тяжелого газа скрыты и под водой, в океанах, в которых на глубине процветают и эволюционируют создания, столь же близкие цицицими, как смертные люди близки качина. Не зная сна и отдыха, они ждут приказа своих покровителей, дабы выйти на поверхность и превратить в грязь и слизь то, что останется от любимчиков качина. Кажется, что Дом Большого Отдыха устойчив и нерушим, но достаточно одного толчка, чтобы перевернуть его вверх ногами. Равновесие хрупко, благополучие — иллюзорно; то, что смертные принимают за проявления стихии, на самом деле — действующие планетарные технологии тех, кому подчиняется материя и энергия. И не всегда ими управляют качина — учителя и защитники.
Для команды Экатля игра началась из рук вон плохо. Тяжелый мяч взлетел над полем, его принял головой старший игрок хопи. В момент, когда мяч соприкоснулся с переносицей смертного, все, несмотря на стоящий гам, услышали громкий хруст. Вообще, сломанные носы в тлачтли — дело обычное, но такая травма в самом начале состязания — это серьезное препятствие для стремящихся к победе. Старший игрок продолжал бегать по площадке, но с каждым ударом сердца он терял кровь и слабел на радость клыкастым тотонакам.
Игра шла по строгим правилам: до мяча запрещалось дотрагиваться кистями рук и ступнями, нельзя было позволить ему коснуться земли дольше, чем на мгновение. Очки терял тот участник команды, который не мог послать мяч на половину площадки противника. Особым шиком считалось забросить каучуковый шар в каменное кольцо, прикрепленное к опоясывающей площадку балюстраде.
Богам запрещалось помогать своим командам. Поэтому Экатль лишь ободряюще улыбался и пил воду кувшин за кувшином.
Игроки отбивали мяч бедрами, коленями, локтями, плечами. Они кидались навстречу шару и врезались в него бурыми от налипшей пыли лбами. Вскоре старшего игрока хопи унесли с площадки расторопные слуги. Но Экатль немного успокоился: у двоих из тотонаков были сломаны носы, а еще один не переставал выплевывать обломки зубов; песок на их стороне стал влажным от пролившейся крови. Цицицими переговаривались друг с другом, соприкасаясь сверкающими шлемами. Уомочинкин, городской правитель, взобравшись с ногами на каменную скамью, подпрыгивал вместе с мячом. Дымчатая друза переливалась на солнце — Совет Множества наблюдал за поединком команд.
Через непродолжительное время хопи забросили мяч в кольцо, а тотонаки лишились сразу двух игроков.
Глядя, как окровавленных людей-ягуаров уносят в тень, Экатль подумал о том, что качина с цицицими могли в своем противостоянии уничтожить планету и еще уйму миров Множества в придачу. Им была подвластна энергия элементарных частиц материи, энергия частиц света, энергия расширяющегося Множества и энергия времени. Если бы их конфликт вышел за пределы этой площадки, многим звездам пришлось бы погаснуть, а реке времени — выйти из берегов. Но им удалось обуздать собственное всемогущество и препоручить судьбу планеты двум командам игроков.
— В прошлый раз, Змей, ты проиграл, — обратился Голеад к богу ветра, — и я позволил матчу-реваншу состояться. Сегодня пришел мой черед просить отыграться.
Экатль сидел среди игроков своей команды. В его присутствии человеческие кости срастались сами собой, омертвевшие ткани оживали и восстанавливались. На бледные, почти зеленые лица хопи возвращался румянец, они моргали и чуть слышно шипели — человеческой речью игроки не владели.
— Голеад, Голеад, мой старый враг… — Экатль поднялся на ноги. — Между избранными все должно быть честь по чести. Если моя команда выиграет снова, ты уберешь из Дома Большого Отдыха свои сероводородные хранилища и всю дрянь, что расплодилась в них. Более того, ты положишь конец притязаниям цицицими на эту планету.
— Если только сможешь выиграть… — пробурчал Голеад. — Не падай! — бросил он на прощание и пошел к ковчегу: тяжелый, неповоротливый, разящий болотной гнилью. Вождь цицицими не желал видеть, как его людей-ягуаров принесут в жертву во славу Кукулькана и других избранных качина.
К Экатлю подбежал Уомочинкин. Бог прервал сбивчивые поздравления градоправителя:
— Твой народ обязан чтить этих людей как героев, и заботься о них, пока они дышат. При желании они станут выдающимися воинами и охотниками. Но потомства от них не будет — это кара на наши с вами головы… Я же отбуду до заката солнца, можешь перебираться во дворец.
— Когда ждать вашего возвращения, о повелитель?
— Как всегда — по окончании Цикла. Тогда вернусь я, вернутся цицицими, и снова состоится тлачтли с голубым мячом.
Уомочинкин не дожил до завершения Цикла, который, как известно, состоял из пятидесяти двух лет. Когда пришел срок встречать покровителя и учителя, хопи, возглавляемые внуком Уомочинкина, никого не дождались: ни Кукулькана, ни его извечных соперников — чудовищ цицицими. Над высокими пирамидами Палаткуапи гасли старые и вспыхивали новые звезды. Жрецы, взирающие на Множество через трубы увеличения, рассказывали о буйстве света и о летающих скалах, заполонивших пространство. Можно было подумать, что качина и цицицими надоело выяснять разногласия на игровой площадке при помощи каучукового мяча, и среди звезд разразилась самая настоящая война: наподобие тех, когда цаптеки рубят обсидиановыми топорами уэшоцинков, а хопи захватывают в рабство циукоаков. Трудно было поверить, что избранные, которым подчинялись законы мироздания, обратили свою исключительную мощь друг против друга. Впрочем, в это так никто и не поверил. Когда заканчивался очередной Цикл, в городах империи майя — в Палаткуапи, в Тикале, в Ксочикалько, в Тулуме, в Чичен-Ице и много где еще — ждали Кукулькана.
Но Бога Ветра, Луны и Утренней Звезды больше никогда не видели в благодатных землях, сотворенных им на континентах планеты, занесенной в реестры Совета Множества как Дом Большого Отдыха.

Александр Бачило
Настоящик

«Каждый сам за себя, один Бог за всех. Каждый сам за себя…»
Питон вдруг понял, почему эта фраза крутится в его прожаренных мозгах, как заевшая пластинка.
«Да я, никак, сомневаюсь?! — с веселым изумлением подумал он. — Это что же, выходит, мне их жалко?»
Он окинул быстрым взглядом из-под капюшона оба ряда сидений. Вагон был пуст, только на самом дальнем диванчике клевал носом седобородый человек в красной, с белой опушкой, шубейке и такой же шапке. Шапка совсем съехала на ухо, открывая тонкую полосу через висок — резинку, на которой держалась борода.
«Чего это он бороду нацепил? — встревожился Питон. — От кого маскируется?»
Он привстал было, зорко следя за ряженым, но сейчас же снова плюхнулся на место и мелко затрясся, будто в нервном припадке.
«Это же Дед Мороз, елки зеленые! Расслабься, бродяга! Праздник у них тут! Новый год, драть их за ногу!»
Отсмеявшись, он плотнее запахнул куртку, глубже натянул капюшон и, казалось, уснул.
«А может, и жалко. Как представишь, что тут начнется в скором времени, так и впрямь не позавидуешь им. Вон они какие — елочки наряжают, Деда Мороза водкой поят. Живут себе, о Барьере слыхом не слыхивали — ну и жили бы себе дальше. Что они мне сделали?»
Разомлевший Дед Мороз чихнул, досадливо сдвинул бороду набок, потер нос вышитой рукавицей. Шапка наконец свалилась с его головы, но он не проснулся, только озабоченно потянул на себя тощий мешок с подарками — целы ли — и снова захрапел.
«А с другой стороны — обидно, — подумал Питон, неприязненно косясь на спящего. — Сидят тут в тепле, в довольстве, сытые сволочи, фальшивые бороды привязывают, а Серега Бокорез — в пещере остался, с одной обоймой… Нет уж, пусть и эти кровью поблюют! И потом — какое мне дело? Деньги не излучают. Скину груз, заберу бабки, а там — хоть потоп. Каждый сам за себя, один Бог за всех».
Поезд с затухающим воем остановился. Питон поднял голову. За окном — ребристые стены тоннеля, толстый кабель под слоем пыли. До станции не доехали. В чем дело?
Впрочем, он уже знал — в чем…
— По техническим причинам поезд следует до станции «Печатники», — угрюмо прохрипел динамик.
— То есть как — «Печатники»?! — вскинулся Дед Мороз. — «Печатники» только что проехали!
Он ошеломленно захлопал глазами, оглядывая пустой вагон.
— Отличный костюм, — прогнусавил вдруг кто-то над самым его ухом.
Дед Мороз вздрогнул и обернулся. Человек в наглухо застегнутой куртке с капюшоном, надвинутым на лицо, поднял с пола красную шапку, выбил ее о колено, но хозяину не вернул. Поезд тихо тронулся и покатил, набирая ход, — в обратную сторону.
— А что случилось-то? — с фальшивой беззаботностью спросил Дед Мороз. — Авария?
— Авария, — кивнул человек, пряча лицо. — Придется помочь…
— Рад бы, но… — Дед Мороз поспешно повернул бороду, пристраивая ее на положенное место, — я ведь и сам на службе. Подарки детворе развезти надо, а водила сломался. Но не оставлять же детей без Деда Мороза!
Он сунул было руку в мешок, но в то же мгновение ощутил холодное прикосновение металла — незнакомец стремительно приставил к его лбу двуствольный обрез.
— Не дергайся, дядя! Дай сюда мешок Что у тебя там?
— Подарки! Что ж еще?! — чуть не плача сказал Дед Мороз.
Он безропотно расстался с мешком, в его руке остался только разграфленный листок.
— Совсем чуть-чуть осталось, — захныкал он, водя пальцем по строчкам. — На Ставропольской, семь, Кириевскому, одиннадцать лет — вертолет, на Краснодонской, девять, Бойко — танк, на Кубанской, два, Киндергахт… как его, поганца… игрушка гиганатано… взар… тьфу, на Маршала Алабяна, три, Черкиняну — алабянные, блин, то есть на маршала Оловяна…
Не обделался бы со страху, подумал Питон. Чего несет? Если только…
Он пригляделся к Деду Морозу внимательней. А что, если это проверка? Может, он от заказчика и прибыл, клоун этот? А что? Прикид нынче самый расхожий.
— I need your clothes, — сказал Питон.
Дед Мороз осекся.
— Чего?
— Не понимаешь?
— Плоховато у меня с языками, — залебезил Дед. — Уж не сердитесь. Три класса и коридор…
Нет. Этот — не от заказчика. Питон вздохнул.
— Мне нужна твоя одежда.

Я сперва за хохму принял, ей-богу! Выходит перед строем паренек — ну лет двадцати трех, не старше.
— Больные, — спрашивает, — есть? Помялся кто в дороге, недомогает? Потертости? Царапины?
Надо же! Недомогания наши его волнуют. В учебке небось никто про здоровье не спрашивал. Дадут лопату — и недомогай, пока танк по башню не зароешь. А этот — прямо брат родной! Может, и правда медбрат? На фельдшера что-то по возрасту не тянет. Черт их разберет в полевой-то форме. На погончике — две звезды, и те вдоль.
Тут подходит он прямо ко мне и спрашивает тихо:
— Родителей помнишь?
— Так точно! — говорю.
А сам удивляюсь. Чего их не помнить? Не так давно виделись.
— Живы? Здоровы?
— Более или менее…
— Отец не пьет? А мать?
Дались ему мои родители! На гражданке послал бы я его за такие вопросы. Но в учебке нас уже крепко переучили: хоть про мать, хоть про отца, хоть, извиняюсь, параметры конца… а начальство спрашивает — отвечай.
— Никак нет, товарищ старший прапорщик, — отвечаю, — непьющие они. Оба.
И вдруг чувствую, что и вправду — «о-ба!».
По шеренге этакий всхрюк пронесся, да не такой, как бывает, что ржать нельзя, а хочется. А такой, что сам не знаешь, от смеха всхрюкнул или от ужаса. Будто все разом вдохнули и затаились. И, главное, причина этому дыхательному упражнению явно во мне. А чего я сказал?
Гляжу на начальство, а оно, в ответку, на меня. Без улыбки глядит, спокойно так, и не поймешь, что у него на уме: то ли юморок армейский там притаился, то ли погрузочно-разгрузочные работы для меня, как говорится, в самом нужном месте.
— Так, — говорит наконец. — Вижу, в учебке общевойсковой устав доводили. Но не весь…
И глазом по шеренге скользнул, будто выявляя, есть ли еще такие самородки, как я. Все застыли, вытянулись, как на параде, шары повыкатывали. Что ж такое? Чем этот прапор столько страху нагнал?
И тут вдруг начинает до меня доходить. Две звезды вдоль погона не одни прапорщики носят. Есть и еще подходящее звание.
Мать моя красная армия! Говорили же нам, что отправляют в такую часть, что у нее ни номера, ни почты, зато по кухне полковники дежурят. А я-то еще ржал над такой перспективой! Ну, теперь все. До дембеля в салабонах ходить, да когда он еще будет, тот дембель? Оставят до особого распоряжения, всеобщего разоружения…
В общем, стою дурак-дураком, не знаю, как вести-то теперь себя. Одно остается — дурака и включить.
— Виноват, — говорю, — товарищ генерал-лейтенант! — а сам будто заикаюсь. — Обо… знался!
Он только рукой махнул — молчи уж. И пошел вдоль строя.
— Это к лучшему, — говорит задумчиво, — что уставов не знаете. У нас тут свои уставы. Прогибаться некогда. Обстановка не позволяет. Единственное, что вам сейчас нужно затвердить, как «Отче наш», это… «Отче наш». Потому что дельце будет жаркое. По машинам!

— Нет, — сказал зайчатам Мишка, — в стаде заяц — не трусишка!
— В стае, Коленька! — тихо поправила мама.
— Зайцы стаями не ходят, — буркнул шестилетний Коленька, слезая с табуретки. — Всё, давай подарок!
Дед Мороз, тронув затейливый узел на мешке, вопросительно покосился на Колину маму. Та была расстроена. Ей явно хотелось, чтобы Коля блеснул.
— Это смотря какие зайцы, — уклончиво заметил Дед Мороз. — Ваши-то, городские, может, и не ходят. Чего им стаей промышлять? На всем готовом живут — где магазин, где склад подломят… А в наших краях, к примеру, заяц голодный, он слона замотает, если стаей.
— Слона-а? — недоверчиво протянул Коля.
— Да что слона! — Дед Мороз махнул рукавицей. — По крепкому насту он, заяц-то, бывает, и на кордон выходит. Обложит со всех сторон и прет цепью. Тут с «калашом» не отсидишься, «дегтярь» нужен…
Дед Мороз вдруг умолк, поймав на себе изумленный мамин взгляд.
— В общем, маловат стишок, — сказал он, кашлянув. — Не тянет на подарок.
— Там же дальше еще, сыночек! — В голосе мамы звякнули умоляющие нотки.
— Ай! — отмахнулся Коля. — Там полкнижки еще! Хватит на сегодня!
— Ну, про дружбу, Коленька! — упрашивала мама. — Ты так хорошо читаешь стихи! Дедушке Морозу очень хочется послушать. Правда, Дедушка?
— Черт его знает, как так получается… — Дед Мороз почесал в затылке. — Никогда бы не подумал, что буду всю эту пургу слушать. Но вот поди ж ты! Нравится! Ты, Колян, пойми: мне подарка не жалко, но за принцип я глотку порву. Сказано: подарки тем, кто маму слушается, — всё! Сдохни, а слушайся! Мать сказала: дальше рассказывай, значит, надо рассказывать, брат, до разборок не доводить. Это же мать! Сечешь фишку?
— Секу, — вздохнул Коля.
— Что там у тебя дальше насчет зайцев? Задавили они медведя или отбился?
— Там дальше о дружбе! — радостно вставила мама.
— Не вопрос, — кивнул Дед Мороз. — Дружба рулит не по-детски! Особенно если лежишь в канаве подстреленный, а на тебя стая зайцев с-под лесочка заходит. И патронов — кот наплакал. Тут без другана надежного, отмороженного, с которым хоть шишку бить, хоть по бабам…
Дед Мороз снова поперхнулся, спохватившись.
— В общем, давай, Колян, заканчивай стишок. Меня еще куча детей ждет.
— Ладно, — вздохнул Коля, — всё не буду, только главное. — Он снова взобрался на табуретку и старательно прокричал в пространство:

Чтоб в лесу нормально жить,
Надо дружбой дорожить!
И тогда лесные звери
Будут с сельскими дружить!

Дед Мороз задумчиво покивал.
— Это верно подмечено у тебя. Лесные — они чистые звери. Кто к ним попал, того одним куском больше не видали… Вот кабы узнали, что про них дети говорят… В общем, молодец, Колян. Здорово припечатал! Заслужил подарок — получай!
Дед Мороз рывком развязал узел, запустил обе руки по локоть в мешок. На лице его появилось удивленное выражение.
— Ох, мать честная! Я и забыл про него!
Он вынул из мешка и поставил на пол нечто вроде автомобильного аккумулятора — увесистый параллелепипед размером с небольшой посылочный ящик.
— Это я извиняюсь, — Дед Мороз обескураженно почесал в затылке. — Это не тебе, Колян.
— Другому мальчику? — с пониманием осведомился Коля.
— Во-во, ему. Мальчику. Шустрый такой мальчуган…
— А он маму слушался?
— Спрашиваешь! Такую маму попробуй не послушайся! Дня не проживешь, — Дед Мороз отчего-то быстро огляделся по сторонам. — Ладно. Что-то я не по делу уже тарахчу. Вот он, твой подарок, — законный, именной, честно заработанный…
И он наконец вынул из мешка игрушку.
— Ух ты, — восхищенно прошептал Коленька. — Совсем как живой…
— А то! — разулыбался Дед. — У настоящего Дед Мороза и подарки на все сто!

— Все-таки странный мужик…
— Хто це?
Остапенко повернулся ко мне, отчего остальные чуть не посыпались со скамейки. Однако сыпаться было некуда: набились в грузовик, как в коробку — под завязку.
— Командующий наш! — прокричал я сквозь кузовные скрипы и рев мотора. — Генерал Колесник! То про родителей расспрашивал, то вдруг — «некогда прогибаться, по машинам»!
— Та ничого особлывого, — разулыбался Микола. — В них вже така процедура. Як той Суворов робыл, так и воны соби роблять, — он пренебрежительно махнул рукой. — Гетьманщина!
— Да не размахивай ты ковшами своими! — сдавленно прохрипел ненароком прижатый к борту Степа Гуваков. — Тебя надо в отдельном трейлере возить!
Что и говорить, здоров наш Остапенко. Плечи такой ширины, что из-за спины можно кукольный театр показывать. Бороду бы еще — и вылитый Карабас-Барабас, только без плетки. Да ему плетка и ни к чему — у него кулак такой, что в ведре застревает. Правда, добр Микола, силы своей показывать не любит, теми, кто слабей, не помыкает, но если и смирно попросит, типа, малышей не обижать — никто ему в просьбе не откажет.
Вот и Степе в ответ на ругань он слова не сказал, только выпростал из-за спины, осмотрел повреждения и бережно назад усадил.
— Та ничого особлывого…
Такой у нас Микола.
— Кого ловить-то будем? — спросил Валерка Жмудь. — Опять какую-нибудь хрень из-за Барьера занесли?
— Да уж это как водится, — отозвался из-за Миколиной спины Гуваков. — Никакого понятия у бродяг. Притащит черную дыру, а потом сам же вопит: помогите!
— А что, опять черную притащили? — встревожился Жмудь.
— Может, что и похуже. Поди разберись, что там, за Барьером, самое зловредное. — Степина голова протиснулась у Миколы под мышкой и обвела глазами слушателей. — Говорят, какой-то настоящик притащили.
— Ящиков нам только не хватало! — проворчал Жмудь. — Не заметишь, как сам сыграешь в ящик-то. Что оно хоть такое?
— Никому не известно.
— Как так — неизвестно?! — возмутился Жмудь. — А с какой стороны за эту штуку браться — тоже неизвестно?!
Никто не ответил. Черт его, в самом деле, знает…
— В армии що гарно? — философски произнес Микола. — Що усе скажуть…
Грузовик вдруг накренился, закладывая невозможный вираж. Испуганно запели тормоза. В то же мгновение что-то неимоверно тяжелое врезалось в землю у самого борта. Машину отбросило, будто взрывной волной, завалило набок. Но взрыва не было.
— Все из машины, быстро! — послышался откуда-то снаружи голос генерала.
В общей куче мне разок проехались пряжкой по физиономии, чуть не высадили пару зубов каблуком и чуть не сломали ребро о какой-то угол. Наконец могутная рука Миколы выдернула меня наружу.
Задние колеса нашего «КамАЗа» были подогнуты внутрь, будто перед взлетом он собирался убрать шасси. Рядом лежала куча бетонных обломков, среди которых я с удивлением увидел плиту с приваренным к ней почти неповрежденным балконом. Вьющиеся растения густо заплетали перила, и даже в проеме разбитого окна как ни в чем не бывало колыхались белые занавесочки.
— Вон он! — закричал кто-то.
Все разом повернулись к ближайшему дому. Там, на высоте шестого этажа, зиял пролом, как бывает при взрыве газа. Но ни огня, ни дыма не наблюдалось. Сквозь пыльную завесу можно было лишь смутно разглядеть какое-то шевеление — будто кто-то двигал там неповоротливую мягкую мебель.
И вдруг из пелены вынырнула и прямо на нас уставилась огромная, жирно поблескивающая чешуей голова с двумя надбровными гребнями и частоколом зубов в разинутой пасти. Я даже не сразу понял, что это не кино. Такая знакомая зверюга! Для всех, кто в детстве ими увлекался.
— Гиганотозавр, — сказал генерал Колесник. Он стоял рядом со мной, держа в руке разграфленный листок. — Все правильно. Кубанская, два, квартира пятьдесят… Не стрелять! Там люди!
Сверху послышались жалобные крики.
— Ну-ка, ты, богатырь, — генерал махнул Миколе. — Бери свое отделение, и за мной. Нужно выманить эту тварь на чистое место. Но стрелять только по моей команде!
Он повернулся ко мне:
— А! Двоечник… У тебя в учебке какая специальность была?
— Механик-водитель! — доложил я, поглядывая все же наверх.
— Вот и поглядим, что ты за водитель. Наводчик в отделении есть?
— Так точно!
Генерал заглянул в листок.
— Бери наводчика и бегом на соседнюю улицу. Краснодонская, девять, квартира один. Увидишь там поблизости боевую технику — гони ее сюда. Выполнять!

Какое же это счастье — дарить радость детям и их родителям! Но какое непростительное разгильдяйство — терять важнейшие документы! Подумать только — забыл где-то список. Адреса, фамилии, наименования подарков… где оставил? У Степанцовых или Кирхмееров? А может, у Коли, на стихотворной табуретке? Положил на минутку, когда настоящик в мешок запихивал, да так и ушел, склеротик бородатый! Ну и куда теперь?
Дед Мороз даже зажмурился от стыда и отчаяния. В тот же миг в голове словно надпись вспыхнула: Симферопольская, четырнадцать, квартира двадцать три. Варенникова Катя.
И более тусклыми, не разгоревшимися еще буквами: Ташкентская… Поречная… Мячковский бульвар…
Все-таки хорошо быть настоящим Дедом Морозом! Фальшивый какой-нибудь, бухгалтер переодетый, сроду не запомнил бы адреса наизусть. Но для того, кто надел шубу и рукавицы не на праздничную недельку, а на всю жизнь… о! Для него каждый ребенок — роднее собственной Снегурки, и забыть, где он живет… нет, как же можно?! Да в темноте с закрытыми глазами найдет дедушка ваши дома, ребята! Потому что слышит и понимает каждого, кто его ждет…
— Здоров, Питон! — раздался вдруг голос из подворотни. — Поговорить надо. Только не дергайся. Держи руки так, чтобы я их видел…

Вбежав во двор девятого дома по Краснодонской, мы с Валеркой Жмудем сразу врезались в толпу. Народ с изумлением разглядывал развороченную дверь подъезда, откуда торчал… длинный орудийный ствол.
— А ну, граждане, разойдись! — заорал я. — Армейская операция! Освободите проход к технике!
— С ума вы посходили с вашей техникой! — задиристо отозвалась сухопарая старушка с котом на руках. — Только капремонт дому сделали, а вы тут со своими учениями, душегубы!
— Жертвы есть? — хмуро спросил я.
— А то как же! На Василия кирпич упал! — Она заботливо погладила кота, который совсем не выглядел жертвой. Здоровенный жирный котяра, сытый и довольный. Такого кирпичом-то и не убьешь.
— Это не учения, мамаша, — веско сказал я. — Сохраняйте спокойствие.
— Сань, ты глянь! — дернул меня за рукав Валерка и указал в пролом.
— Ну, что? Танк и танк. Обычный «Т-72»… постой… что это?
Я вгляделся в сумрак подъезда и ошеломленно присвистнул.
Никогда мне не доводилось видеть такого чистенького танка. Это еще слабо сказано. Он был словно только что снят с полки магазина — даже на гусеницах ни пылинки. Но не это главное.
Танк был розовый!

Деда Мороза окликнул человек, устало подпиравший стенку в тени арки, которая вела с улицы в спокойные, темные уже, уютно заплетенные линиями гаражей дворы, куда, случись что, нырнул — и канул, не найдут. Этакий рядовой трудяга, возвращавшийся, вероятно, с дневной смены, а может, и даже скорее всего, направлявшийся в ночную… Ну, короче, нашли Питона. Свои ли нашли, те, с кем многажды ходил он за барьер? Да и в этот раз отправился с компанией надежных ребят, а вот вернулся почему-то один. И никому ни слова. Нехорошо.
А может, заказчику надоело ждать обещанной посылки, и отправил он, полный нехороших предчувствий, другую компанию, и тоже очень надежных ребят — встречать добытчика.
А может, нашлись надежные ребята и совсем в другой компании. В той, что никого ни за чем не посылала, никому ничего не заказывала, а просто никогда не упускала случая поживиться чужим куском — добычей ли, деньгами ли, или даже просто честным рассказом удачливого бродяги — где был, что достал, как в живых умудрился остаться… В смысле — до этих пор умудрился. Дальше-то вряд ли.
Сказать, которой из компаний надежных ребят принадлежал человек, окликнувший из подворотни Питона, представляется затруднительным. Да и не так это важно. Окликнул и окликнул — на том спасибо, мог бы молча шмальнуть.
— Извините, это вы мне? — Дед Мороз недоуменно, но без опаски вглядывался в полумрак подворотни.
— Закругляй самодеятельность! — посоветовали из тени. — Не на елке! Гони настоящик! Сколько можно ждать?!
— А! — Дед Мороз с пониманием улыбнулся. — Вы хотите получить подарок?
В голосе его было столько радушия, что человек в арке испуганно попятился, быстро сунул пятерню за отворот ватника и в полумраке стал похож на Наполеона, бегущего из России.
— Но-но! Без шуточек, Питон! — предупредил он. — А то сам подарочек схлопочешь!
— Подарочек? Мне? — оживился Дед Мороз. — Это так мило с вашей стороны! Уверен, весь год вы слушались маму и вполне заслуживаете награды! Осталось только рассказать стишок, и настоящик — ваш!
Дедушкины слова нисколько не воодушевили обитателя тени.
— Кончай измываться, Питон! — взвыл он. — Какой еще, в дупло, стишок?!
— Любой подойдет. — Дед Мороз сдвинул шапку набекрень и, выпростав ухо из-под седых кудрей, приготовился слушать. — Но лучше, конечно, о дружбе. Знаете эти бессмертные строки: «Нас зовут лесные звери под зеленой крышей жить»?
— Да что же это… — пробормотал человек в арке и чуть не плача воззвал в темноту: — Сидор! Не могу я с ним ровно базарить! Он говорит, его лесные крышуют! Слыхал?
— Слыхал, слыхал…
Со стороны погруженного в ночь двора вдруг вспыхнула целая рампа огней, густо облепивших кенгурятник могучего джипа. В арке сразу стало солнечно, как на пляже. Но и на солнце бывают пятна. Темным, скособоченным пятном от машины отделился и заковылял, опираясь на звонкую трость, лысый остроухий силуэт.
— Ничего-то ты не понял, Хомяк, — сказал Сидор, проходя мимо человека в арке. — Зря только кормлю вас, убогоньких… Не с Питоном ты базаришь, пардон, беседуешь… лошара! — он вежливо поклонился Деду Морозу.
— Как не с Питоном? — Хомяк опасливо переводил взгляд с лысого на бородатого, тщетно пытаясь понять, в чем юмор.
— Ведь ты настоящий Мороз, дедушка? — ласково спросил лысый.
— На все сто! — заверил Дед Мороз.

На полной скорости я вывел свою «Розовую Пантеру» на Кубанскую и втопил по полной, торопясь к дому номер два. Из-за грохота двигателя я не слышал стрельбы, но издалека заметил сверкнувшую цепочку — кто-то бил трассирующими. Затем из-за угла показались ребята, они бежали прочь от дома, оборачиваясь и стреляя на ходу. Последним появился генерал Колесник. Он выпустил трассирующую очередь и честно припустил со всех ног. По пятам за ним с каким-то машинным упорством двигался гиганотозавр. Видимо, пули калибра пять сорок пять производили на тормозную рептилию слабоватое впечатление.
— Наводи! — рявкнул я, прижав к горлу ларингофон, и тут же застопорил фрикционы.
Ствол, как указка, пополз вслед за чудовищем, неотвратимо догоняющим Колесника.
Жахнуло, пахнуло огнем и пороховым дымом. Автомат четко отработал перезарядку орудия. Но второй выстрел не понадобился.
Генерал Колесник подбежал, на ходу обирая с себя клочья мяса, и, вспрыгнув на броню, протянул мне руку:
— Ну, держи пять, крестник! Вовремя подоспел, спасибо! Понял теперь, с чем мы имеем дело?
— Так точно, — сказал я. — Хищный динозавр мелового периода…
— Да плюнь ты на динозавра! — генерал устроился поудобнее и вынул пачку «Казбека». — Эй, наводчик! Вылезай! Великолепно стреляешь, — с чапаевской интонацией сказал он показавшемуся над башней Валерке. — Угощайся.
— Виноват, товарищ генерал, — смутился Жмудь, — не курю.
— Да я и сам не курю, — сказал Колесник. — Это мятные конфеты. А то прет от этого динозавра, как от хорька…
— Откуда он взялся? — я все никак не мог сообразить, что происходит.
— Оттуда же, откуда и твой танк, — сказал генерал. — Из мешка…

— Я так и думал, — покивал Сидор. — Настоящая борода, мешок, подарки… И вообще все, к чему прикасался настоящик, — все настоящее! Ты просек? — обернулся он к Хомяку.
— То есть… да… — неуверенно протянул тот. — Конечно… Но в каком это смысле — настоящее? Он что, вообразил себя…
— Нет! — рявкнул Сидор. — Он и есть! На все сто процентов — натуральный Дед Мороз!
— Так ведь не бывает их… — растерялся Хомяк.
— Извини, дедушка. Мал еще сынулька мой, — Сидор ткнул тростью в сторону Хомяка, — не узнал тебя. Но мальчик он очень хороший, и маму слушается, и стишок сейчас отчебучит за милую душу! Начинай, Хомячок, не тяни кота за елку, дедушка ждет. Ну?
— Да не знаю я стихов! — захныкал вконец сбитый с толку Хомяк.
— Как так — не знаешь?! — встревожился Сидор. — Что тебе мамка в детстве на ночь читала?
— Какая там мамка! — горько хмыкнул Хомяк. — Она и днем-то ничего, кроме этикеток на бутылках, не читала! А к ночи и вовсе буквы забывала…
— Думай, Хомяк, думай! — лихорадочно бормотал Сидор. — Будешь кобениться — шлепну! Не может быть, чтобы ни одного стишка не помнил!
— Подскажите хоть начало!
— Да мне-то откуда стишки знать?! — взвыл Сидор. — Я с пяти лет по психушкам!
Хомяк уныло покосился на Деда Мороза:
— А без стишка нельзя?
— Отчего же, — умильно расплылся дедушка. — Песенку можно. Или танец.
— Вообще-то, пару песенок я помню… — Хомяк неуверенно почесал в затылке.
— Заткнись! — прошипел Сидор. — За твои песенки ничего, кроме срока, не получишь! — он старательно посмеялся, заглядывая под косматые брови Деда Мороза. — Хомячок у нас — плясун!
— Кто плясун?! — ужаснулся Хомяк.
— Стесняется, — Сидор подошел к подручному и потрепал его по загривку, да так нежно, что у того клацнули зубы.
— Если что-то мешает, скажи, — заботливо промурлыкал лысый. — Танцору ничего не должно мешать! Ну-ка! Два прихлопа, три притопа!
— Только и знаете, — тяжело вздохнул Хомяк. — Прихлопнуть да притопить… Эх-х! — с разгульной тоской заорал он вдруг. — Говори, Москва, разговаривай, Рассея! — Сорвал с головы шапку, хватил ею оземь, передернул плечами, откинул со лба несуществующие кудри и резво ударил вприсядку с причитаниями: — Ах! Ох! Чтоб я сдох! Баба сеяла горох! Подавилась кирпичом! Что почем, хоккей с мячом!
— Ходи, черноголовый! — бодрил его Сидор. — Хоба-на да хоба-на, зеленая ограда! Есть такая песенка, но петь ее не надо!
— Ай-люли! Ай-люли! — Дед Мороз прихлопывал рукавицами.
— Эх, Питоша! — напевно голосил Хомяк, не переставая выкидывать коленца. — Какой бродяга был! Настоящик из-за Барьера вынес! Чудо! Зачем же ты, дурак, эту мочалку на морду нацепил?! Вовек теперь не отдерешь! Погубил тебя, дурака, настоящик!
— Дурак — нехорошее слово, — погрозил ему рукавицей Дед Мороз. — Хочешь получить подарок — забудь это слово и рот вымой с мылом!
— Все! Не могу больше! — Хомяк грохнулся на колени. — Что я, клоун — козлом скакать?
— Э! Э! — предостерегающе взрыкнул Сидор. — Страх потерял, вредитель?! Пляши, тебе говорят!
— Хватит бродягу чморить, — прохрипел Хомяк устало. — Чего мы изгаляемся над ним? Закопаем, как человека, и груз заберем.
В руке Хомяка вдруг появился тяжелый, как отбойный молоток, пистолет с длинным стволом.
— Прости, брат, жалко тебя, но…
— Не вздумай! — ахнул Сидор.
В его ладони тоже, откуда ни возьмись, материализовался пистолет, мало чем уступающий хомяковскому. Губительный дуплет, слившийся в один оглушительный хлопок, уже готов был терпким эхом отразиться от сводов подворотни… но не отразился. Словно кто-то вдруг вставил в арку огромный кляп — все звуки разом оборвались.
Несколько мгновений царила неестественная тишина, а затем тихо звякнули, упав на обледенелый асфальт, две тяжелые пули.
Дед Мороз со вздохом опустил посох, на конце которого еще посверкивали ледяные искорки недавнего разряда.
— Ну кто дает детям такие опасные игрушки? — с негодованием сказал он, высвобождая из скрюченных, заиндевелых пальцев Сидора и Хомяка ломко крошащиеся кусочки металла, только что бывшие грозным оружием. — А если бы вы друг другу в глаз попали?! — строго спросил дедушка.
Две густо покрытые изморозью статуи ничего ему не ответили.
— Вот-вот! Подумайте над своим поведением, пока будете оттаивать! А насчет подарка… — Дед Мороз на минуту задумался. — Так и быть, будут вам подарки! Одному достанется сердце, другому — мозги. Только вам придется смастерить их самостоятельно. Вот это должно помочь.
Он пошарил в мешке и, отложив его в сторонку, сунул в руки каждому из снеговиков по цветастой книжке.
— Может, это были не бог весть какие сокровища для ума и сердца, — усмехнулся он в бороду, — но, полежав в мешке рядом с настоящиком, они стали настоящей литературой! Уж вы мне поверьте, я это на себе ощутил. Еще недавно я был таким же, как вы, но теперь во мне почти не осталось бродяги Питона. Я — Дед Мороз! И знаете — это гораздо интереснее! — Он ударил посохом в асфальт, и своды арки окрасились изумрудными, синими, жемчужными огнями. — А настоящик я подарю другому мальчику. Или девочке. Но не раньше, чем буду уверен на сто процентов, что они не станут с ним шалить!
Сказав это, Дед Мороз протянул руку, чтобы подхватить мешок… и замер в ужасе, передать который не в силах ни одно самое гениальное перо, разве что мое!
Мешок исчез!
Двигатель джипа, запиравшего противоположный выход из подворотни, натужно взревел, фары погасли, а затем и рыжие габаритные огни, словно брызнув в разные стороны, затерялись в хаосе гаражных коробок, загромождавших тесный двор.
Дед Мороз застыл неподвижно, будто ледяной заряд волшебного посоха угодил в него самого.
Мешок, подарки… все потеряно! Что он скажет детям?! Как на глаза им явится без подарков?!
Старик схватился за голову.
А что скажут дети?! Ведь они решат, что он — ненастоящий! Что Деда Мороза вообще не бывает! Разве может быть что-нибудь страшнее этого?!
— Некогда плакать, дедуля! — раздался вдруг спокойный голос, отливающий, однако, металлом.
Дед Мороз поднял голову.
В проеме арки стоял генерал Колесник.

Да, братцы, слыхал я, что бывает с людьми за Барьером, но такого представить себе не мог. Борода, усы, кудри седые — все натуральное, не приклеенное! Коновалов, санинструктор, хотел ему пульс измерить и тут же руку отдернул:
— Да он холодный, как покойник!
Генерал на него прицыкнул:
— Не покойник, а мутант! — И Морозу: — Пройдемте на посадку, дедушка. Необходимо догнать похитителей.
Затащили деда в вертолет, усадили, пристегнули, взлетели. Спрашиваем: кто настоящик заказывал? Кто еще за ним охотится? Кто эти двое замороженных, от которых толку пока — одна лужа на полу?
Молчит дедушка, только глазами хлопает, озирается по сторонам.
— Откуда, — спрашивает, — у вас этот вертолетик? Я же его Игорьку Кириевскому подарил! Ставропольская, семь, квартира сто семнадцать…
С понтом, не понимает, отморозок, что подарок его хоть и по-прежнему желто-зелено-красно-синий, а давно уже не игрушка. Но Колесник объясняет терпеливо:
— Игорек дал нам свой вертолетик поиграть. Все равно он ему до утра не понадобится, детям спать пора.
— Верно! Верно! Давно пора! — разохался Дед Мороз. — А я еще не все подарки раздал! Позор на мою седую голову!
— Ничего, — успокаивает генерал. — Лично обещаю вам, дедушка, что к утру все подарки, согласно списку, будут у детей. Мои люди уже этим занимаются. Те игрушки, что пришли в негодность, будут заменены дубликатами. Авторитет Деда Мороза не пострадает. Но сейчас важнее другое: мы должны найти настоящик. Хоть вы и сказочный персонаж, а должны понять, что эта игрушка — самая опасная из всех когда-либо вынесенных из-за Барьера.
Вижу, проняло деда, задумался, нахмурил косматые брови…
— Почему это, — спрашивает, — опасная?
Генерал повернулся ко мне:
— Бирюков! Доложи товарищу Морозу. Только осторожно.
Я расстегнул кофр, вынул ствол — водяной пистолет «Мегадестроер», с помпой и надствольным баллоном для расходного субстракта. Пару раз качнул насос.
— Это вы, гражданин дедушка, подарили Гене Сысоеву с Поречной…
— Дом двенадцать, квартира восемьдесят, — кивнул Дед Мороз.
— А вот как работает этот «Мегадестроер» после того, как полежал у вас в мешке, рядом с настоящиком…
Я распахнул люк и навскидку пальнул в ночное небо.
— Ты что делаешь?! — гаркнул Колесник, вскакивая. — Отставить!
— Виноват, товарищ генерал. Не заметил…
— Посажу сукина сына! — генерал некоторое время придирчиво разглядывал в бинокль лунный диск, потом вздохнул. — Ладно, вроде не очень заметно. Кратером больше, кратером меньше… — Он снова сел рядом с Дедом Морозом. — Вот такие наши дела, дедушка… Большинство подарков мы уже взяли под контроль. Но, сами понимаете, нужен весь мешок, со всем содержимым. Только где его искать? Никто не знает…
— Дети знают, — сказал вдруг Дед Мороз. — Ни один ребенок не ошибется, увидев мешок с подарками. И никогда не забудет, где увидел, куда и откуда его несли, сколько он весил и сколько в нем приблизительно могло быть подарков.
— Да, дети… — Колесник невольно улыбнулся, — эти, конечно, все подметили. Да что толку? Кто и видел, так давно спит. Что ж нам, побудку на весь город устраивать?
— Не надо побудку! — покачал головой старик. — Я это все заварил, мне и расхлебывать.
— Звучит геройски, — кивнул генерал. — А какие конкретные действия? Пятки детям щекотать?
— Не забывайте, кто перед вами. Настоящий Дед Мороз может прийти и во сне…

Бобер крадучись пересек полутемный музейный зал, остановился у входа в соседний, прислушался. Вроде тихо. Не найдут здесь. Ни Питон, ни Сидор, ни Хомяк — ни одна живая душа не знает, что он когда-то служил сторожем в Музее космонавтики, прямо под гигантским обелиском, изображающим космический корабль на взлете. Теперь главное — не торопиться, пусть сюрпризы настоятся как следует. А там — попробуй возьми его, Бобра! Хреначки!
Сейчас небось бегают, задница в мыле — Сидор, Хомяк, если оттаяли уже… вся их команда — уж это наверняка. А с ними и вся полиция-армия. Хи-хи… Даже жалко их. Хотя… Его-то никто не жалел! Бобер — туда, Бобер — сюда! Бобер, рули, Бобер, пали! Хватит, откомандовались! Пальну так, что мало не покажется…
Он осторожно двинулся в обратный путь, чтобы вернуться в свое убежище у основания обелиска, и вдруг замер. Из соседнего зала донесся отчетливый мерный стук.
Бобра прошибло ледяным потом. Он понял, что это стучит. Это ударяется в мраморный пол металлический наконечник посоха. С отчетливым скрипом в шейных позвонках Бобер медленно обернулся.
Дед Мороз неторопливо шествовал через зал, посвященный первым полетам на реактивной тяге. Он был не один. Рядом с ним, держась за руку, деловито шагал босоногий мальчик лет пяти в теплой пижаме, усыпанной веселыми утятами.
— Так ты говоришь, Константин, дядька с мешком зашел в музей? — серьезно спросил Дед Мороз.
— Ага, — мальчик огляделся по сторонам. — Я думал, он будет Дедом Морозом на елке. А елки-то и нет!
Бобер метнулся за стенд со скафандрами и приник к одному из них, обмирая от ужаса.
— Да, — согласился Дед Мороз. — Елкой тут и не пахнет… Генерал! — сказал он, поднеся к лицу рацию. — Думаю, это здесь. Начинайте!
И сейчас же изо всех дверей посыпался дружный топот, появились солдаты в полной боевой экипировке, с оружием, приборами ночного видения и невесть каким еще оборудованием. Один из них, с генеральскими звездами на погонах, подошел к Деду Морозу.
— Уверены? — спросил он.
Дед Мороз молча повернулся к мальчику.
— Да здесь он где-то, — авторитетно заявил Константин, — может, за скафандрами прячется.
У Бобра подкосились ноги, но он устоял.
— А пацан у нас не простудится? — спросил генерал, глядя на босые ноги Константина.
— Обижаете, товарищ командир! — Дед Мороз покачал головой. — Неужели вы думаете, что я привел бы сюда мальчика босиком?! Константин спит в своей постели под теплым одеялом. А нас с вами он видит во сне.
— Тогда порядок, — кивнул генерал, привыкший скрывать даже полное обалдение. — Прочесать тут все! — приказал он бойцам.
И тут Бобер не выдержал. Вспугнутым зайцем он порскнул к металлической лесенке, ведущей к основанию обелиска, и взлетел по ней с третьей космической скоростью.
— Живьем брать! — крикнул Константин, бросаясь следом за ним.
Бойцы тоже не заставили себя ждать. Но всех опередил Дед Мороз. Проскочив сквозь люк в низкое холодное помещение, пересеченное во всех направлениях балками арматуры, он увидел Бобра, склонившегося над красным, расшитым звездами мешком.
— Не уйдешь! — вскричал хозяин вьюг, направляя на бандита посох.
— Стой, Питон! — заверещал тот в истерике. — Ты не по… — и замер, превратившись в белую, ко всему равнодушную статую.
— Так будет с каждым, — отдуваясь, сказал Дед Мороз, — кто не слушает маму и берет чужие вещи…

Когда мы с Остапенко забрались наверх, возле мешка уже гужевались дедуля и пацаненок с генералом.
— Настоящик на месте? — спросил Колесник.
Дед Мороз наклонился к мешку.
— Кажется, все на месте… Постойте… А это что такое?
Он вытащил поблескивающий металлом шар размером с арбуз, к которому был привинчен типовой электронный будильник с быстро бегущими цифрами на табло. По боку арбуза белой краской была сделана кривоватая надпись: «Иадерная бонба».
— Черт! — сипло прохрипел побледневший вдруг генерал. — Она лежала вместе с настоящиком!
Я попятился, начиная понимать. Циферблат отсчитывал последние секунды.
— Так воно що, зараз рванэ? — растерянно пробормотал Остапенко. — И чого робыти?
Вот тут задумаешься, чого робыти. Бежать поздно. В окно ядерную бомбу не выкинешь. И даже грудью геройски не закроешь. Засада.
— Положите ее в мешок, — сказал вдруг мальчик. — И крепко завяжите!
— А смысл? — спросил Колесник, глядя, как загипнотизированный, на циферблат.
— В мешке лежит настоящик, — объяснил Константин. — Значит, это настоящий мешок Деда Мороза. Он волшебный…
До генерала вдруг дошло:
— Гениально!
Одним движением он вырвал из рук Деда Мороза бомбу, сунул ее обратно в мешок и завязал пришитой у горловины тесемочкой. В ту же секунду раздался громкий хлопок. Мешок мгновенно раздулся, как туго набитая подушка, но не выпустил ни струйки дыма, ни лучика света.
— Дозиметрист, — тихо позвал генерал.
Меня отпихнули. К мешку подскочил Женька Родионов, поводил дозиметром, прокачал воздух через трубку… Радиация не превышала фоновых значений.
Колесник стащил с головы каску и вытер пот. Затем осторожно постучал костяшками пальцев по ткани мешка. Звук получился такой, будто он стучал по гранитному валуну.
— А ведь ты, мальчик, только что город спас… — сказал генерал Константину.
— А что там, внутри? — спросил Дед Мороз, указывая на мешок.
— Там — ад, — ответил Колесник. — Не прикасайтесь к завязкам! Вообще — пошли отсюда. Здание оцепить до прибытия команды химвойск.
Мы спустились в музей и побрели к выходу. У вертолета генерал пожал руку Константину:
— Спасибо тебе еще раз! Извини, если сон получился страшный. Рановато тебе нагружаться такими впечатлениями… Но ведь это всего только сон…
— Ага, — сказал Константин, зевая.
— Я его провожу, — Дед Мороз взял мальчика за руку. — А потом вернусь. Надо решить, что делать с мешком… и с этими хулиганами. — Он заглянул в кабину вертолета и сейчас же недоуменно обернулся. Вид у него был растерянный. — А где же Сидор с Хомяком?
Генерал Колесник изменился в лице.
— Остапенко! — взревел он.
— Я!
— Где задержанные?!
— Виноват, товарищ генерал! — Микола был изумлен не меньше остальных. — Вбиглы…
— Вбиглы?! Ты почему оставил вертолет?!
— Та я бачу, що воны ще тверды. Не видтаялы. А тут команда — усим на зачистку музея. Я и выдвынувсь. Разом з усими…
— Десять суток ареста, — отрезал Колесник. — По окончании операции. А теперь — быстро в музей! Из-под земли их достать!
Но доставать Сидора с Хомяком из-под земли не пришлось. Из дальнего зала послышался звон рухнувшего экспоната, быстрые шаги по металлической лестнице. Мы бросились внутрь. Теперь-то перехватим, с постамента под обелиском бежать им некуда. Так мы думали. Но, как выяснилось, ошибались.
В помещении над лестницей никого не было. Мешок тоже исчез. Неужели бандиты полезли выше — в пустотелый, обшитый титановыми листами корпус гигантского муляжа ракеты? Но какой в этом смысл? Только руки-ноги переломают!
Я задрал голову. Дед Мороз, ловко цепляясь за арматуру, поднялся уже так высоко, что почти перестал быть виден во тьме монументального нутра.
И тут вдруг загрохотало. Я хоть сам и не ракетчик, но как услышал, сразу понял — дюза ревет! Космический корабль, что простоял полвека на гранитном постаменте, теперь уже не был муляжом! Бобер, оказывается, не терял времени, пока прятался в музее, и настоящик в брюхе обелиска сделал свое дело — превратил памятник в транспортное средство. Да в такое средство, что его не сможем перехватить даже мы, со всей нашей техникой и вооружением.
В вышине над нами вспыхнула струя пламени.
— Все назад! — скомандовал Колесник. — Они дают зажигание!
Мы едва успели выскочить из музея и отбежать на относительно безопасное расстояние. Загрохотало так, что стоять невозможно стало, все попадали.
Ракета стартовала. Струи огня с ревом ударили в пьедестал обелиска, круша перекрытия. Корабль медленно пополз вверх, все ускоряясь. Нас обдало жаром, пришлось менять дислокацию по-пластунски и зарываться мордой в землю, пока ракета не ушла в зенит. Грохот наконец стал затихать, проступили другие звуки. Где-то выли сирены, стрекотал опаленный, но успевший взлететь вертолет.
— Где Дед Мороз? — прокричал генерал.
Я ткнул пальцем в небо.
— Он полез в ракету. Я видел.
— Черт! Пропадет, бродяга!
— Он уже не бродяга…
Пятиглазый огонь, испускаемый дюзами корабля, все уменьшался, уходя в глубину неба, и наконец стал почти неразличим.
— А ведь придется кого-то за ними посылать, — задумчиво сказал Колесник.
Неожиданно небо над нами озарилось нестерпимо яркой вспышкой. Там, далеко вверху, где-то за пределами атмосферы, полыхнуло ядерное пламя.
— Это еще что за хрень?! — невольно вырвалось у меня.
Генерал Колесник опустил голову:
— Он развязал мешок.
Когда я снова рискнул поднять глаза к небу, вспышка уже угасла. Ударной волны не последовало, поскольку взрыв произошел в вакууме. Лишь мерцающий круг ионизированного вспышкой воздуха медленно расползался по небу, играя огнями, как северное сияние.
— Ну, вот и все, — сказал наконец генерал Колесник. — Наша миссия закончена.
— Виноват! — удивился я. — Почему закончена? В списке еще один адрес остался. Братиславская, четыре, квартира семь, Вовик Чернышов… Только вот с подарком не совсем ясно. Написано — «Коробка О.С.». Что это может быть? Операционная система?
Генерал покачал головой.
— Нет. Это оловянные солдатики.
— Так надо бы посмотреть, что там с этими солдатиками…
— Смотри, — улыбнулся Колесник, протягивая мне планшет.
Я раскрыл его и надолго задумался. В планшет было вставлено зеркало.

Андрей Фролов
Тс-с-с…

— Димочка, ну тут же сказано, что направо. — Оксана робко протянула мужу атлас с развернутым поверх карты письмом. — Неужто дед обмануть захотел бы?
Мятая инструкция, лежащая на «Автодорогах Алтая», была написана крупным неровным почерком, с орфографией третьеклассника, но сомнений не оставляла. «От Малово Уткина по грунтовке до развилки 30 верст, далше на право просекой, не заплутаете», — писал Семен Акимович на допотопном тетрадном листочке в клетку, что умиляло жену особенно.
Оксана демонстративно провела ровным наманикюренным ногтем по строчкам письма, затем сдвинула листок и нашла местонахождение «Фрилэндера» на карте. Примерное местонахождение, конечно, потому что автомобильный GPS-навигатор уже километров сорок не мог сообщить ничего вразумительного.
— Вот же, все сходится… вроде бы. Сворачивай, Димочка, нам туда.
Дмитрий смачно выругался. Негромко, сквозь зубы, но жена все равно вскинула брови, хлопнув его по правой руке.
— Дурак, разбудишь же… — и украдкой обернулась на заднее сиденье, где мирно посапывали утомленные путешествием дети.
Мужчина не отреагировал. Вцепившись в руль, он продолжал смотреть на развилку, все еще не решаясь. Налево уводила грунтовка. Не бог весть какая, почти утонувшая в таежной земле, но все же наезженная. Направо же, как было указано в письме деда, вела совсем проселочная, со стоящей меж колеями высокой травой.
— Ну, дед, забрался к черту на рога, а мы ищи теперь, — тихо, чтобы не проснулись Артем и Машка, пробубнил мужчина. — Посадим машину на брюхо, как выбираться будем? Даже аварийку не вызвать, телефоны уже час не ловят…
— Димочка, перестань. — Оксана нагнулась к мужу, поцеловала в щетинистую щеку. — Вижу, что дорога дикая, но у нас ведь настоящий танк, ты же сам говорил…
— Говорил, говорил… — решившись, Дмитрий выкрутил руль, пуская «Лендровер» направо. По днищу зашептала трава, по правому борту хлестнула ветка. — Да кто ж мог знать, что в такие кулички придется ехать?..
— Димочка, мне чего, опять тебя убеждать? — Жена уставилась в карту, продолжая сверяться с письмом. — Лучше меня знаешь, какой он уже старый. Если в этом году не навестишь, отдаст дед богу душу, даже правнуков не повидает…
— Да знаю я… — машина зарычала, переползая кочку. «Ровер» тряхнуло, и Машка сонно залепетала во сне, заворочавшись под ремнем безопасности. — Но знай, Ксанка, что если бы не твоя забота о моем деде, то…
— Знаю, милый. — Женщина ласково погладила мужа по запястью. Взглянула в зеркало, оправила светлую прядку. — И ты хорошо знаешь, какую награду получишь за свою доброту. — Она улыбнулась хищно и развратно, но Дмитрий проигнорировал, не отвлекаясь от дороги. — Зато посмотри, красота-то какая! В каких Турциях мы подобное увидим?
Джип медленно, как солдат по минному полю, катился вперед. Теперь ветки шуршали по крыше и стеклам постоянно. Временами они даже смыкались над головой в подобие тоннеля, что было видно через люк в крыше.
За бортом природа изнывала от июльской жары, листья берез скукоживались, сосны и ели устало опускали лапы. Но внутри исправно работал кондиционер, превращая семейное путешествие в беззаботную экскурсию.
— Хотели бы на сибирскую природу посмотреть, поехали бы в «Белокуриху» или «Катунь», там красот не меньше. И одновременно сервис, заметь. — Дима достал из подстаканника под рукой бутылку минералки, протянул жене, та открутила крышку. Глотнув воды, водитель покачал головой, покосился на Оксану. — Заболеют дети вдруг, куда кидаться? Голубиной почтой медицинский вертолет?
— Типун тебе на язык! — отмахнулась она, забирая бутылку и допивая последнюю пару глотков. — Так о детях говорить! Все нормально будет, не нагоняй ужасов. Отдохнем пару дней, повидаем деда твоего, комаров покормим, и обратно…
— Ох, Ксанка, только ради детей и тебя…
Первым проснулся Артемка. Потянулся во весь рост, не достав руками до крыши салона, сладко зевнул. Уселся поудобнее, потер щеки, выглянул в окно.
— Ма, мы уже приехали?
— Нет, Темочка, еще чуть-чуть…
От громкого разговора глаза открыла и Машка. Почти взрослым движением помассировала переносицу, вынула из кармана на переднем сиденье бутылку с водой. Еще не до конца избавившись ото сна, сунула в уши крошечные наушники плеера. Будучи всего на пару лет старше брата, девочка изо всех сил старалась казаться взрослее и деловитее.
— Долго еще ехать?
В отличие от Артема, ее вопрос адресовался отцу, что тот понял, даже не оборачиваясь.
— Километров двадцать, если у прадеда вашего маразм не наступил.
— Димка, зараза! — Оксана снова хлопнула мужа по предплечью. — Скоро приедем, доченька, последняя развилка пройдена. Дальше только по прямой…
— Ой, белка! — вдруг радостно крикнул Артем, прилипая к стеклу. — Вон, смотрите, белка! Давайте остановимся, я сфотаю, а?
Беззвучно фыркнув, его сестра демонстративно отвернулась к своему окну и включила музыку. Причем так громко, что ритмы «Токио Отель» пробивались через наушники.
— Еще пофотографируешь, сладенький мой, — мягко, но решительно отрезала Оксана. — Уверена, что у деда этих белок вокруг дома целая тысяча. И ежей, и еще много кого…
— Ну ла-а-адно… — мальчишка все скашивал глаза, взглядом провожая прыгавшую по веткам зверушку.
— Раз уж все проснулись, то и нам с музыкой веселее будет. — Дмитрий с улыбкой взглянул на дочь в зеркало заднего вида, включая магнитолу.
Салон наполнили сочные гитарные запилы «Мановара». Артемка радостно затряс головой, подражая лохматым металлистам, а Оксана недовольно скривилась.
— Опять ты со своим роком?
— А что нам, мужикам, — продолжал улыбаться Дмитрий, подмигнув отражению сына, — Аллегрову, что ли, слушать?
Под тяжелую мелодичную балладу джип выкатился из леса, и теперь ахнули все четверо. Перед широким внедорожником лежали крутобокие холмы, поросшие дикими травами, со всех сторон плато обступал почти не потревоженный человеком лес. Дикая тайга, пугающая и прекрасная одновременно.
Над холмами гудели стрекозы и шмели, над северной опушкой пролетела птица.
От неожиданности Дмитрий даже остановил «Фрилэндер», нависая над рулем. В открывшейся красоте чувствовалось что-то дикое, первородное, отчего впечатления начинали покрываться неуютным серым налетом.
— Вот что я говорила! — с победной усмешкой хлопнула в ладоши Оксана. — Вот где красотища-то! А то все Анталия, Шарм-эль-Шейх… В Сибири живем, а такое великолепие только по телевизору и видели!
— Ух ты, класс… — протянул Артемка, а его сестра торопливо осмотрелась и снова уткнулась в яркий девчачий журнал.
— Вот, Димочка, а ты переживал. — Оксана погладила мужа по руке. — Смотри, какая дорога хорошая!
Дорога и правда выглядела идеально — извилистая лента, петлявшая среди холмов и исчезавшая на гребне дальнего. Так и манила.
— Ну, покатили, первопроходцы! — кивнул Дмитрий.
Он хотел добавить, что в такой красивой дороге наверняка скрывается подвох, вроде камня, укутанного травой, но решил не нагнетать.
Турбодизель «Ровера» заурчал, как сытый кот, и машина мягко рванулась вперед. Оксана, не успевшая схватиться за поручень, вскрикнула, тряся правой рукой.
— Черт, Димка, нельзя аккуратнее?! — Могучий голос Эрика Адамса, певшего о битвах и древних богах, заставлял ее повышать голос. — Ноготь сломала из-за тебя, балбеса! Аж до крови, ты только глянь…
— Тихо, Ксанка, не ругайся при детях. — Крутя руль, Дмитрий улыбался с легким злорадством. — Дорога хорошая, сама же сказала… Пластырь в бардачке возьми.
Артемка, все еще приклеившийся к стеклу, к разговору родителей все же прислушивался, хитрец. Хохотнул, уловив игривое настроение отца, но Оксана резко повернулась, грозя ему окровавленным пальцем.
— А ну, цыть, Артем Дмитриевич! Над матерью он смеяться вздумал… Играйся в свою приставку, скоро приедем.
Мальчишка послушно уткнулся в портативную «Соньку», надевая наушники. Машину раскачивало и подбрасывало на ухабах, что заставило взрослых тоже пристегнуться. Оксана кое-как залепила обломанный ноготь пластырем.
Дмитрий, вертя головой и выглядывая возможные преграды на дороге, при этом внимательно осматривал и холмы, и удаляющуюся опушку. Вот же глушь…
Честно говоря, если бы не настырность Ксанки, он бы к деду не поехал. Даже несмотря на девяносто дедовских лет, его бы сюда и на волоке не затащили. Деньги посылать в помощь — это он готов хоть каждый месяц, но тащиться через пол-Сибири…
Как только старик вообще умудрился их отыскать? Без Интернета, сотовой или телефонной связи, справочников и компьютерных каталогов. Простым письмом, как полсотни лет назад написанным обслюнявленным карандашом. Молодец дедок, упорный. Ему ведь небось пришлось до почтовой станции в Малое Уткино пешком топать. Или на телеге? Хотя чего сравнивать — тут жизнь иначе течет, медленнее, заторможеннее.
Однако гармонии или плавности в душе Дмитрий отчего-то не ощущал. Внутри салона грохотал о храбрости и чести солист «Мановара», пробивались через наушники детей вопли готичного Билла Каулитца и взрывы компьютерной игры, а снаружи — и отчего-то Дима был в этом полностью уверен — стояла тишина.
Нет, не так — тишина царила  снаружи, возмущаясь ревом пятицилиндрового движка. От этого становилось не по себе, как если бы в музее или библиотеке вдруг начали вопить в полный голос.
Дорога все-таки оказалась с подвохом. Не камень и не бревно подсунула, но в очередной ложбине их вдруг встретил рыхлый грунт, куда джип умудрился сесть сразу обоими задними колесами. «Ровер» тряхнуло, и если бы не ремни безопасности, все четверо пассажиров приложились бы головами о крышу.
— Приехали, б… — он в последний момент проглотил мат.
— Что случилось, Димочка? — бледная Оксана выглядела перепуганной, будто джип обстреляли из автоматов. — Дети, вы в порядке?
С детьми все было нормально, но оба вынули наушники, с интересом посматривая наружу. Артемка опять прислонился лицом к стеклу, оставляя на нем слюнявые пятна.
— Яма, вот что случилось. От лужи осталась или ручья… — Димке хотелось ругаться, но он сдерживал себя, поглядывая в зеркало на округлившиеся глаза детей. — Ничего, выскочим, у нас же танк…
— А может, к деду твоему сходить? — Пальцы жены схватили его за предплечье. Рукав легкой рубахи был закатан, и Дмитрий с удовольствием ощутил ее прикосновение к обнаженной коже. — Судя по всему, тут рукой подать, а у него трактор должен быть!
— Ксанка, какой тут трактор? Ты соляру для него сюда вертолетом доставлять будешь? — он усмехнулся, бравурно подмигнув детям в зеркало. — В лучшем случае у него телега и лошадка, вот что я думаю. А у нас тут полторы сотни лошадок, хоть и не первой свежести, — он ласково похлопал по приборной панели, — выберемся…
И переключил передачу.
Двигатель заревел, из выхлопной трубы ударил грязный дымок, колеса принялись подминать траву и ссохшуюся глину. Рычащую машину повело в сторону, потом в другую и, когда Оксана уже была готова снова схватить мужа за руку, вдруг рвануло вперед, возвращая на дорогу.
— Умеют же буржуи технику делать! Не то что танки в сорок пятом! — захохотал Дмитрий.
Он вдруг почувствовал, что занервничал, словно джип угодил не в обычную яму, а в болотную трясину, где должен был остаться навсегда.
— Ах ты, моя радость!
Наклонился, жарко целуя руль и невольно нажав на подушку клаксона. В воздухе раскатился протяжный сигнал. Артемка нервно засмеялся, а Машка неожиданно подалась вперед, протискиваясь между передними сиденьями. Девчонка смотрела куда-то вперед и вверх через лобовое стекло, невоспитанно тыча пальцем.
— Смотрите, дед!
Взрослые подняли глаза. Слева по гребню холма к машине действительно бежал человек. Старик, как и сказала Машка. В выгоревшей армейской гимнастерке, широких льняных штанах и нелепой шляпе, закрывавшей лицо. Из-под соломенных полей виднелась лишь седая борода, развевавшаяся на ветру. Бежал прытко, неожиданно быстро и ловко для девяностолетнего, размахивая руками и припрыгивая.
— Дедок-то твой пока на тот свет не собирается, — негромко подколола Оксана, наклоняясь к мужу. — Смотри, как скачет, он и тебе фору в забеге даст…
Не дожидаясь, пока мотор заглохнет, отстегнула ремень, открыла дверь. В салон тут же ворвался летний зной и жужжание сотен насекомых над лесными травами. Выскользнув из машины, женщина обошла капот, прикрываясь ладонью от палящего солнца.
— Дедушка! — Артемка выскочил следом, не дожидаясь разрешения. Сестра осталась внутри, равнодушно наблюдая за приближающимся стариком.
Дед спустился с холма, все еще размахивая руками. Видно, рад родню повидать, раз так припустил. Наверное, услышал автомобильный гудок, вот навстречу и выскочил. Заглушив мотор, Дмитрий вышел из машины вслед за женой, чуть не задохнувшись от навалившейся жары.
Артемка помчался старику навстречу.
Именно в этот момент что-то в походке и движениях деда заставило Оксану насторожиться. Глупость, конечно, но она вдруг испугалась. Чего именно, сказать не могла, но было в старческом беге что-то неестественное, пугающее.
Сам Димка про своего деда по отцовской линии не распространялся, да и вовсе помнил его смутно. За всю жизнь и общались-то считаные разы, тот вроде всегда отшельником слыл. А тут вдруг это странное ощущение…
— Семен Акимович! — заставив себя вытряхнуть из головы колкие мысли, Оксана замахала рукой, стараясь, чтобы выглядело приветливо. — Здравствуйте!
Зной продолжал опутывать их липким саваном, в ушах поселился назойливый гул шмелей и мошкары.
— Артемка, опшикался бы, а то закусают, — запоздало бросил мужчина вслед сыну, но тот уже не слышал.
А затем дед повел себя странно, чего подспудно Оксана и ожидала. Остановился в десятке шагов от джипа, устало склонился, упираясь руками в колени, стал дышать надрывно и громко. И вдруг приложил руку к лицу, спрятав узловатые пальцы под полем шляпы.
— Тс-с-с, родненькие, тише… не надо шуметь…
Оксана нахмурилась, покосившись на мужа. А тот взгляда не заметил, зашагав навстречу родственнику, распахнул объятия:
— Дед! Здравствуй, родной! Ну, чего ты на жару выскочил, мы бы сами добрались, тут же по прямой…
К старику подскочил Артемка, но вдруг встал столбом, заметив, что дед не спешит подхватывать правнука на руки.
— Здравствуй, здравствуй, внучок. — Семен Акимович перевел дух, пошел навстречу.
Теперь Оксана могла хорошо рассмотреть его лицо — морщинистое и дочерна загорелое, беззубую улыбку, неуверенную и тусклую. Проходя мимо правнука, старик все же остановился, наклонясь и трепля мальчишку по белобрысой макушке:
— А ты, наверное, Артемка, правнук мой?
— Ага, — только и выдавил малец, не очень понимая, как себя вести. — Здравствуй, дедушка.
— Здравствуй, богатырь. — Дед Семен улыбнулся, на этот раз по-настоящему, протянул ребенку узкую сухую ладонь. Мальчик пожал, неуверенно обернувшись на отца. — И сколько же годочков тебе, пострел?
— Девять… скоро.
— Совсем взрослый! Ну, и ты здравствуй, Димочка…
Они наконец встретились, обняв друг друга, и на сердце Оксаны отлегло. Наверное, это все стресс и жара. В конце концов, Димка ее больше сотни километров от Барнаула отмерил, а еще от Новосиба сколько ехали… Дороги качеством не радовали, угасающие алтайские деревни тоже, вот и накопилось.
— Сколько ж мы не виделись-то? — дед Семен отодвинул внука на вытянутых руках, разглядывая с нескрываемым восторгом. — Я же тебя последний раз видел во-о-от такусеньким…
— Да ладно тебе!
Оксана вздохнула. Сейчас начнутся разговоры о том, что виделись они на похоронах тетки в Бийске и было это двадцать лет назад. И что Димке тогда было чуть за семнадцать, и что не помнят уже ничего оба, и что время течет как вода…
Она нырнула в салон, забрала с приборной доски солнцезащитные очки. Захлопнула дверь, чтобы не напускать внутрь июльское пекло, выразительно глянула на дочь. Та все поняла без слов, плеер сняла, из машины вышла.
— Ох ты, красавица! — дед Семен повернулся к показавшейся из-за джипа девочке. — Вот, значит, какая ты у меня, Машенька.
— Привет, дедушка, — даже не пытаясь изображать восторг или щенячью радость, Машка выбралась по высокой траве на дорогу, обняла деда. Сдержанно, как считала уместным. — Рада тебя видеть.
— Вы ж мои красивые, — он вертел головой, отчего смешная соломенная шляпа хлопала полями. — Ну, вот и сбылась мечта, посмотрел на вас, родненькие… Ах, Димка, спасибо тебе, что приехали. А это, надо полагать, супруга твоя?
Он прищурился, внимательно изучая Оксану. Посмотрел на детей, словно ища сходства с матерью, остался доволен увиденным. Шагнул навстречу, протягивая руку.
— Семен, — представился он, приподнимая шляпу.
— Оксана, — она сняла очки и пожала сухую, но все еще сильную руку. Хорошо, видно, деду жилось на натурпродуктах, раз столько энергии сохранить сумел. — Спасибо, что пригласили.
Димка, стоящий сейчас за спиной родственника, скорчил ей смешную гримасу, но дед Семен как будто увидел, с улыбкой повернулся к внуку:
— Да ладно тебе, сорванец! Неужто не знаю, что для вас, городских, сюда добраться — как море переплыть. Ничего, не обижен, — все еще не выпуская руки Оксаны, он вдруг подмигнул ей. Задорно и лукаво, как ее муж обычно подмигивал детям. — Неволить не буду. Пару дней погостите, а там сами решайте, уезжать или до снега оставаться. — И вдруг повторил, отчего Оксану бросило в холод, несмотря на душную, давящую жару: — Только шуметь не нужно. — Выпустил ее ладонь, с видом знатока осмотрел «Лендровер». — Знатная машина. В наши годы таких не делали. Импортная небось?
Оксана кивнула, все еще чувствуя бегущие по спине мурашки. Машка откровенно скучала, разглядывая кружащих над лесом птиц, Артемка изучал иссиня-черного жука, найденного у дороги.
— Прибуксовали немного, — вдруг сказала Оксана, удивившись тому, что голос дрогнул. Она откашлялась, торопливо надевая очки.
— Пришлось поурчать, дед, не серчай…
Тот кивнул, оборачиваясь к внуку.
— Ну так пешочком бы… У меня ж лошадь, выдернули бы драндулет ваш.
Оксана выразительно взглянула на мужа поверх очков — я же, мол, говорила. Тот демонстративно отвернулся, покачал головой.
— Да драндулет этот сам кого хочешь выдернет, вот я и решил…
— Ну и славно, — отрезал дед, хотя ничего славного в их необычной встрече Оксана пока не наблюдала. — А чего это мы на дороге-то? Неправильно. Вы давайте в машину свою садитесь да за мной потихонечку катите. Где ямы на дороге, я покажу, чтобы не прибуксовывать больше. А то у меня ведь уже и обед готов…
Артемка, упустивший жука, вприпрыжку вернулся в джип. Машка пробиралась через придорожную траву с плохо скрываемым раздражением. Дмитрий, возвращаясь за руль, все еще разглядывал деда, которого не видел столько лет. А еще ехать не хотел, тоже мне… Оксана села в машину.
Теперь Семен был значительно больше похож на старого деда, чем в своем марафонском забеге со склона. Шел перед «Фрилэндером» неспешно, приволакивая левую ногу, лениво отмахивался от одолевающей мошки. Немалое ее количество, кстати, успело просочиться и в джип. Теперь мошка зудела, бестолково стучась в стекла, а радостный Артемка давил насекомых ногтем.
Оксана, вынув из бардачка репеллент, несколько раз пшикнула в воздух.
— Ну что, рада, сердобольная ты моя?
— Еще бы! И ты рад, просто себя со стороны не видишь.
— Ты посмотри… — Дмитрий вывернул руль, ориентируясь на знаки старика. — И не изменился дед-то. А ведь почти двадцать лет прошло…
— А ты хорош, — она смешно надула щеки. — Родной, чего на жару выскочил? — И натянуто рассмеялась, прикрывая рот ладошкой.
— Ты чего, солнышко?
Улыбку сдуло с ее лица.
— Странный он у тебя какой-то. — Почему-то ей было комфортно, что сейчас муж не видит скрытых очками глаз. — Так необычно встретил… Шума он, смотрите-ка, не любит.
— Ксанка, ты чего? Доживешь до его лет, на тебя посмотрю.
— Ой, можно подумать… Ты у меня уже по утрам ворчишь, как старикан.
— Перестань, — он отнял руку от рычага передач, положил на ее затянутое в джинсу колено. — Мы просто устали…
Вслед за дедом джип поднялся на холм, с которого открывался вид на дом Семена. До него, как оказалось, и вправду было рукой подать — в следующей ложбинке.
Невысокий бревенчатый сруб в один этаж и чердак, покрытый советских времен шифером, ключ с питьевой водой во дворике. К дому был пристроен массивный сарай, в котором Семен содержал скотину. Обнесено хозяйство было редкой и покосившейся изгородью в две жердины. По двору на длинной цепи бегала собака, но лая не было слышно за шумом двигателя.
— А чем он тут вообще живет? — спросила Оксана, когда муж осторожно спускал машину с холма вслед за стариком. — Егерь, что ли?
— Предлагали ему лесником стать, оклад получать, да он отказался. Я маленький тогда был, еще при Союзе. Но фактически он лесником и оказался. После смерти бабушки живет тут отшельником, за лесом приглядывает. Ему из соседних колхозов всегда продукты привозили, дров помогали заготовить. Я денег посылал пару раз. А хозяйство свое, вон, смотри, коровы… Темыч, смотри, буренки на поляне.
Артем опять приник к окну, за которым и правда стали заметны две коровы, мирно пасущиеся в сотне шагов от дома. За ними виднелась дюжина коз, выискивающих что-то в высокой траве. Мальчишка радостно охнул, не отрывая от животных взгляда. Затем увидел собаку, и глаза его вовсе засияли.
Маня за собой, Семен проложил машине курс, предложив остановиться за сараем.
Подскочил пес — не то лайка, не то овчарка, — и тут же выяснилось, что никакой привязи нет. Еще выяснилось, что лаять сторож не любит — вывалив язык, молча бегал вокруг машины, обнюхивая подножки и колеса. Артем с мольбой посмотрел на отца, испрашивая разрешения выйти. Тот приоткрыл окно, высунулся.
— Дед, а пес твой не кусучий? А то даже не привязан…
— Да ну что ты. Потому и не привязан, что умница и послушный. Выходите, не бойтесь!
По щелчку пальца псина вернулась к хозяину и уселась подле ноги. Еще раз с завистью осмотрев джип, тот провел рукой по горячему переднему крылу.
— Пойдемте, хорошие, в дом, — пригласил он, когда мотор умолк, а семья с легкой опаской покинула «Лендровер». — В избе хорошо, настоящее дерево; это вам не бетон. В избе зимой тепло, как в шубе, а в зной прохладно. Идемте, хорошие мои, я покажу, где с дороги умыться.
— А можно собачку погладить? — набрался смелости Артем.
— Конечно, можно, — широко улыбнулся дед. — Это, Артемка, Буран, настоящий сторожевой пес и мой друг…
— Чего же твой сторож на нас не лаял, когда машину увидел? — Дмитрий ласково похлопал деда по плечу, демонстрируя беззлобность вопроса.
— Не может он лаять, болезный… — Нагнувшись, Семен ловко задрал вверх длинную песью морду.
— Артемка, иди-ка в дом за сестрой, потом с собачкой поиграешь… — Дмитрий сглотнул комок, подавив непрошеное отвращение. Дети послушно исчезли в сенях. — Дед, это кто его так?
— Волки, Димка… — Старик погладил жуткий шрам, тянувшийся вдоль всего собачьего горла. — Он еще щенком, почитай, был. С тех пор у меня Буран тихоня. Но умный. Да, друг ты мой лохматый?
Он смело потрепал пса по макушке и ушам, отчего тот яростно замолотил по пыльной земле пушистым хвостом.
Оксана выразительно взглянула на мужа, на вместительный багажник машины, подняла брови. Провожая взглядом исчезающую в сенцах жену, Дмитрий полез забирать из машины сумку с гостинцами.
Внутри вправду оказалось прохладно, будто работал кондиционер. И это несмотря на растопленную, пусть и несильно, печь. Стол, как Семен сказал еще в поле, уже ожидал гостей. Нельзя было сказать, что он ломился от угощений, но на нем усматривалось много интересного.
Виднелись вареные куриные яйца, домашний творог, хлеб, сыр и масло, вяленое мясо. И это уже не говоря о натуральной горе зелени, помидоров и огурцов, а также нескольких крынках с квасом, прикрытых марлей. Стояла среди них и бутылка с прозрачной темно-коричневой жидкостью — пузатая, с высоким горлышком, как в кино.
— Ну и мы не с пустыми руками, — искоса разглядывая яства, Оксана полезла в спортивную сумку, которую муж водрузил на скамью у дверей. — Вот вам свитер, носки теплые шерстяные…
Дед рассматривал подарки с довольной улыбкой, то и дело оборачиваясь к внуку и довольно причмокивая. Дети в углу толкались, пытаясь совладать с примитивным жестяным умывальником, каких Оксана не видела уже лет десять.
— Вот шоколад, вот сок. Натуральный, хороший, самый дорогой. — Дмитрий помог жене вынимать подарки. — Водочка, тоже премиумная. А это коньяк. Грузинский, настоящий, друг из Украины привез, у нас-то и не найти теперь. А это наволочки… ты не спорь, в хозяйстве все сгодится! — он поднял палец, не позволив деду возразить. — Вот, держи, это Ксанка моя настояла их взять. Как и одежду… А это от меня лично. Знал, что у тебя тут связь не ловит, ну и подумал, что хоть радиоприемник пригодится.
— Ой, да зачем он мне?..
— Ты что это, дед, дареному коню в зубы смотришь? — скованно улыбнулся Дмитрий, заметив замешательство жены.
— Нет, конечно, родной…
— Вот и бери. Он на солнечных батарейках, будешь новости или музыку слушать.
— Дак я же не потому, что незачем, просто тишину я люблю… — Однако по глазам деда, не по возрасту молодым и лукавым, Оксана видела, что подарки пришлись по душе. — Ну да ладно, чего это мы?.. Мойте руки, за стол садитесь. С дальней дороги ведь, проголодались поди!
И правда. Оксана, постучав снизу по увесистому штырьку умывальника и сполоснув руки, вдруг почувствовала лютый, какой-то совершенно неуемный голод. Казалось, половину выставленного на стол умяла бы в один подход. У нее зашумело в животе, и Семен понимающе покачал головой.
— Говорил же!
Он снял шляпу, повесив на деревянный гвоздь в стене, и Оксана только сейчас вспомнила, что все еще в темных очках. Убрала их в карман, чувствуя неловкость. Она вообще ощущала ее все сильнее — подумать только, какие глупости полезли ей в голову при первой встрече!
Расселись за столом. Семен во главе — напротив двери, Оксана по левую руку, Димка — по правую. Машка села с отцом, напротив Артема, уже потащившего в рот кусок сыра. Затем мальчик поймал взгляд деда — пристальный, увесистый, и положил сыр обратно, вытирая пальцы о штанину. Оксана одернула его, постаравшись сделать это незаметно.
— Спасибо лесу, — негромко сказал Семен Акимович, кладя перед собой морщинистые руки, — солнцу и всем светлым силам, что наделяют нас жизнью. Пусть не оскудеет этот стол и будут счастливы сидящие за ним.
Затем он с важным и неторопливым видом сунул в рот ярко-зеленый стебелек лука, и гости по какому-то беззвучному сигналу поняли, что теперь можно приступать. Дмитрий, взглядом испросив у деда разрешения, откупорил бутыль и наполнил три стопочки. Машка налила себе и брату квасу.
Пробуя мягкий, совершенно без сивушного привкуса самогон, Оксана рассматривала дом. Было не очень светло, электричество в избе отсутствовало, но грамотно размещенные окна давали достаточно света.
Комнат было две. Побольше, где они сейчас и пировали, со столом, стульями и рабочими верстаками старика. И поменьше, где виднелась кровать и платяные шкафы. Белобокая русская печь разместилась на стыке комнат, обогревая сразу весь дом.
— Уютно у вас, — честно созналась Оксана, чувствуя, как алкоголь мягко окутывает сознание.
— Спасибо на добром слове, — улыбнулся старик, закусывая подсоленным яйцом. — Стараюсь чистоту держать. Вы кушайте, кушайте, не стесняйтесь. Если я в глуши живу, это еще не значит, что в закромах ничего не держу.
Он подмигнул Артемке, протянув ему сочную редиску, и мальчишка улыбнулся в ответ.
Было в этом движении что-то теплое, отцовское, но Оксана вдруг опешила. Потому что вдруг снова увидела перед глазами что-то серое, гнетущее, будто и не в прохладной светлой избе сидели. Это все самогон, ух, крепок… Стараясь не захмелеть прежде времени, она принялась торопливо сооружать себе бутерброд.
— Как же я рад, Димка, что вы приехали, — чуть разомлевший старик наклонился, поцеловал покрасневшего внука в щеку. — Прямо слов не нахожу. Вы сейчас покушайте и отдыхать ложитесь с дороги. Мне в лес сходить нужно, проведать кое-что. Меду принесу свежего и сока березового. А как вернусь, покажу вам хозяйство свое. Хочешь, Машенька, на козочек или квохтушек моих посмотреть?
Девочка вежливо кивнула, но Дмитрий только сейчас рассмотрел шнур одного из наушников, спрятанного под ее каштановой копной. Нахмурился, но дочь специально не смотрела в его сторону.
— Ну, Оксана, давай еще по одной, и на «ты» уже перейдем, а то мне даже неловко…
За столом провели еще не меньше получаса. Зелень, которую в детей в городе было силой не впихнуть, исчезала с космической скоростью. Не избежал этой участи даже творог, который дома они ели исключительно из банок, напичканных химией.
— Ну, пора мне. — Разрумянившийся Семен встал из-за стола. — Оксаночка, приберешь тут? Что портится, в подпол снеси, вон люк. Остальное на верстак составь да прикрой тряпицей, хорошо?
— Конечно, дедушка Семен! — Оксана, дома предпочитавшая некрепкие ликеры, от самогона разомлела еще сильнее старика, улыбаясь счастливо и глупо. — Вы… ты не волнуйся, иди по делам своим.
— И славно. — Дед прошаркал к двери, снял шляпу с гвоздя. — А завтра утром козленочка заколем, мясца пожарим на углях. М-м-м, вкуснотища будет, обещаю.
— Зачем козленка? — Дмитрий встрепенулся, обнаружив, к счастью, что дети пропустили весть об убийстве зверушки мимо ушей. — Мы с собой свинины привезли, отличное мясо, чистая вырезка. У нас же холодильники в машине, прямо сегодня на ужин и пожарим. И шампуры имеются, и мангал раскладной.
— Ну что ж, — дед крякнул, удивляясь чудесам прогресса. Пригладил седой ус. — Давайте и вашего угощения отведаем. Туалет за домом, найдете. И, Дима, если куришь вдруг, то во дворе, а то я бросил. — Поклонился всем и вышел, аккуратно притворив скрипучую дверку.
— Пап, а мы скоро домой? — тут же спросила Машка.
— Маша! — гневно протянула Оксана, прихлопнув по столу ладонью.
— Ты чего, доча? — примирительно показав жене открытую ладонь, Дмитрий попробовал сгладить ситуацию. — Мы же только приехали. Отдохнем тут до субботы, а потом и домой. В лес сходим, грибов наберем, ягод…
— Скучно тут, — нахохлилась дочь, осматриваясь без интереса. — У меня в плеере батарейка скоро сядет, так я вообще взвою.
— От машины зарядим плеер твой, не переживай. — Димке было неловко баловать Машку, но и доводить дело до ссоры он не хотел. — Идите с Артемкой погуляйте. Далеко только не отходите и от мошек обрызгаться не забудьте.
— Ну почему опять мне за ним приглядывать?
— Маша, не спорь с отцом. — Оксана сдвинула брови, с любопытством изучая пораненный палец. — Артемка, слушайся сестру, далеко не ходите.
— Ладно, ма.
Дети вышли из-за стола, прихватив по огурцу. И куда в них только лезет, улыбнулся сытый до отвала Дмитрий.
— Ну что, пожарим мясца к его возвращению? — двигаться не хотелось, все тело охватила сладкая лень. — Вернется, а мы его угостим, как положено.
— Отличная идея, — она улыбнулась, пересаживаясь на дедово место и кладя руку на колено мужа. — А как ты думаешь, где он нас спать положит?
— На печи, — хмыкнул Димка. Было так хорошо, что даже о сексе мыслей не возникало.
— А может, у него тут сеновал есть? Должен же быть? Мы тогда с тобой как в кино…
Она потянулась к нему, и Дмитрий ответил поцелуем. Нечасто ему приходилось замечать, что его жена все еще чертовски привлекательна, даже несмотря на неумолимый возраст.
— Хватит, Ксанка, не балуйся, — он с улыбкой оторвался от ее губ. — Пойдем во двор, селяночка, поможешь мне шашлыки делать.
— Пойдем, добрый молодец. — Оксана не удержалась, провела рукой по его набухшим штанам. — Ух ты, кто у нас тут?..
Димка позволил ей довести игру до конца. С опаской поглядывая на дверь, из-за которой в любой момент могли появиться дети, они усмирили плоть прямо на верстаке. Жадно, до изнурения долго, с надрывом и страстью, которой не испытывали уже пару лет. Кончили одновременно, чего вообще не случалось уже лет шесть. Оборвав всхлип, Оксана устало повалилась на спину, чуть не своротив на пол инструменты деда.
— О боже… я люблю тебя, милый…
— А я тебя, радость моя…
Чувствуя дрожь в коленях, он выскользнул из ее ласковых рук, направился к дверям. Сколько прошло времени? Полчаса? Он взглянул на мобильный телефон, в этой глухомани превратившийся в простой будильник. Ого, почти двадцать минут! Не врут, значит, про воздух деревенский.
Дмитрий улыбнулся собственной силе — такого с ним не бывало уже давно. Хорошо все-таки, что дети не вернулись. Он уже почти не жалел, что супруга убедила его поехать.
Сполоснув лицо под опустевшим умывальником, Дима шагнул к дверям. И только сейчас рассмотрел массивные железные засовы, какие и на подводных лодках-то не всегда увидишь.
— Опа, ты глянь… Это от кого ж он тут на такие замки закрывается? — Заглянув в соседнюю комнату, он увидел, что искал, — над старенькой панцирной кроватью висело короткое охотничье ружье.
— Димочка, ты сам подумай, — натянув джинсы и оправив блузку, Оксана принялась убирать со стола, как велел дед. — Это ж не дача, он тут круглый год. А если медведи или волки? У него, поди, и ружье имеется…
— Имеется, имеется… — Дмитрий задумчиво почесал подбородок, провел рукой по вспотевшему ежику темных волос и вышел в сени. — Чего ж тогда забор нормальный не поставит?
Снаружи было тихо, пасторально тихо и тепло. Вечерело, солнце медленно катилось к закату. В километре от дома шумел кронами лес, где-то каркала ворона, жужжали мухи. Тело, получившее все, о чем могло мечтать, постанывало медовым голосом, ноги еще подгибались, в ушах пульсировало.
На крыльце Дмитрий потянулся, полной грудью вдыхая пряный запах трав. Как в раю…
Он неспешно прогулялся до машины. Осторожно подогнал джип задом ко двору, чтобы удобнее было разгружать. Открыв багажник, выставил в тень сарая две сумки-холодильника — одну с мясом, другую с ящиком «Гролша». Вернулся на переднее сиденье, настраивая трек-лист. Набросав на подключенном плеере список любимых песен, врубил громко, хоть и не на полную мощь.
Из открытой машины в сторону дома ударил плотный поток рок-музыки. Даже вполсилы сабвуфер в багажнике и прокачанные динамики джипа выдавали чрезвычайно приятный и громкий звук.
Помотав головой в ритм песне, Дмитрий ударил по струнам невидимой гитары, подняв несуществующий гриф вертикально. Побаловавшись до припева, начал собирать мангал. Выставил рядом заранее припасенный в Новоалтайске мешок с древесным углем. Под грохот металла и не заметил, как из избы вышла Оксана.
— Димка, ну ты чего? Дед же просил без шума!
— Так ушел он… — Дима с улыбкой притянул к себе жену, наблюдая, как с опушки рванула ввысь птичья стая. — Вернется Семен Акимович, выключу. А пока пусть поиграет. Или ты еще захотела? — это не было бравадой, он действительно мог повторить, причем прямо сейчас.
— Пусти, дурак. — Оксана с улыбкой вырвалась из объятий. — Я еще со стола не прибрала. Детей не видел?
— Видел, они на коров пошли смотреть. — Он махнул рукой в сторону пасущейся живности. — Не заблудятся, музыку же слышно. Да и Буран за ними приглядывает…
Оксана прищурилась, всматриваясь в вершину соседнего холма, выставила руку козырьком. Убедившись, что детские силуэты и собака действительно видны недалеко от стада, вернулась в дом.
А потом прибежал дед.
На этот раз первым его заметил внук, от неожиданности выронив легкую металлическую ножку, которую пристегивал к коробу мангала. Железяка ударилась о землю, стукнула по ноге, но он даже не обратил на это внимания.
Дед бежал с севера, от лесной опушки, за которую ходил по делам. Как и в момент их первой встречи, Семен Акимович размахивал руками и неловко приседал на одну ногу. Но при этом не только не замедлял бега, но еще и что-то кричал на ходу.
Зрелище было настолько неестественным, что Дмитрий вдруг почувствовал, как недавний обед просится наружу. Он сдержал позыв, опустил каркас мангала на землю, обошел джип, прикрываясь от солнца рукой. Дом и бегущего старика теперь разделяли не больше трехсот шагов. Эрик Адамс громогласно гремел над уединенной избушкой, восхваляя боевое братство.
Наверное, из-за самогона Димка не сразу сообразил, чего дед вообще махал руками. Только когда тот преодолел еще шагов сто пятьдесят, внук запоздало сунулся к рулю и выключил музыку. И вдруг обмер, даже задержав дыхание.
Потому что из-за грохота рок-музыки не слышал, как уже не первую минуту беснуется за дощатой стеной скотного сарая населяющая его живность. Теперь он различал лихорадочные удары десятков куриных крыльев, истеричное квохтанье целого птичьего хора, раздраженное тяжелое хрюканье свиней.
Спрыгнув с водительского сиденья, Димка с тревогой повернулся к холму, по которому гуляли дети, прикрылся от солнца рукой… И вдруг понял, что в этом нет необходимости. Рассеянно глянул вверх, где еще минуту назад по нежно-голубой глади катился румяный блин солнца. Несколько секунд разглядывал низкие серые облака, затянувшие небосвод без единого просвета. И в следующую секунду до его слуха донеслось, как громко и перепуганно ревет Артемка.
Одним прыжком обогнув машину, Дмитрий бросился к холму. Застыл, чуть не споткнувшись, снова опешил, пораженный открывшейся картиной. К избе бежали все разом — и две буренки, старавшиеся держаться бок о бок. И небольшое стадо коз, сбившееся в кучу. И дети, позади которых, ласково, но строго подталкивая их носом, вертелся Буран.
— Димка?.. — Оксана снова показалась на пороге, вытирая мокрые руки стареньким рушником. Голос ее дрогнул. — Что-то случилось?
Она глянула на вмиг потемневшее небо, нахмурилась, еще не до конца поверив глазам. А затем, тоже услышав плач Артема, отбросила тряпку и слетела с крыльца.
Родители встретили детей, пока Буран загонял коров и коз в открытые ворота вместительного сарая. Покосившись на взрослых, пес убедился, что его подопечные в надежных руках, и снова занялся своим делом.
Оксана, забыв о стоимости джинсов, упала перед сыном на колени в пыльную траву, охватила его голову ладонями:
— Господи, Артемка, что случилось?! Поранился? Змея цапнула? Миленький, не молчи, покажи ранку. — Она вертела его светловолосую головенку, теребила пряди, оттягивала ворот майки. — Машка, ух я тебе!.. Просила же присмотреть за братом! Все бы тебе игрушки твои!
— Да нормально с ним все… — Маша старалась сохранять наигранное спокойствие, хотя Дмитрий видел, что девочке тоже не по себе. Лицо ее было бледным, она нервно покручивала прядку волос. — Просто перепугался. Когда небо затянуло, Буран нас, как овец, в одну кучу сгреб и к избе потащил. Да вы не думайте, он не кусался… — в подтверждение она даже протянула отцу загорелую руку. — А Темка перепугался, вот и заревел…
Дмитрий, стоявший за спиной жены, только сейчас вспомнил про деда и обернулся.
Семен как раз добежал до избы и теперь стоял, устало опираясь на угол сруба. Казалось, старика вот-вот хватит удар. Хлопнув себя по лбу, Димка бросился через двор, судорожно вспоминая, что в автомобильной аптечке есть для сердца.
В сарае стало спокойнее — видать, Буран поработал. Но свиньи все еще продолжали хрюкать, и теперь к какофонии присоединилось мычание коров. Это отнюдь не помогло Артему успокоиться, и мальчишка заревел с пущей силой, крепко вцепившись в мать.
— Я… — старик никак не мог перевести дыхание, выстреливая слова сухо и невнятно. — Я… же… просил…
— Вот, дед, положи под язык! — на бегу чуть не рассыпав аптечку, Дмитрий принялся пихать ему валидол. — Возьми сразу две, на тебя же смотреть страшно! Сейчас воды принесу!..
— Нет! — вдруг отрезал Семен так властно, что Дмитрий застыл как вкопанный, выронив упаковку с таблетками. — Все в дом! Быстро, пока не стемнело. Быстрее, родненькие…
— Чего это? — только и сумел спросить внук. Медленно, будто во сне, присел, нащупывая выпавшие лекарства. — Непогода, что ли, идет?
— Непогода, ага, она самая… — Доковыляв до сарая, Семен убедился, что Буран постарался на славу. Закрыл ворота, бросил в петли длинную жердь. — Идите в избу! Быстрее!
— Ксанка, веди детей в дом… — растерянно подтвердил слова деда Дмитрий. — Я сейчас…
Все так же заторможенно, не совсем отдавая себе отчета в своих действиях, он принялся складывать в багажник сумки и мангал. Запер багажную дверь, вынул ключи, захлопнул водительскую. Обернулся, заметив, как дед ковыляет вокруг избы, запирая оконные ставни.
Буран крутился у его ног, время от времени поворачиваясь в сторону леса и настороженно поднимая уши. Отчего-то эта картина — старик и собака, готовящиеся к непогоде, — вызвала в душе Дмитрия приступ настоящей тоски. Тоски и еще чего-то гнетущего, готового перерасти в страх…
Помотав головой, он обошел «Лендровер». Небо, как и предсказывал Семен, действительно темнело прямо на глазах. Тучи стали плотнее, гуще, насыщеннее, опустились к самым верхушкам деревьев. Насекомые, еще пять минут назад беззаботно кружившие над лугами и холмами, попрятались, как и птицы.
— Дед, помочь чем?
— В дом, Димка! — тот исчез за углом, грохоча ставнями. — Иди в дом. Только не…
Дальше Дмитрий уже не слышал, потому что зашел в сени.
Оксана сидела за пустым обеденным столом, прижимая к себе сына и что-то нашептывая ему. Артемка почти совсем успокоился, но все еще всхлипывал, утирая слезы. Машка заняла крохотный табурет у печки и снова слушала плеер. Было темно, и с каждым новым закрытым снаружи окном тьма становилась все более мрачной. Включив сотовый, Дима поднял его над головой.
— Что там? — Вопрос жены долетел через недобрый гул в ушах.
— Непогода… — пробормотал Дмитрий, машинально вытирая ноги о коврик. — Кажется, будет дождь…
Через пару минут вернулся и дед. Буран, ловко проскочивший в приоткрытую дверь, светлым пятном улегся под столом, поджав хвост. Семен плотно притворил дверь, а затем осторожно, чтобы не бряцать железом, опустил все три засова. Зажег керосинку, стоявшую неподалеку, и комната наполнилась неровным светом, по стенам запрыгали страшные угловатые тени.
— Что происходит, дед? — негромко спросил Дмитрий, все еще стоявший посреди горницы.
Вместо ответа Семен вдруг обернулся к внуку, прижимая к губам тонкий палец.
— Тс-с, — прошипел старик и устало уселся на лавку, чуть не подмяв сумку с гостинцами.
И отчего-то вдруг стало так безрадостно и неуютно, что Оксана даже обмерла. Потому что когда на дом надвигается даже самая дикая буря, никто не призывает к тишине…
— Димочка, что случилось? Мне страшно… — прошептала она, даже не задумавшись, что ее настроение может передаться сыну.
— Я не знаю. — Дмитрий посмотрел жене в глаза, в которых поблескивала влага. — Дед, не хочешь объясниться?
— Нет, внучок, не хочу… — Положив шляпу на сумку, тот потирал лицо ладонями. — Вы просто тише будьте, ладно? И все скоро закончится. Я же просил, по-человечески просил не шуметь…
— Да ты спятил, что ли, на тишине своей?! — Димка вспыхнул. Не стоило так говорить, но обстановка вынудила. — Уедем мы, вот и будешь в тишине и темени сидеть, ясно?
— Тише, внучок, не шуми… — устало попросил старик. Протянул руку, поманив пальцами — давай, мол, раз предлагал.
Дмитрий сообразил, что все еще сжимает в руке упаковку таблеток. Передал Семену Акимовичу, и тот с хрустом выколотил из пачки сразу две таблетки. Сунул под язык. Морщинистое старческое лицо в полумраке казалось изрезанным бритвой времени, измочаленным и высушенным, словно изюм.
— Почему так темно, ма? — разобрал Дмитрий вопрос Артема.
Услышал его и дед. Тяжело поднялся, пересек горницу, стараясь не глядеть на внука. Расставил по столу несколько свечек, запалил. Стало чуть уютнее, хотя покоя не принесло.
Дмитрий прислушался.
— Ну и где твоя буря? — Избу окружала тишина, по черепице не барабанили дождевые струи, в дымоходе не задувал ветер. — Мы чего в доме попрятались?
— Надо так… — Семен сел на свое место во главе стола, опустил глаза. — Ты прости, внук, что так вышло. Я уж и забыл, какие вы, городские, шумные бываете. Не рассчитал…
— Вы о чем это, Семен Акимович? — Оксана побледнела, что в свете лампы и свечей было заметно особенно четко. — Чего это вы не рассчитали? — Она старалась говорить спокойно, чтобы Артемка у нее на коленях не расплакался снова.
Семен только махнул рукой. То ли не мог объяснить, то ли посчитал излишним.
— Знаешь, дед… — проговорил Дмитрий. — Спасибо, конечно, за гостеприимство и стол… Но мы, пожалуй, поедем. Дождя, я слышу, нет, дорогу не размоет. А если и размоет, у нас же танк…
Лицо старика вытянулось.
— Нет, — просипел он таким голосом, что Оксане чуть не стало дурно. — Не выходите из избы! Утром уедете. Да, утром. А сейчас давайте спать ложиться, хорошо? Отдохнем, а с рассветом позавтракаем, и я вас провожу…
— Спать? Дедушка, ты прости, конечно… но тебе бы врачу показаться. — Дмитрий не испытывал ни малейших угрызений совести за свои жестокие слова. Теперь он снова жалел, что поддался на уговоры жены и поехал на Алтай. — На часах шести нет…
Он подошел к закрытому ставнями окну, попытался выглянуть в щель. Ничего не было видно — либо ставни закрывались очень плотно, либо в шесть июльских часов на улице наступила кромешная темнота. Низкий свод избы начал давить, внутри сразу стало убого и некомфортно…
— Что за черт, не видно ничего… Ксанка, вставай, мы уезжаем.
— Нет! — повторил старик, привставая с места, и протянул к Дмитрию костлявую руку. Не прокричал — прошипел, то ли умоляюще, то ли с плохо скрытой угрозой. — Не выходить!..
— Бедняга, — прошептала Оксана, осторожно прикрывая Артему уши и отворачивая от обезумевшего прадеда.
Старик сидел за столом, все еще раскрыв беззубый рот, вытаращив глаза, нацелив палец на дверь.
— И ради всего светлого, тише… Если пересидим, то…
— Хватит пугать моих детей! — не удержался Дмитрий. Закричал громко, наплевав, что Артемка опять заревел, а Машка вздрогнула и выдернула наушники из ушей. — Если ты сейчас же не…
Снаружи по избе ударил рев такой силы, что у Димы заболели барабанные перепонки.
Он успел увидеть, как обреченно закрыл глаза дед, как схватилась за сердце Оксана, как прижалась к печи Машка. А потом вдруг потерял равновесие и тяжело упал на пол, отбив себе зад. Казалось, рев опутал, окружил дом, проник в каждую щель, заставив посуду жалобно задрожать, а подвешенные под потолком сковородки закачаться. Прижав уши и оскалившись, Буран заполз под стул Семена.
— Это… это что было?!
Дмитрий чувствовал, что кровь отлила от его лица, но не мог ничего поделать с испугом. Дикое зверье он видел только в зоопарках мира, а из-за решетки даже рык льва не кажется грозным.
— Мама! — закричал Артемка, кидаясь Оксане на шею. — Мама, что это?! Я боюсь!
— Папочка! — Машка оказалась на полу рядом с отцом, схватила его за предплечье. — Господи боже, что это?!
— Тише, мои хорошие, только тише… — почти застонал Семен, вставая из-за стола. Поднял разведенные в стороны руки, будто сгонял в кучу неразумных гусей. — Не кричите, прошу, только хуже будет…
Осознав, что подошедшее к дому зверье может услышать их вопли, первой сориентировалась Оксана. Мягко заткнула Артемке ладонью рот, что-то зашептала на ухо.
И в наступившей тишине Дмитрий разобрал, что за ближайшим окном кто-то есть. Кто-то большой. Кто-то, подступивший прямо к стене избы, трущийся о нее своей тушей…
— Это что, медведь? — тихо, одними губами спросил он старика, отказываясь верить, что они угодили в ту самую нелепую ситуацию, какие только по телевизору и показывают.
— А? — Во влажных глазах деда Семена что-то промелькнуло. Нерешительность, страх? — Да, внучок, медведь… Если не шуметь, успокоится и уйдет…
Дмитрий поднялся с пола, мягко отцепил от себя дрожащую дочь, усадил на табурет. Теперь плакала и она, уже не стараясь казаться взрослой. Дима подсел к столу, придвинулся к деду.
— Ты рехнулся? Чего ждать? Он же твою скотину порвет на колбасу… У тебя патроны к ружью есть? Есть, конечно, чего я спрашиваю!.. Надо отпугнуть: Это ж не шатун весенний, испугается и уйдет…
Под стулом негромко зарычал Буран, хищно прижавший уши.
— Нет, внучок, не уйдет, — едва различимо ответил старик. — И скотину не тронет. Надо просто выждать…
— Димочка, мне плохо, — одними губами проартикулировала Оксана, но в полумраке комнаты муж не заметил. — Меня сейчас стошнит…
Тема плакал, все еще уткнувшись в ее ладонь, Машка сама зажимала себе рот.
— У меня пистолет в машине. — Дмитрий сжал кулаки. — Завалить не поможет, но отпугнуть сумеем. Ты с ружьем, я с пистолетом…
— Ты же обещал не брать?! — встрепенулась Оксана. — Обещал же!
— Тихо, твою мать… — шикнул на нее Дима, собирая в кучу разбегавшиеся мысли. — Чтобы я свою семью в лес повез, и без оружия?.. Взял я, взял, и что теперь, разведешься со мной?
— Зачем ты так? — теперь тихонечко заплакала и жена, зарывшись лицом в волосы сына.
— Нельзя сидеть просто так! — Димка схватил деда за рукав. — Давай ружье!
— Нет, внучок. — Отдышавшись, Семен Акимович был теперь спокоен, будто они обсуждали осеннюю заготовку сена. — Не поможет это. Только разозлим…
— Ну?.. — неожиданная догадка вспыхнула в мозгу Дмитрия, вдруг забрав из тела всю силу, заставив его обмякнуть на лавке. — Ты чего-то не хочешь говорить, верно?
Старик только покачал седой головой, взлохматил волосы. Теперь было видно, что ему действительно очень много лет. Усталых, полных одиночества лет.
— Ну, старик, ты у меня ответишь… потом.
Димка встал, стараясь не шуметь. Подумать только, а ведь теперь они все вели себя как подпольные мыши, не издавая ни одного лишнего звука, даже захлебываясь слезами.
— Ты тут можешь помирать, но свою семью я увожу! — Он по-хозяйски прошел в спальню и снял со стены старенькую двустволку. Проверив стволы, обнаружил в них два патрона. — Машина почти у дома… Я выхожу, отгоняю медведя выстрелами, потом все прыгаем в джип, и он уже ничего нам не сделает. Всем ясно?
Они закивали вразнобой, кроме Семена, все так же опустившего руки.
— Не ходи, внучок. Погибнешь…
— Хватит детей пугать! — Дмитрий сказал это уверенно и решительно, хоть по плечам и позвоночнику вновь прокатился мертвецкий холод. — Отпирай засовы.
Старик не сдвинулся с места, и он сам шагнул к двери. Взялся рукой за первый засов и замер.
Кто-то большой все еще был снаружи, это чувствовалось каким-то необъяснимым образом. Об этом говорили волоски на загривке, поднявшиеся, словно шерсть на Буране. Большой был там, наматывая круги вокруг избы, принюхиваясь, пытаясь заглянуть внутрь. Кто-то, пришедший из леса на громкий шум городских приезжих…
— Оксана, возьми детей за руки. Я выхожу, будьте готовы! — жарко прошептал Димка, и тут снаружи грохнуло.
С лязгом, скрежетом и тяжелым ударом о землю. Дмитрий замер, так и не отодвинув запор, и вдруг решил, что ему нужно в туалет. Прямо сейчас, иначе он напрудит в легкие летние штаны за триста долларов.
— Что это было? — первой спохватилась Оксана, и муж расслышал, что у нее стучат зубы. Пламя свечей качнулось, будто по комнате пробежал сквозняк. — Дедушка, что это было?
— Танк это ваш был… — тихо ответил тот, и теперь Дмитрию пришлось поверить в образ, который он старательно гнал от себя.
Ладонь, которой мужчина сжимал приклад ружья, вспотела, в горле пересохло. Он обернулся, ненавидящим взглядом уставившись на деда. Что бы ни было там, снаружи, оно с легкостью перевернуло двухтонный «Лендровер Фрилэндер». А может быть, и не перевернуло, а просто подняло в воздух и с силой швырнуло об утрамбованную землю двора.
— Это не медведь… — сказал Дима, и по судороге, исказившей морщинистое лицо деда, понял, что попал в точку. — Это ведь не медведь, да?
В наступившей тишине старик медленно, словно во сне, покачал головой. Седые пряди скрывали подслеповатые глаза, но Дмитрий знал, что в них сейчас стоят слезы.
— Папочка, сделай что-нибудь… Пожалуйста… — Машка, впившаяся пальцами в край кирпичной печи, до крови закусила губу.
— Димочка, не надо, — одновременно с ней прошептала Оксана.
Артемка еще вздрагивал, неслышно рыдая в ее плечо, Буран тихонечко рычал под столом.
В два шага Димка приблизился к деду. Ружье, которое он держал в руках, нацелилось на старика.
— Отвечай, что там? Отвечай, дед… — он покачал головой. — На кону здоровье моей семьи, я на все готов.
— Хозяин. — Голос Семена Акимовича был похож на треск свечки, готовой угаснуть. — Из леса. Кормилец и защитник. Мы давно уживаемся. Главное, не шуметь.
— Это животное? — не отводя от родственника стволов, Дмитрий наклонился вперед, стискивая зубы.
— Тебе лучше и не знать, внучок…
Застонав, Дима без сил упал на лавку. Ружье с глухим стуком ударило по столешнице, и снаружи незамедлительно донеслось рычание. Глухое, протяжное, долгое. Так рычат львы, которых в зоопарках сажают за решетку.
— Во что ты втянул мою семью, глупый старик? — Дмитрий обхватил голову руками, вцепившись пальцами в волосы.
— Это и моя семья, — прошептал Семен, и Дима едва сдержался, чтобы не ударить его по губам. — Если не шуметь, он уйдет к рассвету… Обещаю.
Дмитрий распрямился, оглядел присутствующих так, будто только что очнулся ото сна.
— Ну. Уж. Нет, — громко произнес он, вставая.
В этот момент ставня за спиной Оксаны отлетела — с деревянным хрустом, лязгом выдранных гвоздей, треском бьющегося стекла и скрежетом сминаемого засова из кованого двадцатимиллиметрового прутка. Отлетела в один миг, будто сделанная из картона, а ворвавшийся в избу ветер мгновенно убил все шесть свечек, погрузив комнату во тьму.
Все произошло очень быстро, Оксана даже не успела понять, что случилось. Начала поворачиваться, еще крепче прижимая к себе Артема, привстала и открыла рот в неудержимом крике, а за спиной уже зияла дыра. Что-то снаружи вырвало ставни вместе со всеми замками и оконной рамой. И теперь проем занимало нечто серое, большое, похожее на оживший туман.
Дед не пошевелился. Может, ждал чего-то, а может, просто не успел. Буран тявкнул, клацнув зубами, Машка заверещала в полный голос, Артемка поднял заплаканные глаза. Оксана продолжала вставать, а ее муж нащупывал на столе ружье.
Теперь стало ясно, что у дверей все еще горит лампа, поэтому полной темноты не получилось. В ее блеклом свете было видно, как из пролома к женщине и мальчику потянулось что-то змееподобное, длинное, размытое.
А потом время вдруг ускорилось, и Дмитрий увидел себя словно со стороны.
Как метнулся к жене, одним беспощадным и болезненным рывком отшвыривая ее в сторону. Как вздернул ружье, даже не задумавшись, что никогда из таких не стрелял. Как прицелился в нечто , занявшее весь оконный проем, и спустил курки.
В тесной комнате грохнули два выстрела, почти слившиеся в один. Заложило уши, окружающее пространство окутал сизый пороховой дым. Хозяин за окном заревел, звуковой волной сбив мужчину с ног, а туманное щупальце мигом втянулось обратно, исчезнув в проломе.
— Дыра, папа! Дыра! Нужно заделать дыру!
Дмитрий пришел в себя, сидя за столом. Над плечом, дергая за рукав рубахи, надрывалась Машка:
— Папочка, очнись!
Он осмотрелся, будто лунатик. Оксана лежала у печи в дальнем углу, прикрывая собой Артема. Буран выглядывал из спальни, по-прежнему скалясь. Семен так и сидел, сгорбившись, на хозяйском месте, сцепив перед собой старческие артритные пальцы. Перед Дмитрием покоилось разряженное ружье, из стволов которого еще сочился дымок.
Дима вскочил, невзирая на гул в ушах и боль в спине. Оттолкнул дочь. Подхватил тяжелый самодельный стол, будто тот был сделан из фанеры. С рычанием навалился, переворачивая его набок Машка не обиделась — умничка. Она, казалось, осталась последней в этом помещении, кто сохранил хоть каплю рассудка. Принялась помогать, толкая громадину стола к пролому.
Навалившись на нее вдвоем, отец и дочь заслонили пролом.
— Гвозди! — крикнул Димка, обернувшись к верстаку.
— А поможет? — негромко подал голос дед, но его не услышали.
Машка скакнула к инструментам, в потемках нашаривая тяжелую банку и молоток. А потом Дмитрий начал колотить. Остервенело, уже не задумываясь над тем, что шумит или попадает себе по ногтям. Вбил сорок, а может быть, пятьдесят железных штырей, плотно пригвоздив стол к выбитому оконному проему.
И повалился навзничь без сил, ничего уже не соображая.
— Димочка, попей, тебе нужно попить… — Голос Ксанки долетал издалека, словно они общались по старинной междугородней связи. — Давай, любимый, попей.
Он осознал, что полулежит на полу. Молоток все еще покоился в его пальцах, кровавые мозоли болели, как укусы сотни пчел. Кто-то зажег пару свечей, в комнате стало светлее. В губы тыкалась холодная крынка с квасом.
Заставив себя открыть рот, Дмитрий сделал глоток, еще один. Затем забрал у жены горшок, выпил почти до дна. Желудок забунтовал, чуть не выплеснув обратно, но Дима убедил его удержаться.
— Оно… ушло? — прошептал он.
— Нет, — спокойно ответил Семен. Теперь, когда стол выдернули у него прямо из-под рук, дед сидел почти в центре комнаты, положив руки на колени. — Ты снова нашумел… не думаю, что теперь Хозяин так просто успокоится.
Дмитрий заставил себя встать. Тяжело, оставляя на досках пола кровавые разводы.
Заметил, что Артемка, не выдержав, потерял сознание и его уложили на печь. Машка заняла свое прежнее место, снова воткнув в уши наушники и бездумно уставившись вдаль невидящим взглядом. Оксана все хлопотала над мужем, влажным полотенцем протирая раны.
Тот подошел к старику, навис над ним:
— Говори… Все говори, как есть. Даже если патронов не найду, я из тебя вот этими руками правду вытрясу!
Семен Акимович поднял голову, откинул со лба длинные волосы.
— Так сказал же уже все. Шуметь не нужно было. Откуда мне, глупому, было знать, что вы такие? Громкие, с музыкой, с трактором, а не машиной? Откуда было знать, что вы приедете в незнакомое место, чтобы вести себя как дома?
Дима ударил деда. Несильно, открытой ладонью, перепачкав морщинистое лицо кровью. Сам не зная почему. То ли от злости на тупость старика, то ли потому, что тот был прав…
Семен Акимович удар принял важно, только голова на сухонькой шее мотнулась. Потер щеку, кивнул, будто одобряя поступок внука.
— И что, ты с этим  под боком уже двадцать лет живешь? — Дмитрий не говорил с родственником — цедил слова сквозь зубы.
— А чего не жить-то? — тихо ответил тот. — При Хозяине всего в достатке. И скотина не болеет, и людям здоровье. Нужно только законы уважать. Чужие. Крысам, Димка, при человеке тоже неплохо живется. И сытно, и вольготно — главное, не попадаться.
— Да что ж ты молчал-то, сволочь?..
— А ты бы поверил?
— Ты нас всех такому риску подверг…
— Нет, внук, — плечи старика развернулись, он сел на стуле ровно. — Это вы сами, мои хорошие. Меня слушать не захотели. Но уйти в землю сырую, правнуков не повидав, я не мог…
— Выпускай коров. Пусть этот твой хозяин, — Димка сплюнул прямо на пол, — жрет буренек и проваливает в лес, кем бы ни был.
— Нет, родной, не выйдет. — Старик медленно, степенно покачал головой. — Он мою скотину без разбора не дерет. Иногда забирает, но меру знает. Когда долго не приходит, я сам в лес животину веду — то козочку, то свинку…
— Какая же ты сволочь… — прошипела Оксана, и Семен перевел взгляд на женщину. Удивленный взгляд, испуганный, будто и не ждал ее тут увидеть.
— Знаю, что не поймете. Убедить и не пытаюсь…
— Ты можешь с ним договориться, — вдруг отчеканил Дмитрий. Не хотел, но в заколоченное окно взглянул, словно оттуда опять могло рвануться что-то змеиное, похожее на струю дыма. — Значит, узнаешь, чего ему надо. Извиниться, что шумели? Я могу. Но хочу знать, как спасти семью и выбраться отсюда. Ты слышишь меня, старик?
— Ну вот, я уже и не дед тебе, а старик… — Семен Акимович потер ладони о штанины, как будто руки испачкал. — Слышу, Димка, слышу. Но последний раз говорю: пересидим до утра, Хозяин сам уйдет, он с полуднем не дружит. А дальше я уж как-нить грехи ваши замолю…
— Грехи?!
Димкина челюсть отвисла, и он неожиданно для всех захохотал. Заразительно, громко, волнами. Принялся лупить себя по бедрам, не обращая внимания на подсыхающие мозоли, которые опять закровоточили. Сгибался от смеха пополам, разгибался и ловил воздух широко открытым ртом — и снова хохотал, пока из глаз не брызнули слезы.
А затем истерика вдруг ушла, как не бывало.
Схватив старика за левое плечо, он рывком подхватил того со стула, поднимая в воздух. Из спальни тут же выступил ощетинившийся Буран, теперь скалившийся совсем иначе.
— А ну, отзови псину, пока оба целы, — проговорил Дима на ухо деду. Голос его изменился, стал чужим. — Пусть только дернется, я тебя этим молотком по стене размажу… — Он шустро наклонился и подхватил брошенный инструмент.
Семен, безвольно висевший в руке внука, легко щелкнул пальцами. Буран, с недоумением глядя на человека, покорно отступил во мрак спальни.
— Молодец, правильное решение… А теперь ты пойдешь туда и будешь просить своего хозяина , чтобы он нас отсюда выпустил! — Засунув молоток за пояс, Дмитрий принялся с лязгом отпирать дверные запоры.
— Димочка, а может, не… — Оксана испуганно прижала руки к лицу, шагнула к спящему на печи сыну.
— Заткнись! — рявкнул муж, не оборачиваясь. — Ты меня понял, дед?
— А чего бы тебе самому не сходить? — Висящий в руке внука легкой ветошью старик сумел посмотреть ему в лицо лукаво и с издевкой. — Поклонишься Хозяину, прощения попросишь, а там и узнаешь, чего ему нужно…
— Замолчи, — негромко отрезал Димка, больше стараясь на Семена Акимовича не смотреть. — Н-ну, пошел!
Он рывком распахнул тяжелую дверь в сенцы, поразившись темноте, окружившей избу. С того момента, как небо начало затягивать тучами, прошло не больше двух-трех часов. Несмотря на то что темнеет в июле совсем поздно, за сенным оконцем царила мгла, словно на улице стояла глухая январская ночь.
Вытолкнув деда Семена за порог, Дмитрий торопливо захлопнул створку и принялся возвращать засовы на место.
— Может, не надо было так с ним?.. — Оксана всхлипнула, но проглотила рыдания, чтобы не разбудить Артема. Мальчик, все еще не вернувшийся из забытья, сейчас был самым счастливым из всех четверых.
— А как надо? — злобно прошипел Дима, прислушиваясь к тишине снаружи. — Чтобы это  тебя взяло или меня? Или детей? Если речь идет о жертве, то лучше малознакомый дед, чем жена или дочка!
— Господи, ты не можешь так говорить… что же мы делаем…
— Заткнись, Ксанка!..
Он осекся, что-то услышав. Осторожно подошел к заколоченному пролому, медленно наклонился. Ему в красках виделось, как условную баррикаду сносит прочь, а в лицо бросается щупальце тумана…
А потом послышался голос деда.
Тот негромко спрашивал, отвечал, спрашивал снова, но других голосов Дмитрий разобрать не мог. Происходящее закрутилось в его голове безумным хороводом, и он почувствовал, как неудержимо сходит с ума.
Ему было нужно немедленно прилечь, отдохнуть, набраться сил. А когда он проснется, то обнаружит, что ничего не было. Ни рычания, гасящего свечи. Ни выбитых ставен. Ни длинного и дымчатого, потянувшегося к его жене.
Он глупо улыбнулся, уже готовый провалиться в обморок, но тут в дверь постучали. Негромко, обыденно, как стучат соседи или добрые друзья.
Стук вернул Диму в реальность, ноги подкосились, по лицу будто ударили холодной вонючей рыбиной. Он вздрогнул, отшатываясь от пролома, схватился за молоток.
— Открывайте, родственнички! — дед Семен уже стоял в сенцах, дожидаясь позволения вернуться в свой дом. — Не взял меня Хозяин, как вы хотели.
— Не надо, папа! — похожая на привидение, Машка застыла возле печи, все еще глядя куда-то мимо отца. — Не впускай. Ты же знаешь, как бывает. Мы все знаем, мы же кино видели. Это теперь не дед. Не впускай его, пожалуйста…
— Да я это, я, Димка… — Семен, казалось, слышал их всех. — Знаю я теперь, чего Хозяин хочет. Так что, если не передумал уехать, впускай.
Закусив губу, Дмитрий покачал молотком. Взглянул на жену, но мельком, как на пустое место. Опустил инструмент на лавку, взял свечу, задумчиво прошел в спальню. Буран, зарычавший навстречу, в конфликт все же не вступил, ретировавшись под кровать.
Поставив свечу на тумбу, Димка приступил к поискам. Выдернул пару ящиков шкафа, переворошил тумбочку. Нашел увесистый патронташ. Стараясь не поворачиваться к собаке спиной, вернулся в горницу. Подобрал ружье, перезарядил.
— Папочка, это не поможет… — Машка по-прежнему стояла в полный рост, напряженная и бледная. — Это больше не дедушка…
— Открывай, — глухим голосом, которого Оксана не узнала, бросил Дмитрий жене, прицеливаясь в дверь. — А ты, дед, входи медленно. Не спеши.
— Конечно, внучок.
Оксана, в глазах которой плескалось целое море мольбы, нерешительно подошла к порогу. С натугой сняла засовы, толкнув дверь, испуганно отшатнулась.
Дмитрий взвел курки.
Семен вошел неспешно, как и обещал. Притворил за собой дверь, даже замки закрыл. И устало уселся на лавку, положив руку на спортивную сумку с подарками. Подумать только, каких-то несколько часов назад они хвастали ему своими гостинцами, расхваливая теплые носки и дорогой коньяк…
Дмитрий прицелился в бородатое лицо и только сейчас заметил, что со стариком что-то не так. Не сразу сообразил — лампа и пара свечей давали не так уж много света. Семен Акимович был покрыт пеплом. Серым, легким, какой остается после доброго березового костра. С головы до ног, будто валялся по старому костровищу. Только на волосах искусственной седины заметно не было — они пепельными стали уже давно…
— Говори, — приказал Дмитрий, не спуская деда с прицела.
Машка беззвучно опустилась на табурет, крепко зажмурившись.
— Чего ему  надо?
— А не испугаешься? — вдруг вопросом на вопрос ответил Семен. Без издевки или лишних эмоций в голосе. Просто поинтересовался. — Не испугаешься правды-то?
— Не испугаюсь… — внук сглотнул комок в горле, облизнул губы. — Даже если меня хочет в обмен на жизнь остальных, не испугаюсь…
— Димочка, да как ты можешь?! — всплеснула руками Оксана, но дед вдруг повернулся к ней так резко, словно и не сидел под прицелом.
— А ну, замолчи, девка! — И продолжил как ни в чем не бывало: — Молодец, Димка, чую породу… Значит, хочешь знать, чего Хозяину надо?
— Будешь время тянуть, дед, ногу прострелю, — все тем же чужим голосом предупредил Дмитрий, наклоняя ружье.
— Ладно, внучок, не горячись. Чужую кровь он хочет. Не нашего рода. Учуял еще на подъездах, вот и требует.
До Дмитрия дошло не сразу, до Оксаны чуть раньше.
Женщина тут же осела на пол, как куль с мукой, чуть не разбив голову о край печки. Губы ее тряслись. После этого смысл произнесенных слов настиг и ее мужа.
— Чего?.. Чужую кровь? Ты чего, дед, совсем умом тронулся? Мы ж тут все — семья!..
Димка продолжал бормотать, уже понимая, чего требует существо, окутавшее  избу. Понимал, но отказывался верить. Отказывался даже смотреть на жену, ползшую к нему на коленях через всю горницу.
— Димочка, миленький… как же так… это какое-то безумие… не может быть такого, не может…
— Может, доченька, может, — вздохнул Семен, стряхивая пепел с усов. — Заберет Хозяин чужую кровь, остальных оставит. Он не спешит, до рассвета еще далеко, так что решайте. Я дело сделал, как велели…
В избе наступила тишина. Полная, гробовая, о которой и просил их дед, едва приехали. Дмитрий смотрел на Семена Акимовича, все еще целясь ему в ноги. Машка не открывала глаз, да еще и уши пальцами заткнула. Артемка спал, тревожно ворочаясь и вздрагивая.
В этой тишине Оксана на четвереньках бесшумно подползла к мужу. Осторожно, с какой-то неуместной нежностью обняла его за левое бедро.
— Как же так, Димочка?.. — тонким, ломким голосом прошептала она, уронив всего одну слезу.
И снова тишина, под сенью которой собрались пятеро людей и один пес, посматривавший на происходящее из темноты. Тишина, в которой вдруг стало слышно, что в спальне деда мерно отмеряют минуты древние часы с выломанной кукушкой. Старинные, которые нужно заводить гирьками. Но не настолько древние, как нечто , стоящее за выбитым окном.
— Как же так? — повторила Оксана, опуская голову и щекой прислоняясь к штанине мужа.
— Я не знаю, — не своим голосом ответил Дмитрий, облизывая растрескавшиеся губы. — Решать тебе.
Медленно, словно взбираясь на Голгофу, Оксана поднялась на ноги. Откинула назад растрепавшиеся белокурые пряди, взглянула на деда, на мужа.
Семен выдержал ее взгляд спокойно, без эмоций. Димка отвернулся.
— Ради наших детей, так? — вибрирующим голосом спросила она.
Вместо ответа Дмитрий только кивнул. Сдержаться не удалось, и по его лицу покатились слезы.
— Мне легко, ты не подумай, Димочка, — она попыталась улыбнуться, проведя пальцами по щеке мужа. — Я просто не верю, что это на самом деле происходит, поэтому легко…
Подошла к Машке, все еще не открывшей глаз. Казалось, девочка впала в транс, она даже не отреагировала, когда мать встала на колени, обняв дочь и целуя ее в висок.
— Счастья вам, мои хорошие, — прошептала Оксана.
Отошла от дочери, полезла на лавку, склонилась над высокой печью. Откинула край одеяльца, поцеловала спящего Артема. Вернулась к мужу.
— Ты уж придумай, как детям объяснить, ладно? — Она все пыталась заглянуть ему в глаза, но Димка упорно отворачивался, словно капризный ребенок от ложки с кашей. — Особенно Артемке, когда очнется.
Она взяла его за плечи, бедром отодвинув ружье, и влажно, страстно поцеловала в губы.
— Прощай, любимый… Помни меня…
Женщина подошла к двери, возле которой все еще сидел дед. Споткнулась, чуть не упав, но с достоинством удержала равновесие. Она была похожа на Жанну Д’Арк, восходящую на костер, но Димке было не до красочных сравнений. Ничего не видя от слез, он едва удерживался, чтобы не упасть в обморок.
— Открывайте, Семен Акимович, — ломким голосом попросила Оксана. — Сил нет почти…
— Подожди, доченька, — серьезным тоном ответил дед, и Дмитрий чуть не нажал на спусковые крючки. — Спешишь…
— Что еще?! — закричал Дмитрий так, что на висках взбухли вены. — Чего еще тебе надо?! Чего надо тебе и твари, что прячется за дверью?! Оксана спасает нашу семью, неужели не ясно?! Открывай, сука, или пристрелю!
— Тс-с, внучок, не кричи, — старик поднял покрытую пеплом ладонь. — Не зли Хозяина без причины.
— Почему вы делаете с нами это? — прошептала Оксана, обессиленно привалившись к косяку.
— Потому что Хозяин хочет забрать чужую кровь, а не просто твою жену, — отчетливо произнес Семен Акимович, глядя внуку прямо в глаза.
И протянул руку, длинным перепачканным пальцем указывая на печь.
Оксана зарыдала. Кусая кулак, чтобы негромко, но вышло так горестно, что Димка еще раз чуть не пальнул. Перевел взгляд на спящего сына, на жену, на деда. И покачал головой:
— Не может быть…
— Хозяину не веришь, у жены спроси, — просто ответил старик.
— Оксана? — Дмитрий не услышал сам себя, так тихо он теперь говорил. — Не молчи…
Но супруга ничего не ответила. Собравшись и встряхнувшись, подошла к печи. Осторожно, чтобы не разбудить мальчика, сняла его с лежанки вместе с одеялом. Повернулась, держа спящего ребенка на руках. В глазах ее теперь не было ничего — ни сознания, ни страха, ни сомнений.
— Прости, милый… я знаю, тебе больно. Но скоро станет легче…
— Не может быть… нет, не может… скажи, что это не так! — Ружье опустилось, уставившись стволами в доски пола. — Ксанка, ну скажи!
— Это был Макс. На нашем юбилее. Всего один раз. Я не думала, что будет так…
И затем — откуда только нашлись силы — тремя быстрыми движениями откинула железные засовы. Осторожно, чтобы не ударить Артемку об косяк, вышла в сенцы, пригнувшись. Дед Семен вздохнул, потирая покрытое пеплом лицо.
Дмитрий закричал. Громко, как ему показалось. Завыл так, что шарахнулся в угол Буран, что распахнула глаза оцепеневшая Машка. Упал на колени, поднимая ружье. И еще до того, как старик успел броситься к нему, приставил стволы к своему подбородку и дотянулся до спускового крючка.

Июльский воздух был наполнен жужжанием шмелей и стрекоз.
Над высокими травами плыл сладкий цветочный аромат. Прохладно веяло хвоей от ближайшей опушки, где качали головами корабельные сосны. Длинные густые тени протянулись от двух людей, неподвижно сидевших на вершине холма.
Рядом замерла крупная лохматая собака, у которой еще щенком кто-то умело, хоть и грубым подручным инструментом, удалил голосовые связки. Собака дышала тяжело, вывалив лопату языка, — на алтайскую тайгу снова накатывала жара.
Семен Акимович выплюнул длинную травинку, которую жевал, нежно обнял сидевшую рядом девочку. Та не шелохнулась, продолжая слепым взглядом смотреть в чистое голубое небо. В ушах Маши завывал готичный «Токио Отель». Завывал, медленно угасая — в плеере садились батарейки.
— Ничего, Машенька, держись, — прошамкал дед, устало качая седой головой. — Но возвращаться тебе нельзя, никак нельзя. Проживем, красавица, и хуже бывало, оттает сердечко-то. Зиму перезимуем, корову доить научу. И один-то справлялся, а уж вдвоем с такой помощницей и подавно. Как-никак, родная кровь…

Майк Гелприн
Валенок

Центр реабилитации — за городом, в двух километрах от Комарово. Пилить минут сорок, если без пробок. В пути молчим. Я курю в окно, Андрюхин сосредоточенно крутит баранку и недовольно сопит, когда сигаретный дым ветром заносит обратно в салон. Андрюхин не курит, единственный из нашей группы, остальные дымят вовсю. Что поделаешь, издержки профессии, выпивать на работе мы не имеем права — от алкоголя теряется адекватность. А от никотина — нет, так что нервы приходится осаживать именно им. Андрюхин, впрочем, еще и не пьет. Тоже единственный из нас.
На территорию центра въезжаем ровно в девять. Похвальная точность, как раз к официальному началу рабочего дня. На самом деле это, конечно, фикция. Наш рабочий день ненормированный и начала не имеет. Так же, как и конца. Еще у нас нет выходных и отпусков. То есть официально опять-таки есть, но на самом деле в такие дни мы просто работаем меньше, чем обычно.
Виктор, дежурный врач, пожимает нам руки. Вопросов он не задает, мы знакомы не первый год, и цель нашего визита известна.
— Четверо новеньких, — говорит Виктор.
Он раскрывает старомодную шнурованную папку. Компьютеров в реабилитационном центре не держат принципиально, так что истории болезни чумовых от руки заносят на бумагу. Еще здесь не работают мобильные телефоны и блокирована спутниковая связь. Райское местечко для тех, кто понимает. Мы — понимаем.
— Маркова Анастасия Викентьевна, — бегло зачитывает Виктор, — двадцать семь лет, нервный срыв. Мкртчан Владимир Суренович, тридцать восемь лет, попытка суицида. Абрамова Мария Николаевна, семьдесят два, тоже суицид на фоне общего истощения организма. И, наконец, гражданин, отказавшийся себя назвать. Возраст, соответственно, неизвестен. Голодный обморок. Первая помощь оказана всем четверым, состояние на настоящий момент удовлетворительное.
Андрюхин берет на себя старуху Абрамову и чумового с труднопроизносимой фамилией. Суицидники — его кредо. Мне остаются девушка и господин инкогнито. Решаю начать с него. Дежурная медсестра провожает меня в палату. Мистер икс возлежит на койке, отрешенно уставившись в потолок. На вид ему лет двадцать пять. Длинный и тощий, едва не дистрофик. Небрит, по крайней мере, с неделю, нечесан, похоже, столько же. Во взгляде безразличие, как и у всех чумовых во время ломки. Впрочем, ломку я сейчас прекращу — вид удостоверения сотрудника «Антивирта» этому несказанно способствует.
— Капитан Соколов, — представляюсь я и усаживаюсь на табурет. — Здравствуйте. У меня к вам ряд вопросов. Ответить на них в ваших же интересах.
Эти фразы стандартные, произносить их при знакомстве я обязан. Дальнейшее — импровизация и зависит от того, как сложится разговор.
— Как тебя зовут? — перехожу я на «ты». — Фамилию пока можешь не называть.
Парень молчит. Что ж, он в своем праве, допрашивать его я не могу, никакого преступления он не совершил, если, конечно, не считать преступлением злостное пренебрежение собственной жизнью.
— Мне нужна твоя помощь, — делаю я вторую попытку. — Наш разговор останется между нами. Я обещаю не читать тебе морали и не давить на психику. Если ты поможешь мне, я сделаю все, что от меня зависит, чтобы помочь тебе.
Чумовой криво ухмыляется и молчит. Не нравится мне эта ухмылка, я уже понимаю, что разговор не состоится. Передо мной не новичок, и эта реабилитация у него наверняка не первая. До нее явно были другие, а значит, душещипательные и душеспасительные беседы для него не в новинку. Я уже собираюсь распрощаться, но неожиданно парень подает голос.
— Пошел ты на хрен, мусор, — говорит он. — Греб я тебя вместе с твоей помощью, козел.
Были дни, когда в ответ на подобное пожелание я с трудом удерживался, чтобы не засветить клиенту по морде. Были сразу после того, как умерла Вера и я подал рапорт о переводе в «Антивирт». Только эти дни давно уже позади, за пять лет работы я научился не обращать внимания на оскорбления и грязь. Правда, оставлять инвективу без ответа не позволяет чувство собственного достоинства. А может быть, честь мундира, хотя я давно уже перестал различать эти два понятия.
— Как знаешь, — говорю я спокойно и улыбаюсь ему. — Можешь послать меня еще пару раз, мне не привыкать. И совершенно безразлично то, что говорит покойник.
Я встаю и двигаюсь на выход.
— Я не подохну! — орет он мне в спину. — Слышишь, ты, мент, мать твою так и эдак! Не подохну! Тебе назло не подохну, ты, гад!..
Я открываю дверь и, обернувшись к нему с порога, напутствую:
— Непременно подохнешь. Я таких, как ты, чумовых, во всех видах видал. Полгода тебе осталось, не больше, если не соскочишь. А соскочить ты уже не сможешь — кишка тонка. Так что и хрен с тобой.
Это действует на него почище свинга в морду. Парень на секунду застывает на койке, потом его начинает трясти. Он, жалко дергая кадыком, силится что-то сказать, но вместо слов издает лишь невнятное мычание.
— Если передумаешь, я буду здесь еще с полчаса, — говорю я и захлопываю входную дверь.
В коридоре встречаю Андрюхина. Это, кстати, не кличка, точнее, не вполне кличка, такая у моего друга фамилия. И зовут подходяще — Андрей Андреевич, так что необходимости в кличке попросту нет, фамилия ее вполне заменяет.
— Старуха в отказе, — говорит Андрюхин. — Ну, я на нее особо и не рассчитывал.
Я киваю и двигаюсь дальше. То, что пожилые люди не идут на сотрудничество, в порядке вещей. Фактически им это сотрудничество ни к чему, и, возможно, для них Чума, в отличие от прочих, во благо. Особенно для одиноких. Что-что, а легкую и быструю смерть Чума желающим дарит. Так что…
Я мысленно усмехаюсь. Когда-то подобные мысли я считал кощунством и мучился угрызениями совести, когда они приходили на ум. Те времена, однако, безвозвратно прошли.

— Капитан Соколов. Здравствуйте, Анастасия. У меня к вам ряд вопросов. Ответить на них в ваших же интересах.
Видимо, до тех пор, пока не подсела на Чуму, девушка была достаточно миловидной, а то и красивой. А скорее всего, просто красивой, без всяких «достаточно». Сейчас, однако, ни красивой, ни миловидной ее не назовешь. Спутанные, неровно и невесть когда последний раз стриженные каштановые волосы. Потухшие, неживые глаза, бледная, словно выгоревшая кожа на лице, тощие, чуть ли не прозрачные руки, обкусанные ногти с остатками древнего маникюра.
— Как вы себя чувствуете? — мягко спрашиваю я.
— Сколько меня здесь продержат? — вместо ответа задает вопрос девушка. У меня достаточно опыта, чтобы уловить в ее голосе с трудом сдерживаемое отчаяние.
— Не знаю, это определит лечащий врач. Но чем дольше вы здесь пробудете, тем лучше для вас.
— Лучше… Для меня. Как вы можете это говорить, капитан? Вы ведь наверняка знаете многих. Таких… Таких, как… Как я.
— Чумовых, — уточняю я. — Да, через меня прошли многие. Именно поэтому я знаю, о чем говорю.
— Что будет с моим аккаунтом?
Я мысленно собираюсь, сосредоточиваюсь. Обычно к этому вопросу будущего крестника приходится подводить. Девица же задает его сама — это, несомненно, удача.
— Ты знаешь это лучше меня, Настя, — я перехожу на «ты» и стараюсь, чтобы голос звучал доверительно. — Все зависит от того, какой он у тебя, этот аккаунт.
Девушка опускает голову и молчит. Святая святых Чумы — тайна аккаунта, фактически тайна личности.
— У меня продвинутый акк, — говорит наконец девушка очень тихо, мне приходится напрягаться, чтобы расслышать. — К нему необходим ежедневный доступ. Иначе…
Она замолкает. Я заставляю себя мобилизоваться. Продвинутый аккаунт, завязанный на сотни, а может, и на тысячи чумовых, с доступом к тайнам и дипломатии высших ступеней — девица даже не представляет себе, насколько то, что она сказала, для меня важно. Думает лишь о том, что будет, если акк не поддерживать.
Сейчас все зависит от моего профессионализма, от того, насколько я сумею быть с ней тактичен и деликатен. Ошибка может стоить жизни десяткам, а то и сотням чумовых. Девица готова к сотрудничеству. Если удастся ее вербануть…
— Настя, — говорю я и беру ее за руку, — насколько продвинут твой аккаунт? Нет-нет, я не спрашиваю тебя об идентификации. Никаких тайных сведений, ничего такого. Просто скажи мне: насколько? От этого зависит многое, очень многое. Для тебя в первую очередь. Доверься мне. Пожалуйста. Я здесь для того, чтобы оказывать помощь таким, как ты. Я не причиню тебе вреда, клянусь, даю слово чести офицера.
Я замолкаю. Она не отнимает руки, но голова по-прежнему опущена, потом на щеках появляются слезы. Их становится все больше, через полминуты она уже плачет навзрыд. Черт возьми, иногда я ненавижу свою работу.
— Как вас зовут? — она наконец поднимает глаза. Слезы еще текут, но уже не так обильно. Я по-прежнему держу ее за руку. Ловлю себя на том, что мне ее жалко. Не хватало только расчувствоваться, профессионал хренов.
— Валентин. Можно Валя. А можно так, как называют друзья и близкие люди, — прием испытанный, я как бы невзначай включаю ее в список близких. — Они зовут меня Валенком.
— Валенком, — девушка улыбается, едва заметно, уголками губ, в глазах появляется интерес. — Надо же, — тихо говорит она. — Такое уютное, домашнее прозвище.
Верно. Уютное и домашнее. А еще располагающее к тому, кто его носит, — неплохой козырь в игре на доверие. Второй козырь — внешность. Шеф говорит, что с моей простецкой мордой не в «Антивирте» работать, а позировать для сельских пасторалей или иллюстраций к сказкам про Иванушку-дурачка.
— Ты хотела мне кое-что сказать, Настя, — развиваю успех я. — Про свой аккаунт. Насколько он продвинут?
Интерес исчезает из глаз, девушка смежает веки. Настырный неуклюжий болван, кляну я себя, неужели я все испортил?.. Внезапно она вновь поднимает взгляд. Теперь в нем решительность.
— Очень продвинутый. Третья ступень. Клан Россия. Статус Герцогиня. Вы ведь это хотели знать, капитан Валенок?
Я не обращаю внимания на сарказм и едва сдерживаю готовый вырваться возглас изумления. Третья ступень — невероятно, такого я не мог предположить даже в самых смелых ожиданиях. Сколько же их, чумовых третьей ступени… Десяток. От силы полтора. Выше их лишь три мерзавца-советника и эта гадина, император. Впрочем, возможно, она попросту врет.
— Я не вру, — устало говорит девушка, словно просканировав мои мысли. — Герцогиня де Шале — это я. Пароли не дам. Впрочем, вам они не помогут, у меня стоит дактилоскоп, без отпечатков пальцев войти невозможно.
— Сколько же ты в игре, девочка? — говорю я сочувственно. И удивленно ловлю себя на том, что сочувствие — искреннее.
— Девять лет. В последние годы — ежедневно, едва не ежечасно. Вы должны это понимать, такой аккаунт. В него вложено все. Все, что у меня есть. И было.
Я понимаю. Не в деталях, конечно, как она, но понимаю. Чудовищная, сумасшедшая власть. Над тысячами несчастных. Да какое там, над десятками тысяч. Постоянное напряжение. Интриги, комплоты, предательства, войны. Виртуальные. Миллионам людей заменившие реал.
— Вы поможете мне?
— Да, — говорю я твердо, — помогу. Я должен сейчас уехать. Через три часа вернусь, максимум через четыре. На своей машине, сейчас я на служебной. Готовься, я заберу тебя. Ты можешь мне доверять.
— Кстати, почему? — спрашивает она медленно и как-то очень серьезно. — На каком основании я должна довериться вам?
— Ты ничего мне не должна, — я достаю из бумажника фотографию. — Так же, как я ничего тебе не должен. На, взгляни. Ее звали Верой, на фотке ей двадцать три. В этом возрасте ее не стало. Пять лет назад. Ее сожрала Чума, так же как и многих.
— Ваша девушка?
— Невеста. Мы знали друг друга с пеленок. Должны были пожениться. Она не дожила до свадьбы неделю. Тебе придется мне поверить. Для меня Чума значит не меньше, чем для тебя. Только интерес у меня другой. Я помогу тебе сохранить аккаунт. Потом ты поможешь мне. И — я тебя не сдам. Захочешь, останешься в игре.

На обратном пути я сажусь за руль, Андрюхин расслабляется на пассажирском сиденье.
— У меня по нулям, — лениво говорит он. — Этот, как его, Мыкрты, Тыкырмы, считай, покойник. Последняя стадия, хуже, чем у старухи. А как у тебя?
— Девушка, возможно, пойдет на сотрудничество. Сейчас доложу о ней шефу, — осторожно говорю я. — Если получу санкции, будем ее раскручивать.
— Тухлый номер, — авторитетно заявляет Андрюхин. — Таких, как она, я видывал тягач с прицепом. Типичная истеричка и стерва.
Не знаю почему, но эта фраза отбивает у меня охоту продолжать разговор.
Вот что мне не нравится в Андрюхине — так это его категоричность. В остальном он — отличный парень, прекрасный друг и надежный соратник. Его можно поднять среди ночи и попросить о помощи — ни за что не откажет, в лепешку расшибется, но сделает. Не говоря уже о таких мелочах, как перехватить до зарплаты — у нас половина группы Андрюхину должна, со сроком отдачи до «когда деньги будут». Работает он как вол, скорее даже как стадо волов, и Чуму ненавидит так, как мы все, вместе взятые. Я дружу с ним с первого курса юридического, и в «Антивирт» меня привел он. Вернее, затащил чуть ли не силой, фактически вырвал из лап Чумы, когда после Вериной смерти я стал стремительно туда погружаться. Рекомендацию мне тоже дал он, и он же упросил шефа принять меня на испытательный срок.

Шефа нет на месте, ребята говорят, что обещал быть через час. Я вхожу в сеть и подключаюсь к Чуме. Монитор выплевывает на экран накачанного молодчика в лиловом камзоле, в залихватски скошенной на левый глаз беретке с пером и при шпаге. На башке у молодчика буйная растительность цвета жухлой соломы. На морде — придурковатые лупошарые глаза, отчаянно курносый шнобель и массивный подбородок, как у гориллы. Еще имеются внушительные кулачищи, обтягивающие панталоны под цвет камзола и снабженные шпорами говнодавы размера так сорок восьмого. Этот красавец, разумеется, мой персонаж. Идентификатор — Валенок, одиннадцатая ступень, клан — Россия, статус — Рыцарь. Чем-то он похож на меня, точнее, на писанную с меня карикатуру.
За пять лет игры персонажу удалось одолеть четыре ступени. Это — предел, дальше он не пойдет, даже если я буду зависать в Чуме двадцать четыре часа в сутки и накоплю тонны виртуального золота. Коэффициент лояльности сэра Валенка, определенный деятелями высших ступеней, увы, близок к нулю. А значит, карьерный рост и допуск к тайнам империи ему не светит. Низкий коэффициент неудивителен — сдать меня имели прекрасные шансы десятки крестников, и часть из них наверняка этими шансами воспользовалась. Доказать в Чуме нельзя ничего: козни, заговоры и предательство — элемент игры, заложенный разработчиками и активно используемый. Однако наверх продвигаются лишь надежные, сумевшие проявить верность и продемонстрировать лояльность тому, кто на ступень выше.
Одиннадцатая же ступень, та, что четвертая снизу, делает сэра Валенка владельцем дюжины виртуальных деревень, а также номинальным командиром сотни виртуальных вояк. Большинство из которых, впрочем, класть на него хотели ввиду бесперспективности.
Я прилаживаю на голову потертый служебный шлем и ухожу в виртуал. Что ж, разработчикам надо отдать должное, мир вокруг меня вполне реален, объемен и цветаст. Требуется даже некое умственное усилие, чтобы осознать его виртуальность. Прежде всего к услугам дорогого сэра — виртуальная лавка. Здесь ему ненавязчиво предлагают приобрести страшенного вида меч, пару-тройку магических жезлов и дюжину артефактов. Также можно купить золото, виртуальное, разумеется, за недорого. А можно и не покупать: для того чтобы стать счастливым владельцем меча, например, нужно пройти квест. Обладатель определенного опыта потратит на него пару часов, при отсутствии такового квест может занять сутки. Мне, впрочем, меч ни к чему, так же как ни к чему и золото. И то и другое — атрибутика, необходимая для достижения следующей ступени, которая для моего персонажа — увы, увы, недоступна.
За полдня отсутствия у доблестного сэра Валенка накопилось немало личных сообщений. Игнорирую предложение заняться сексом от персонажа Баба Неяга, пятнадцатая ступень, статус Простолюдинка. Туда же, в мусор, уходят: вызов на дуэль от сэра Эдмона Д., одиннадцатая ступень, статус Рыцарь; пожелание как можно скорее сдохнуть от Абрама Царевича, двенадцатая ступень, статус Арендатор; и приказ немедленно явиться пред очи от его милости Нечипоренко, десятая ступень, статус Барон. Остальные сообщения — от крестников, тех, которые числятся за мной и которых «Антивирт» худо-бедно блюдет и подкармливает. Большей частью сплетни и домыслы. Иногда сведения, заслуживающие внимания. Иногда проверки. И иногда — информация, требующая немедленных действий. Ради этой, последней, мы и работаем, просиживая час за часом в ненавистной Чуме. Деремся на шпагах и саблях, накладываем заклятия и проклятья, пускаемся в замысловатые квесты, вступаем в коалиции и любовные связи… Сводничаем, предаем, изменяем, двурушничаем. И во всей этой суете, в бессмысленном мельтешении и бесконечных дрязгах, иногда чумового удается вытащить. Кнутом ли, пряником — неважно. Вытащить, выдрать из Чумы, иногда вынуть из петли и в фигуральном, и в буквальном смысле.
Предложение заняться сексом поступает вновь. На этот раз госпожа Неяга является собственной персоной. Виртуальной, разумеется. Ну да, красотка хоть куда. Фигурка, сиськи, задница — по лучшим канонам. И, кстати, чудный голос — если ее собственный, а не преобразованный универсальной приставкой «Excellent Voice», то вполне-вполне. Мне предлагаются регулярные сеансы интима в обмен на протекцию.
— Оральный, анальный, вагинальный, — чудным девичьим голосом перечисляет визитерша.
Меня корежит. Наверное, больше, чем от чего-либо другого в Чуме, хотя есть в ней вещи гораздо страшнее и отвратительнее. Виртуальная продажная любовь. Нет, даже не продажная — сдельная. Многие, впрочем, находят в этом отдушину. Говорят, что ощущения максимально близки к реальным. Ко всему, безопасно, стерильно и без последствий. Интересно, бывает ли стерильная грязь.

— Только не упусти, Валюха, — говорит шеф, выслушав мой отчет. — И вот что: не рассказывай никому, даже ребятам. Помнишь, что знают двое, знает и свинья. А нас и так уже двое, так что давай по возможности свинью исключим.
— Мне нужна санкция, чтобы забрать Маркову из диспансера.
— Знаешь, езжай прямиком туда, — говорит шеф решительно. — Я позвоню замминистра, к твоему приезду должен уже быть приказ. А если не успею — хочешь, кради ее, хочешь, забирай силой. Будут эксцессы — вали на меня как на мертвого. Все понял? Ступай.

В середине двадцать первого века компания «Virtual Life, Incorporated» ураганом ворвалась на рынок компьютерных игр и смерчем прошлась по нему, вытесняя одних конкурентов и поглощая других. Разработанная компанией игра «Full Virtual» распространилась мгновенно и вскоре перетянула на себя большую часть потребителей. Заложенные в «Full Virtual» возможности впечатляли. Да что там, они были попросту грандиозны. Фактически «Full Virtual» объединила в себе то, что годами нарабатывали занимающиеся компьютерными играми фирмы.
Игра предоставляла пользователям возможность прожить вторую жизнь. И не просто прожить, а так, как никогда не удалось бы в первой.
Виртуальный мир был разбит на империи-кланы, по клану на страну. Каждый клан управлялся пирамидальной структурой, на пике которой восседал император. Власть его была абсолютной — до тех пор, пока удавалось удержаться на троне. Император был волен казнить и миловать подданных, объявлять и прекращать межклановые войны, вступать в союзы и расторгать их. Ему принадлежали виртуальные города и провинции, неограниченный запас золота, арсеналы со средневековым оружием и склады с магическими амулетами.
Дворянские заговоры против короны, равно как сопутствующие восстания и бунты, были в империях делом обычным и происходили регулярно. Иногда предводителям удавалось договориться с властью, и тогда они пополняли собой ряды приближенных. Чаще восстания подавлялись, а бунтовщиков и заговорщиков брали к ногтю. Их виртуальные владения отходили в казну или распределялись между царедворцами.
К концу шестидесятых «Virtual Life» стала практически монополией, полностью поглотив игровой рынок. Появились пособия и руководства по игре, а вслед за ними и энциклопедии — многотомные труды, посвященные игровым нюансам, стратегиям и тактикам. А также первые жертвы.
Поначалу число их было невелико. Затем, однако, по мере вовлечения новых и новых игроков, по мере стабилизации и усиления власти в империях, по мере накопления властями опыта, количество неудачников, неугодных и не выдержавших, стало увеличиваться лавинообразно. Для все большего и большего числа людей вторая жизнь, яркая, авантюрная и насыщенная, оказывалась важнее первой, детерминированной, куцей и бесперспективной. А для многих эту, первую, вытеснила, перечеркнула и заменила собой. Подавленные восстания в виртуальной империи стали завершаться десятками смертей и суицидов в реале. Раскрытые заговоры, усмиренные бунты, провалившиеся интриги, проигранные войны оборачивались сотнями жертв. Вскорости к ним добавились жертвы несчастной виртуальной любви. А за ними — жертвы многочисленных обстоятельств, неудач и фиаско, возможностей для которых виртуальный мир предоставлял в изобилии.
Корпорация «Virtual Life» накрыла мир исполинской паучьей сетью, поглощая, порабощая и захватывая все, до чего могла дотянуться. Монстр вырвался на свободу, воцарился на планете и принялся с наслаждением ее калечить и высасывать из нее соки. Он постоянно совершенствовался и выплевывал в мир новую и новую заразу. Шлемы, максимально приближающие виртуальные ощущения к реальным. Приставки, позволяющие осязать предметы и обонять запахи. Устройства и программы, наблюдающие, систематизирующие и осуществляющие контроль.
Чумой двадцатого столетия стал СПИД. Чумой двадцать первого — компьютерная игра «Full Virtual». В результате ее стали называть попросту Чумой. Повсеместно.
С Чумой пытались бороться. Пытались преследовать ее в судебном порядке, ограничивать, запрещать. Попытки закончились крахом. Адвокаты Чумы один за другим выигрывали судебные процессы. Влияние и могущество корпорации с каждым годом увеличивались, капитал рос и вскоре стал баснословным.
Единственной организацией, оказывающей реальное сопротивление, стал «Антивирт». В него стекались те, кому было небезразлично. Такие, как я, которых Чума ужалила бубонной язвой, умертвив родных и близких. И такие, как Андрюхин, которые ненавидели Чуму просто за то, что она есть.
Сначала отделения «Антивирта» создавались при районных прокуратурах. Центры — при городских. Потом особым приказом президента «Антивирт» был отделен от судебных и исполнительных органов и превращен в самостоятельную организацию — военную или, скорее, полувоенную, подчиненную министру внутренних дел. Практически одновременно организации с аналогичными функциями были созданы и в других странах.
Конечно, мы не могли бороться на равных. Нас было мало, и финансирование «Антивирта» не шло ни в какое сравнение с капиталами корпорации. Но что могли — мы делали. Как умели — боролись. Кого удавалось — спасали. И до кого дотягивались — карали. Правда, это случалось редко. Иногда мы умудрялись сковырнуть Барона, эдакого локального царька, упивающегося безнаказанностью и властью. Реже — Графа или Виконта, еще реже — Герцога или Маркиза. И так ни разу и не добрались до высших ступеней.
А вот коллегам из Франции это удалось. И британцам. И аргентинцам. И еще в десятке стран ребятам удалось добраться до самой верхушки. Скинуть местного Гитлера или Аттилу и, воспользовавшись образовавшейся неразберихой, протащить наверх своего человека и установить некое подобие конституционной монархии.
— Ничего, — частенько говорит Андрюхин. — Достанем их, гадов. Они боятся нас, и правильно делают. Жаль только, всех достать не удастся. Их, сволочей, там паровоз с прицепом.

Дежурный врач в реабилитационном центре сменился.
— Мне звонили, что ты приедешь, — бурчит новый дежурный. — Я велел медсестрам — Маркову сейчас собирают. А пока что тебя хочет видеть один пациент.
— Тот, анонимный?
— Хрононимный. Поговоришь с ним?
Мистер икс сидит на койке в той же позе, в которой я его оставил. Я вхожу и присаживаюсь на табурет. С минуту мы играем в молчанку.
— Ты был прав, капитан, — наконец говорит он и протягивает руку. — Извини. Я — Артем. Можно Артюха.
— Валенок, — я жму ему руку.
— Прямо-таки Валенок? — он улыбается.
— Прямо-таки.
— Ладно. Понимаешь, ты был прав тогда, — улыбка сходит у него с лица. — Я не жилец. Мне не соскочить, никогда, да и смысла нет.
— Есть смысл, — говорю я. — Клянусь, есть. Доверься мне, я тебя вытащу. Я вытаскивал таких, как ты.
Он смотрит на меня исподлобья. Долго смотрит, потом спрашивает:
— Надо будет стучать?
Проклятье. Сколько раз я слышал этот вопрос.
— Сотрудничать, — говорю я. — Послушай, Артем, я не стану обещать тебе золотые горы. Я вообще обещать не стану. Собственно, не ты, так другой. Другие. Не в этом дело. Мы помогаем людям, понимаешь? Помогаем реально. Иногда деньгами. Не бог весть что, но все же. Но главное — мы даем поддержку. Если тебе станет плохо, ты можешь позвонить мне. Оставить сообщение в Чуме. Не мне, так другому. Мы не бросаем своих.
Он сглатывает слюну.
— Как ты их называешь? Ну, этих. Которые соглашаются.
— Крестниками.
— Сколько крестников тебя кинули?
Я чувствую, что начинаю краснеть.
— Много, — произношу я глухо. — Очень много. Наверное, каждый второй.
— В том-то и дело, — говорит он. — Я не кидаю. Никогда не кидал и не стану. Но если я соглашусь на… — Он запинается. — На сотрудничество, мне придется тебя кинуть. Мне не выбраться оттуда, понимаешь. Не соскочить. У меня ничего не осталось, только Чума. Я подсел на нее, думал: поиграю и брошу. Не вышло, меня затянуло, как и других. А потом меня подставили. Я дорос до десятой ступени, а один подонок на девятой, он обещал…
— Подожди, — прерываю я его. — Не рассказывай мне сейчас. Вот мой телефон. Выйдешь отсюда — позвони. В любом случае позвони, ладно? Я покажу тебе, как мы работаем. Покажу, что мы делаем. Что можно сделать. Потом решишь. Позвонишь?
— Хорошо, — говорит он. — Обещаю.

— Мне сказали, что сестры тебя собирают, — говорю я Насте. — А они, судя по всему, отвели тебя в салон красоты.
Настя преобразилась. Она совсем не похожа на себя утреннюю. Передо мной стройная, уверенно держащаяся миловидная девушка.
— Я всего лишь одолжила немного косметики, — говорит она. — Я тебе нравлюсь?
— Да, — говорю я искренне и вновь краснею, как недавно с Артемом. — Пойдем, машина во дворе.
— Что я должна буду делать? — спрашивает Настя, когда мы выезжаем на автостраду.
— Ничего. Пока ничего. Я не стану просить тебя никого подставлять или сдавать. За одним исключением.
— Вот как! Каким же?
— Настя, — говорю я, — давай я не стану читать тебе мораль и скажу напрямик. Ты ведь представляешь, чем мы занимаемся?
— В общих чертах.
— Хорошо. Меня интересует информация. На одного человека. Если, конечно, можно назвать его человеком.
— На императора?
— Да.
— Что тебя интересует?
— Все. Все, что ты о нем знаешь.
— Что ж… Это страшный человек.
— Я догадываюсь. Можно конкретней?
— Боюсь, что конкретики мало. Никто не знает ни кто он, ни где живет, ни сколько ему лет. У него механический, пропущенный через преобразователь голос. А вот он… Он знает все. Обо всех. Обо мне тоже. Знает, кто я. Где живу. Как выгляжу.
— Даже как выглядишь? Каким, интересно, образом?
— Однажды он велел мне явиться в одно пустынное место. Я пришла. Он проехал мимо на машине. Посмотрел на меня. И исчез. А возможно, это был и не он, а кто-то, меня сфотографировавший. Так он поступает со всеми, кого приближает к себе. Это ужасный человек. Беспощадный. Он забавляется тем, что тасует людей, как карты в колоде. Играет ими, жонглирует.
— Хороший мальчик, — говорю я. — Как он выглядит? Виртуально, разумеется.
— Так же, как его персонаж.
— Вот как? Кто же его персонаж?
— Он называет себя товарищ Сталин.

В квартире у Насти даже не беспорядок — погром. Я ошеломленно останавливаюсь на пороге. Как сказал бы Андрюхин, бардак с прицепом.
— Извини, не помню уже, когда делала уборку, — говорит Настя стыдливо. — Не до нее было. А потом — не успела.
— Ничего, — говорю я. — Ты уверена, что я могу войти? Сейчас самое время меня кинуть.
— Эх ты, Валенок. Я не кидаю.
Символично. Сегодня я слышу эти слова уже второй раз. Я вхожу, и Настя, взяв меня за рукав, тащит по коридору.
— Пожалуйста, не оглядывайся, мне действительно стыдно. Зато в спальне у меня полный порядок.
Спальней, впрочем, назвать это трудно. От нее в комнате лишь кровать в углу. В остальном это больше похоже на небольшой компьютерный центр.
Настя входит в сеть. На мониторе — заставка Чумы. Девушка вопросительно смотрит на меня.
— Я не стану мешать, — говорю. — Заходи, делай, что следует, на меня не обращай внимания. Ах да, одна просьба. У тебя сохранились его сообщения?
— Кого? Императора?
— Да.
— Конечно. В архиве. Правда, их немного, он предпочитает личные беседы.
— Совсем как покойный тезка, — говорю я. — Скинь, пожалуйста, то, что есть, на флэшку. Я займусь ими дома.
Выхожу из спальни и принимаюсь за уборку. Часа три я драю полы, уничтожаю кладбища пыли и перемываю Кордильеры посуды. Под конец чувствую, что устал как пес и как он же голоден.
— И этого человека называют Валенком, — говорит смущенная Настя. — Я закончила, сейчас будем пить чай. У меня где-то должно быть печенье. И коньяк.
С хрустом уминаю коробку печенья. Чай никуда не годится, зато коньяк хорош.
— У тебя есть кто-нибудь? — спрашивает Настя.
Давлюсь печеньем. Спешно запиваю его коньяком.
— Нет. Я один. С тех пор, как Вера… Ну, ты понимаешь. Были, конечно, связи. Кратковременные. А у тебя?
— Никого. И не было. С тех пор, как подсела на Чуму.
Вторично давлюсь печеньем.
— Ты шутишь?
— Нет. У меня был парень. Тогда, девять лет назад. Мы встречались. Долго, больше года. Потом я забеременела. И он меня бросил. Ребенок так и не родился, я не доносила, выкидыш на шестом месяце. К тому времени я уже подсела на Чуму. Тогда она спасла меня, я едва не наложила на себя руки.
Смотрю ей в глаза. В них слезы. С трудом удерживаюсь от желания немедленно ее поцеловать. Черт возьми, не хватало только влюбиться в чумовую третьей ступени. Герцогиня де Шале… На ней наверняка такое… Чтобы достичь ее положения в империи, надо пройти по трупам. И тем не менее она мне отчаянно нравится, и коньяк тут ни при чем. Как сказал бы Андрюхин, абзац с прицепом. Я встаю.
— Уже поздно, Настя, — говорю. — Я пойду. Вернусь завтра утром, и начнем работать.
Она поднимается вслед за мной. Делает шаг навстречу. Ее лицо напротив моего.
— Может быть, останешься?
Я отстраняю ее и двигаюсь к двери.
— До завтра, — говорю я.
— До завтра. Я буду ждать. Эх ты, Валенок…

Домой добираюсь за полночь. Спать хочется патологически, но за меня мою работу никто не сделает. Сбрасываю содержимое флэшки на диск и сосредоточиваюсь. В этот момент звонит телефон. Снимаю трубку. Андрюхин.
— Валенок, ты?
— Нет, тень отца Гамлета. Ты в курсе, сколько времени?
— Черт, заработался, извини. Дел — самолет с прицепом. Слушай, есть одна тема. Можешь прийти завтра пораньше?
— Извини, не могу. Меня завтра не будет, шеф в курсе. Если что, звони на мобильный.
— Ладно. — Андрюхин разъединяется, а я приступаю к прослушиванию.
Действительно механический, неживой голос. Я с трудом удерживаю внимание на том, что он говорит. Какие-то графы, баронеты, дипломатические ноты, походы, дуэли, квесты… К чертям.
Засыпая, думаю о Насте. А ведь мог бы сейчас… Валенок.

Жму кнопку дверного звонка. Раз, другой. На часах десять утра, неужели до сих пор спит? Делаю минутный перерыв и звоню опять. Безрезультатно. На всякий случай стучу кулаком в дверь. Она внезапно поддается — между косяком и дверным каркасом образуется щель. У меня появляется дурное предчувствие, хотя Настя, возможно, специально отперла замки к моему приходу, а сама сейчас в ванной.
— Настя, к тебе гость! — кричу я с порога.
Ответа нет. Я толкаю дверь и вхожу.
Настя лежит на полу ничком, в двух шагах от входа. Я падаю перед ней на колени, хватаю за руку.
Настя мертва. Под головой натекло красное. Холод от ее руки прошибает меня насквозь.
Поднимаюсь и на ватных ногах бреду в спальню. Меня шатает, хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть.
В спальне разгром. Развороченный компьютер, вырванные провода, осколки разбитого монитора на полу.
Спиной по стене сползаю на пол. Меня мутит. Это я ее убил. Я. Останься я у нее на ночь, она была бы жива. Валенок. Проклятый Валенок.
Усилием воли взяв себя в руки, достаю мобильник. Звоню шефу. Через час в квартире уже уйма народу.
— Смерть наступила часов семь-восемь назад, — говорит кто-то. Наверное, доктор. — Точнее покажет экспертиза. Обширная гематома в области виска, похоже на сильный удар, нанесенный тупым предметом. Да, вне всяких сомнений, убийство.

Не помню, как добираюсь домой. В голове путаные обрывки мыслей, лишь одна связная: та, что убийца — я. «Спаситель хренов, — стреляет она в висок. — Доверься мне, я тебя вытащу. И тебя вытащу. И тебя. Вытащил. На тот свет».
О том, что у Насти третья ступень, никто не знал, кроме меня и шефа. Ах да, знал еще император. Он же товарищ Сталин. Но он не знал остального, не мог знать. Насти не было в сети меньше суток. Мало ли почему, сотня возможных причин. Получается…
Додумать не дает телефонный звонок. Снимаю трубку.
— Привет, это Артем. Ты просил позвонить, помнишь?
С трудом переключаюсь и соображаю, что Артем — это бывший инкогнито из реабилитационного центра. Я обещал ему показать, как мы работаем. Вот и прекрасный случай показать. На примере, работник хренов.
— Здравствуй, Артем, — говорю я устало. — Тебя выписали? Ты где сейчас?
Оказывается, недалеко от меня. В десяти минутах.
— Приезжай, — говорю я. — Поговорим.
Диктую адрес и плетусь на кухню варить кофе. В голове — пустота, вакуум. И еще чувство вины, выматывающее, вытягивающее жилы. Впрочем, оно, наверное, не в голове.

— Такие дела, — говорю, отодвигая пустую кофейную чашечку. — Вот такая дрянь над вами властвует. Подумай, ведь эту заразу недаром называют Чумой. Она сама по себе предполагает засилье всякой сволочи. Кто наглее, подлее, беспринципнее, тот лезет наверх. А тех, у кого есть совесть, сжирают.
— Всех сжирают, — угрюмо говорит Артем. — И тех, которые с совестью, и тех, которые без.
— Ладно. Пускай будет всех. Не суть. Или суть, неважно. Понимаешь, такая гадина не должна жить. Права не имеет. А он живет и здравствует. Изгаляется, глумится, распоряжается.
Я внезапно вспоминаю, что не успел вчера прослушать содержимое флэшки.
— А ну, пойдем, — говорю я. — Послушай вместе со мной. Это то, что осталось от одной девушки. Убитой.
Включаю компьютер. Механический неживой голос продолжает с того места, где прервался вчера:

«…сегодня, без пяти пополудни. Скажи герцогу д’Альберу, пускай пришлет арбалетчиков».

«Информацию жду до завтра. И будь любезна уложиться в срок».

«Бельгийцы вконец обнаглели. Ты уже читала ноту, надеюсь? К вечеру подготовь меморандум. Обломаются. Накидаем им паровоз с прицепом».

«Сделку с иранским купцом ратифицирую. Пускай…»

Я механически выключаю прослушивание. До меня еще не доходит. Я еще не могу связать воедино то, что услышал. Я…
Мир перед глазами плывет. Задыхаюсь. Хватаю воздух открытым ртом. Ощущение такое, будто саданули со всей дури ломом под дых. «Накидаем им паровоз с прицепом. Паровоз с прицепом. С прицепом!!!»
— Капитан, что с тобой? Капитан?! — кричит откуда-то из другого пространства Артем.
Мир перестает плыть и замирает. Это совпадение, орет, надрываясь, кто-то во мне. Дурацкое совпадение. Мало ли кто употребляет в речи этот прицеп.
Никакого совпадения, внезапно осознаю я. Никакого. Андрюхин. Отличный друг и верный товарищ. Безотказный. У которого всегда можно перехватить до получки. Непьющий и некурящий. Работающий как стадо волов.
Тогда в машине он сказал… Черт, как же он сказал? «Видал таких, как она. Типичная истеричка и стерва». Но он ведь не видел Настю. Не знал, о ком идет речь. Он слышал только фамилию и имя, их назвал Виктор.
Получается, что знал. Знал, кто такая Маркова Анастасия Викентьевна. Видел ее воочию в том безлюдном месте, о котором говорила Настя. И знал, что у нее остались его сообщения. Поэтому, убив ее, уничтожил всю электронику. А предварительно позвонил мне, убедился, что я дома. До этого наверняка названивал целый день, проверял. И как только положил трубку, отправился к ней. Сказал, что от меня, помахал удостоверением «Антивирта» в дверной глазок.
— Валенок, да что с тобой? Валенок! — кричит Артем. Я не обращаю внимания.
Постепенно прихожу в себя. Мне не поверят, отчетливо понимаю я. Допустим, я скажу шефу. И что? Обезличенный голос на диске — не доказательство. В конце концов, там может быть записан кто угодно. Ночной звонок тоже не доказательство. Не говоря уж о случайно оброненной фразе. Шеф попросту поднимет меня на смех. Или позовет Андрюхина и попросит пересказать при нем. Его слово против моего. И все.
Андрюхин улыбается мне с фотографии на стене. Мы стоим рядом, касаясь друг друга локтями, радостные, возбужденные. Снимал шеф, праздновали десятилетие «Антивирта». Друзья-соратники…
— Да очухайся ты уже, черт возьми!
Какое-то время оцепенело гляжу Артему в глаза. Затем рассказываю ему. Рассказываю все. Служебная тайна. Какая, к чертям, тайна. С кем. От кого…
— Красавчик, — говорит Артем, разглядывая фотографию. — Это, значит, и есть товарищ Сталин! Надо же… Андрюхин, говоришь? Его надо грохнуть.
— Что?!
— Что слышал. Грохнуть. Спустить. Замочить. Называй как хочешь. На барахолке можно легко взять левую пушку. По дешевке. Ах да, у тебя же должна быть служебная.
— Ты спятил?
— Это ты спятил, Валенок. Твоего дружка надо грохнуть, ты понял?
Я жалею, что сказал ему. Хотя бы потому, что он прав.
— Ты как себе это представляешь? Я пойду и пристрелю его? Человека, которого называл другом? Тем более что все это может быть совпадением!
— Эх ты, Валенок, — говорит Артем. — Его надо грохнуть по-любому. Даже если совпадение, даже если это не он. Что, не понимаешь? Его жизнь по сравнению с тысячами других.
— Понимаю, — говорю я тихо. — Понимаю. Только я не смогу.
— Ясно, — он усмехается криво. Как тогда, в палате реабилитационного центра. — Я, в общем-то, так и думал.
Он встает и двигается на выход. Останавливается в дверях, говорит насмешливо:
— Валенок, — и захлопывает дверь.
Я остаюсь один. Его надо грохнуть, сказал этот мальчишка. Грохнуть. Даже если совпадение. Даже если это не он.
Я не смогу. Я — не смогу. Не смогу!

Через три дня Андрюхина хоронили. С почестями, венками от друзей и залпами из табельного оружия. Меня, впрочем, на похоронах не было. Я находился в это время в тюрьме. В следственном изоляторе.
— Свидание полчаса, — говорит сержант и отпирает зарешеченную дверь.
Он сидит, ссутулившись и низко опустив бритую голову. Тощий, едва не дистрофик.
— Здравствуй, Артем, — говорю я.
Смертной казни у нас нет, его ждет пожизненное. На его месте должен был сидеть я. Мне, впрочем, пожизненного не дали бы. С учетом прежних заслуг огреб бы пятнашку.
— Зачем ты это сделал, Артем?
Он молчит. Долго, потом поднимает голову.
— Уходи, Валенок, — говорит он. — Ты все равно не поймешь. Уходи, не о чем говорить.
Я отворачиваюсь, иду к двери. Он прав, я не понимаю. Он влез в то, что его не касается. В дело, где он ни при чем. Его никто не принуждал. Он…
— Валенок, — говорит он мне в спину.
Я оборачиваюсь. Мы смотрим друг другу в глаза.
— Я тебе сказал однажды, — говорит он. — Я — не кидаю. Теперь уходи.
Сержант отпирает мне дверь. Я бреду по тюремному коридору. Надо напиться. Нажраться в стельку, вдрабадан, в хлам. Может быть, тогда не будет так больно.

— Надо работать, Валя, — говорит шеф. — Да, знаю, да, тяжело. Нам всем тяжело, он был отличным парнем. И специалистом отменным. Но его больше нет. А мы — есть, и…
Во внутреннем кармане у меня заявление с просьбой уволить по собственному желанию. Я сглатываю слюну — осталось вытащить его и бросить на стол. Рассказать шефу о том, что произошло, я не в силах.
— Поступила любопытная информация, — шеф протягивает листок бумаги. — Только что доставили, прямо перед твоим приходом. Я распечатал, на, почитай.
Я читаю. Буквы расплываются перед глазами, слова не складываются во фразы, я считываю лишь их обрывки.

«…В связи… заговор герцогини де Шале… вовремя раскрыт… понесла наказание… аккаунт аннулирован… бдительность… т. Сталин».

— Похоже на намеренно организованную утечку, — говорит шеф. — Но, возможно, и подлинная.
До меня еще не доходит. Не понимаю. Не знаю. Не знаю, как буду жить дальше.

Александр Григоров
Ничего личного

Рабочий день иерея Варсавы (в миру — Михаил «Бугай» Ломаев) начался как обычно: просмотр социальных сетей, новостных лент и форума приходского сайта. Потом Варсава провел обряды по видеочату: причащение (двадцать долларов) и исповедь (пятьдесят долларов). Причащаемый покупал в онлайн-магазине две картинки — с изображением вина и хлеба. Исповедуемый просто гнал контент, который хранился на сервере в течение месяца. При желании клиент мог пересмотреть свою исповедь, а за скромное пожертвование — и чужую. Самые занимательные материалы иерей хранил в отдельной папке — для правоохранительных органов. Обращались часто.
Выполнив утреннюю норму, Варсава помолился на веб-конференцию из столичного храма Новой Церкви и приготовился к изгнанию бесов из американского фильма, снятого очередным исчадием ада. Это была общественная нагрузка, правда, особых сил для выполнения работа не требовала. Нужно заблаговременно взять виски и мясное ассорти (во время Поста сойдет и суши), отсмотреть мерзость и написать качественную рецензию в журнал «Наш приход». На него миряне подписывались автоматически, оплачивая годовой аккаунт на сайте паствы.
Петров Пост закончился три дня как, поэтому Варсава взял за пузатое горлышко бутылку «Чивас Ригал» и налил на палец в квадратный бокал с двумя кубиками льда.
Не успели пройти начальные титры, как зазвонил телефон. Иерей нажал паузу и взял трубку. Точнее — нажал зеленый значок на сенсорном экране коммуникатора.
— Алло, Бугай, привет. Можешь говорить, преподобие?
— Привет, Ваня, могу. Но если опять будешь уговаривать…
— Да какой там! Слушай, срочно нужна статья в «Факел» по поводу вреда легких наркотиков. Как всегда, под рубрикой «Церковь проклинает».
— Ничего они не вредные, — пробурчал Ломаев и добавил: — Если в меру. Впрочем, это всего касается.
— Вот чудак человек! Ну представь, что они вредные. Ты же классный копирайтер, поэтому я тебе по сто долларов за тысячу знаков плачу.
— Брось свои речи медовые в уши лить. Я — пресвитер, а не копирайтер.
— Тоже неплохо звучит. Возвращался бы ты, Миша, мы бы таких дел накрутили…
— Мне и в лоне церкви хорошо. И вообще, я предупреждал!
Он нажал отбой, выпил виски и сунул в рот кусок балыка. Телефон зазвонил снова.
— Так что насчет статьи?
— Иди ты… — Миша налил полбокала и выпил одним глотком. — Когда дедлайн?

Михаил Ломаев приехал в Харитонов из районного центра — зажиточного, но далекого. С легкостью поступил в политехнический университет на «обработку металлов давлением» и так же легко его окончил. К концу обучения из ста человек на потоке осталось пятнадцать, понижать без того убогую статистику вуз не хотел. Будучи на третьем курсе, Миша стал автором телевизионной программы. Он и раньше обнаруживал талант к написанию сюжетов, но когда за это заплатили, силы удвоились.
За пять лет плавания в информационном эфире Ломаев повидал и написал многое — от рекламных роликов до сценария фильма, который, впрочем, так и не сняли. Миша считался одним из лучших журналистов в городе и зарабатывал весьма недурственно. Сменить профессию заставило слишком живое воображение.
Дар видеть написанное и услышанное не просто как текст, а как жизнь, проснулся у Миши до школы. Похожее относилось к музыке и картинам — Ломаев наблюдал их, будто по встроенному в голову телевизору. Поэтому ему с трудом давались детские сказки, в которых бал правили чудовища, злые волшебники и главные герои-дураки. Миша отрывался от книги, смотрел вокруг и не находил разницы между выдумкой и реальностью. Талант позволил добиться вершин в журналистике, он и сыграл с обладателем злую шутку. Для расширения творческого сознания Михаил выпивал — нечасто, но крепко. Однажды, в разгар корпоративного праздника, на экране показали шуточный клип, в котором участвовали сотрудники телеканала. Сценарий писал Ломаев. Пребывая в состоянии грогги, автор открыл в смартфоне текст, перечитал его и исчез.
Целый год никто из коллег не видел Бугая. А когда увидели, на Пасху, Ломаев был в рясе и епитрахили. Оказывается, окончил экстерном духовную семинарию и стал диаконом Варсавой. Впрочем, хорошие пропагандисты в Новой Церкви надолго не засиживались внизу. А тут как раз преставился старый харитоновский иерей, и Михаил занял «свято место».
Из прежних друзей он поддерживал связь с одним Иваном Сгущенко, и то по работе. Ваня добился должности директора информагентства, первым пересилил стыд и предложил Бугаю подрабатывать на журналистском поприще. Статьи и комментарии святого отца пользовались хорошим спросом у недалекой в вопросах писательской культуры и искусства рассказа публики. То есть у большинства.
— Алло, Ваня? Благослови тебя бог. Текст отправил.
— Спасибо, отец. Деньги — на карточку или сам заберешь?
— Давай на карточку, в ближайшее время вряд ли к вам выберусь.
— Ну, приятного аппетита тебе. Слышу — жуешь.
— Аминь, — ответил Варсава и допил виски.

Из послеобеденной дремы выдернул телефонный звонок — по шнуровому телефону с двенадцатью кнопками, по числу апостолов.
— А я смотрю, ты мобильный не берешь, значит, работаешь. Извини, что отвлек, — прозвучал в трубке не по годам твердый голос архиерея.
Варсава закрыл микрофон ладонью и откашлялся.
— Благословите, владыка.
— Бог благословит. Дело к тебе есть. У вас сегодня пройдет выставка-аукцион.
— Ничего не ведаю, ваше высокопреосвященство.
— Брось казенный тон, просьба личная, по дружбе звоню. Ты ничего и не должен был знать. И не знал бы, не случись оказии. Мероприятие закрытое, картины свозились давно, все — подлинники. Часть от выручки — пожертвования Новой Церкви, поэтому и колочусь. Один шедевр застрял у вас на таможне, без него не начнут. Таможенники соседские уперлись, антихристы, не дают свершиться благому делу. Ты бы разрулил вопрос, я в долгу не останусь.
Иерей прикинул, какие есть козыри в общении с таможней. Выходило немного. Хотя по Конституции государство — светское, служители культа имеют некоторую власть над умами и душами человеков в погонах. Но контрабанда — дело серьезное, к ней цитату из Святого Писания не приплетешь.
— Покорнейше прошу простить, владыка, но не сподручней ли вам…
— Было бы сподручней, кабы не африканские шаманы. Нагрянули без предупреждения, тулят контракт зело выгодный. Мол, откажемся от языческой веры в пользу Новой Церкви, будем принимать электронные обряды и проводить их согласно тарифам. За долю малую, как понимаешь. А доля на самом деле совсем не малая — у них нефти полно, вопрос государственной важности. Так что решать с ними надо, недосуг мелочевкой заниматься.
— Понял, ваше высокопреосвященство, уже в пути.
— Благослови тебя господь, Варсава.
Иерей освежился в джакузи, оделся по сану, нацепил на ухо серьгу блютуза. Вышел на улицу и оседлал внедорожник представительского класса. Седанов не любил — в них лежишь, как в кресле, а хочется сидеть по-человечески.
Харитонов — приграничный город, до контрольно-пропускного пункта всего тридцать километров. Проехав без препятствий родимый кордон, Варсава подрулил к администрации соседской таможни. Его мигом провели к начальнику.
В душном кабинете с открытыми окнами сидели трое. Подтянутый полковник говорил по телефону, отбиваясь от каких-то приказов. Полный и скользкий от пота человечек с линзой в руке рассматривал лежащую на столе картину. В углу на диване курил небритый красавец-мужчина в пляжных тапочках, легких брюках и расстегнутой рубашке. Виднелась волосатая грудь и золотой крест на внушительной цепи.
Когда полковник договорил, Варсава поклонился и сказал:
— Мир вам, дети мои. Благослови вас господь.
Таможенник отдал честь, скользкий на секунду отвлекся и продолжил исследование полотна, а пляжник вяло махнул рукой, вроде поприветствовал.
— По прошению архиерея Еввула нахожусь я в этом храме зоркости и справедливости, дабы снискать разумение и забрать богоугодного дела ради картину Тициана «Портрет Папы Павла III с кардиналом Алессандро Фарнезе и герцогом Оттавио Фарнезе».
— То есть как это? — удивился полковник. — Прямо так забрать?
— Нет, сначала перетрем, конечно, — согласился Варсава и сел перед таможенником, не дожидаясь на то разрешения.
Оказалось, что патриархат соседнего государства предупредил таможню о необычном грузе, но полковник попался с принципами и нарушать закон не собирался.
Суть проблемы объяснил человечек с линзой — эксперт по картинам. По документам, которые показал небритый курьер, «Портрет Папы Павла III» — копия кисти неизвестного мастера того же века. В багаже и была копия, но при обыске обнаружили подлинник — свернутый в рулон, без рамы. На него таможня не дала «добро», а задекларированную подделку — провозите.
Варсава вздохнул с облегчением, хотя в духоте кабинета сделать это было непросто. Своей образованностью иерей воспарил над людской серостью, потому что правильный ответ давно нашли средневековые галерейщики.
— Вставьте подлинник под одну раму с подделкой, — обратился Варсава к эксперту, — а на обратной стороне поставьте печать.
— Но обратная сторона — часть фальшивки.
— Не совсем. Это — оригинал, но другой картины. Вы об этом и свидетельствуете — объект тот, который указан в декларации. — Варсава повернулся к полковнику: — Таких аргументов достаточно? Эксперт установил подлинность, а то, что мошенники подложили в раму другую картину, — вы не могли заметить. Реально?
— Реально, — буркнул таможенник, — если бы вы не разыграли эту комедию на моих глазах. А так я не могу согласиться с подлогом. — Он потупил взор и зашаркал туфлей по линолеуму. — Ну, или нужны более веские причины…
Эксперт ловко управился с заданием, шлепнул печатью по заднику картины, предварительно сдув пыль. Варсава бросил беглый взгляд на полотно и почему-то сразу захотел выпить.
В центре композиции сидит Папа, по левую его руку стоит герцог в полупоклоне, по правую — кардинал, который без эмоций смотрит на слащавую угодливость Оттавио. Варсаве на миг показалось, что фон картины совпадает с интерьером кабинета начальника таможни, но видение исчезло.
Иерей подошел к столу, осенил служивого знамением и протянул руку для поцелуя.
— Более веские причины, сын мой, это когда светлейший Патриарх отказывает в благословении главе таможенной службы из-за лишнего упорства начальника маленького пропускного пункта. — Иерей достал из-за пазухи висящий на шнурке телефон и сделал вид, что говорит в трубку: — И тогда главный таможенник звонит подчиненному и объясняет причины увольнения. Очень веские.
Полковник снял фуражку, вытер пот со лба и попросил всех на выход.
— Идемте, — сказал он, запирая дверь в кабинет, — будем пропускать груз.
Курьер остался невозмутим, эксперт заметно оживился, Варсава вышагивал последним, вскинув голову, как подвижник, свершивший вероутверждающий поступок.
Когда машина проехала под открытым шлагбаумом, Варсава уселся в свой автомобиль, чтобы сопроводить груз дальше. Завел мотор и тронулся, но его окликнул полковник:
— Ваше преподобие! — На бегу фуражку сдуло, и начальник таможни заглянул в открытое окно простоволосым. — Благословите! У дочки завтра вступительный экзамен.
— Говори номер, — ответил Варсава, доставая телефон, — да твой мне зачем — дочкин. С утра сброшу благословение эсэмэской. Говорят, роуминг усиливает благодать.
Полковник остался бить поклоны, а иерей поехал на свой пропускной пункт, где, впрочем, машина с грузом давно и успешно прошла в сторону Харитонова. У местных таможенников вера в бога и Церковь была несравнимо крепче соседской.

В муниципальной галерее Варсаву встретил директор — утонченный мужчина с седой бородкой, средних лет, по фамилии Чреславский. Он принял от иерея картину, рассыпался в благодарностях и постоянно теребил повязанный на шею цветастый платок. Варсава не собирался тратить время на торговлю картинами и поспешил откланяться. Но Чреславский ухватил святого отца за рукав.
— Как же мы забыли?! — убивался директор. — Ведь даже не подумали! Такое событие — и не освятить! Грешники, гореть нам в аду!
На возражение, что под рукой нет святой воды, кропила и кадила, директор отвечал:
— Пустяки! Организуем.
Пока организовывали, пришлось перездороваться с богемой. Мэр пришел в изысканном костюме без галстука, что подчеркивало неофициальный статус мероприятия и уголовное прошлое мэра. Начальница отдела культуры пленяла взоры узким платьем до пят и замысловатой шляпкой. Даже генерал из главного управления внутренних дел в парадном мундире выглядел как полководец царских времен, несмотря на живот пятого размера и сплющенное запоями лицо.
В зале было много одетых со вкусом и приятных в общении людей. Наряды из каталогов знаменитых кутюрье и купленные в авторских бутиках костюмы могли бы ходить по залу без хозяев — настолько самодостаточными были одежды. Варсава знал это наверняка, потому что совсем недавно склепал статейку для журнала «Побудись!» на тему «Мода как тяжесть бытия».
На фоне феерического торжества дизайна иерей в рясе смотрелся маргиналом.
Наконец нашли все необходимое для обряда освящения. Вместо кадила — дымящийся кальян, заправленный, правда, первоклассным ладаном; в ведре для льда плескалась святая водичка; кропило заменила малярная кисточка, отмоченная в ацетоне — от нее исходил характерный запах.
Что святить — непонятно.
Поднялись на второй этаж, где перед аккуратно расставленными стульями на импровизированной сцене возвышалась трибуна, вокруг которой стояли накрытые шелком картины. Варсава ходил между рядами: сначала накурил кадилом, потом окропил гостей ледяной водой. Из-под кисти иногда вылетали нерастаявшие кубики льда, рикошетя о головы. Действо сопровождалось песнопением иерея, периодически оно сбивалось на мотив шлягера «Верь, я люблю тебя, детка».
Присутствующие с охотой подпевали, атмосфера в зале установилась доверительная.
Варсаву уговорили постоять с первыми лицами, пока те говорили вступительные речи и фотографировались. Во время официальной части ему пришло на телефон сообщение, подтверждающее перевод суммы в размере двойного тарифа за освящение.
Иерей поклонился Чреславскому. Тот состроил гримасу и отмахнулся: пустяки.
Более находиться в галерее, не имело смысла, и Варсава спустился на первый этаж, чтобы покинуть здание через парадный вход. Стоящий на дверях лысый громила в штатском преградил дорогу широкой грудью:
— Выходить не положено. Закрытое мероприятие. Только по окончании.
— Окстись, отрок. — Варсава сделал пасс руками. — Выпусти святого отца, не доводи до греха — прокляну.
— Проклинай, отче, мне твои камлания что слону дробина. Я верю только в устав караульной службы и приказ старшего офицера.
— А где твой старший офицер?
Громила показал пальцем вверх, имея в виду то ли второй этаж, то ли горние эмпиреи. Варсава сделал резкий шаг в сторону, а потом к двери, но служивый протянул руку — она уперлась иерею в грудь.
Понурив голову, Варсава поплелся обратно в аукционный зал.
Торги начались резво. С молотка уходили какие-то статуэтки, подсвечники и старинные монеты. Покупатели поднимали руки с такой частотой, что лицитатор не всегда успевал договорить цену. Видимо, участники сильно спешили, что давало Варсаве шансы еще сегодня досмотреть рецензируемый фильм.
Несколько раз иерей показывал Чреславскому жестами, что неплохо бы уйти, но директор морщился, показывал на левое запястье, крутил около него пальцем и отворачивался к ведущему. Подойти к директору не было возможности — он стоял на сцене и руководил процессом, что-то нашептывая то лицитатору, то девушкам-распорядителям.
Скучное пребывание в зале скрасили спиртные напитки, которые разносили на блестящих подносиках официанты. Варсава начал с шампанского, продолжил коньяком, а на исходе часа обнаглел и попросил виски.
Пузатый граненый стакан мигом принесли.
Гости аукциона перестали казаться напыщенными толстосумами. Милые человечки, играющие во всемогущих людей, своей лихой торговлей доставляли Варсаве эстетическое удовольствие. Он и сам на доходы не жаловался, но кичиться перед другими не собирался. Некрасиво как-то, да и грешно.
Оказалось, что гости действительно спешили, но не закончить аукцион, а перейти к самому интересному — картинам. Варсава присел на ажурный диванчик в углу и оттуда полулежа наблюдал за перипетиями. Он почти задремал, когда на сцену вынесли и сняли покрывало с «Портрета Папы Павла III».
По залу прокатились вздохи восторга. Взметнулись несколько рук, хотя ведущий еще не называл начальной стоимости. Изучать картину не собирались — очевидно, в зале сидели изощренные ценители Тициана, в помощь которым был каталог с описанием лотов.
Варсава сперва привстал, потом поднялся с дивана и, как зачарованный, побрел боковым проходом к сцене. Свет падал на картину под углом, но иерей и так сумел рассмотреть шедевр.
С картины смотрели три лица Михаила Ломаева по прозвищу Бугай. Умудренное опытом интриг — Папы, заискивающее — герцога, снисходительное — кардинала. Варсава был уверен, что именно с молчаливого согласия Алессандро Фарнезе происходило лицемерие, изображенное художником. Все трое посмотрели на Варсаву, перемигнулись, сошли с полотна и окружили иерея.
И тут выключили свет.
…Когда опять стало светло, Варсава обнаружил себя лежащим на диване. Перед ним суетились странного вида люди, одетые по моде разных времен — от первобытных шкур до футуристических серебристых трико. При этом иерея облачили в кроссовки, джинсы и рубашку — все фирменное, но недорогое.
— Куда рясу дели? — спросил Варсава, поднимая голову.
— Принесите еще воды, — распорядился порхающий Чреславский, на котором красовались женская блузка, кружевные панталоны и шикарный красный плюмаж.
— Лучше пива, — поправил иерей.
— Ужрался святой отец до ляли, — прокомментировал увиденное городской голова в спортивном костюме и кедах на босу ногу.
— Да помогите же ему, кабальеро! — пищала начальница культуры, поправляя кожаный корсет. Еще на ней были лаковые сапоги, чулки в крупную сетку и черная мушка в углу рта. Лицо оттягивал слой косметики, второй подбородок дрожал при каждом слове.
Чреславский принес колотого льда, сделал из носового платка компресс и положил Варсаве на лоб.
Не помогло.
Иерей прикрыл глаза, надеясь, что кошмар исчезнет. А гости решили, что батюшка отошел ко сну, и вернулись на места. Торги продолжились.
Когда Варсава пришел в себя повторно, то встал и окинул взглядом благородное собрание. Оно напоминало бал-маскарад: уличные гопники, дешевые проститутки, глупые солдафоны, больничные пациенты, геи, рыночные торговцы, побирушки в лохмотьях… От разнообразия костюмов рябило в глазах, а запах шел, как от мясокомбината.
На сцене по-прежнему стояла картина Тициана. Расфуфыренный Чреславский порхал возле нее, облизываясь длинным черным языком. Толпа нечисти собралась вокруг шедевра, безобразные твари тянули к нему передние конечности. Круг постепенно сужался.
— Стойте! — возопил Варсава и кинулся в вонючую гущу. — Не сметь!
Он прорывался к картине, расталкивая нечеловеческую массу и получая удары в ответ. Спотыкался, падал, чувствовал подошвы на лице и опять вставал. Впереди уже виднелась рогатая голова ведущего, когда Варсава увяз в сплетении податливых рук и кислых подмышек.
Его подхватили и уволокли прочь из зала.
Несли небрежно — роняя, наступая и пиная. Иерей перестал сопротивляться, силы покинули его, он превратился в грузное чучело, готовое хоть к сожжению на Масленицу. Кстати, совершенно языческий обряд. Но те, кто пленил Варсаву, были даже не язычниками, а натурально порождениями ада. Странно, как раньше никто не заметил их внутренней сущности. Или замечали, но не смели сказать, потому что сами такие же?
Варсаву занесли в темную подсобку, где томились швабры, ведра, банки с краской и прочая хозяйственная утварь. Иерей из последних сил хотел освободиться, вырвал из лап пленителей руку и ногу, но его схватили за волосы, задрали голову и связали руки епитрахилью, а ноги — рясой. Бросили в пыльный угол, закрыли дверь и ушли.
В голове шумело от выпитого и произошедшего. Отчаяние накрыло Варсаву тяжестью скорбных мыслей. Таким он не помнил себя со времени, когда понял, что журналистика в его исполнении — чистой воды лицемерие; что он не может говорить открыто и выражать собственные мысли; что пора очиститься и отойти от дел мирских.
Тогда он ушел в божью обитель, теперь решил обратиться напрямую к господу.
Повалился набок и начал биться виском о пол, чтобы включить серьгу блютуза. Телефон лежал в переднем кармане джинсов — Варсава ощущал его бедром.
После безуспешных попыток на виске проступила кровь, а в ухе зазвучал вожделенный сигнал вызова.
— Алло, господи, ты меня слышишь?
На том конце заскрипело, раздалось тяжелое дыхание. После паузы низкий надменный голос ответил:
— Слышу, сын мой.
Варсава перевернулся на спину, смежил веки и зашептал молитву:
— Прости, господи, что обращаюсь к тебе произвольно, не по каноническому тексту. Но мне кажется, с тобой нужно разговаривать от души, не по-писаному. Каково тебе каждую секунду слушать от миллионов людей одно и то же… — Иерей откашлялся и продолжил: — Вокруг меня сплошное лицемерие, господи. Спасибо тебе, что дал возможность увидеть это. Я и сам лицемер, отче, моя вера в тебя — всего лишь работа, хороший бизнес. Я обманываю, чтобы заработать, спекулирую. Когда обвешивают в магазине, это кража, но от нее никто не умрет. А мы обвешиваем души — придерживаем чаши весов, ставим легкие гирьки и живем с мелкого базарного навара. Стыдно признаваться, господи, но еще страшнее жить за таким прилавком. — Спина заныла, и Варсава повернулся на бок. — Знаю, господи, что это наказание мне — лежать связанным в чулане муниципальной галереи, окруженным порождениями тьмы, без права выбраться из их порочного круга. Знаю и то, что заслуживаю более сурового наказания. Однако прошу тебя, вседержитель, выпусти меня отсюда, укажи путь и дай возможность исправиться. Отбери все блага земные, но выведи на свет божий, чтобы не мучили твари мерзкие. По всем понятиям умоляю тебя. Аминь!
В трубке громко выдохнули, где-то вдалеке заиграла ангельская музыка. Варсава с жадностью и дрожью в теле внимал.
— Спаси меня, господи! — не выдержав, повторил иерей.
— Спасу, болван, — ответили с того конца и повесили трубку.
Окрыленный словом божьим, Варсава, терпя боль, несколько раз перекатился, как рулон, и оказался возле двери. По ту сторону играл живой диксиленд, едва перекрывая гомон людей. Видимо, аукцион закончился, гости развлекались в холле галереи. К своему удивлению, Варсава почувствовал, что руки свободны — епитрахиль сползла с запястий.
Не иначе, как чудо господне!
Он высвободил и ноги, отбросил рясу в угол и достал телефон, чтобы посмотреть последний набранный номер. На экране была сплошная темнота, как ни верти — включилась камера, которой Варсава теперь снимал темень чулана. Бледный отблеск подсветки боролся с мраком и вчистую проигрывал.
Это знак! Вот твое оружие, Ломаев, воюй!
Хлипкую дверь с китайским замком он вынес со второй попытки. Держа перед собой телефон с включенной камерой, поставленной на запись видео, Бугай ринулся через коридор на звуки оркестра.
В холле исступленно веселились вурдалаки. Городской голова слизывал порошок с объемной груди начальницы культуры, а она совала руку ему в ширинку. Мужественный генерал милиции в танце обнимался с Чреславским — оба закатили глаза от истомы. За столиком у окна трое играли в карты — очевидно, на желания, потому что один из картежников вдруг стал на четвереньки, задрал «лапу» и помочился на ножку стула. Видевшие эту шутку ржали всем табуном.
Варсаву с телефоном в вытянутой руке заметили, истошный визг директора галереи перекрыл гам и заставил оркестр смолкнуть:
— Вали попа!
Упыри помоложе бросились выполнять приказ — подскочили к Варсаве, но при направлении на них объектива камеры остановились, зашипели и захрюкали. Иерей повернул телефон в другую сторону — произошло то же: нечисть укрывалась за мебелью, падала на пол, как при взрыве, или просто отворачивалась.
Варсава крутился волчком, отмахиваясь телефоном, и потихоньку пробивался к выходу. На первом этаже обросший шерстью дикарь в гламурной набедренной повязке изловчился и схватил иерея за ногу. Варсава несколько шагов тащил за собой эту сволочь, потом направил на дикаря объектив и щелкнул затвором. На экране появилась фотография вцепившегося в ногу молодого человека в узких брюках и рубашке с неимоверно широким воротом. Варсава узнал дикаря — мелкий чиновник городской Управы, должность увязалась за ним по наследству. Пока врага рвало, Варсава увеличил отрыв от хлюпающей по пятам погони и подскочил к парадному выходу.
Дверь оказалась запертой. Через секунду она открылась, в проеме появился тот же охранник в штатском.
— А вы не изменились, — удивился Варсава. Громила действительно остался в прежнем виде.
— Спасибо, — ответил охранник в растерянности, будто услышал комплимент. Но тут же одернул пиджак и сменил тон: — Выходить не положено. Закрытое мероприятие.
Иерей сунул охраннику под нос телефон с включенной камерой. Громила посмотрел на аппарат и ухватил Варсаву за грудки. Сзади набросились упыри и свели руки за спину.
— Покайтесь, грешники! — успел вымолвить Варсава и получил удар под дых. Согнулся, захрипел, обмяк. Телефон упал и разлетелся на части.
Приоткрытая входная дверь распахнулась. На пороге стоял Ваня Сгущенко — в футболке, шортах и сандалиях. Оценив ситуацию, толкнул в спину охранника, тот влетел в неровный строй богемы и там затерялся. Воодушевленный явлением, Варсава рванул вперед и ударился лицом о дверь.
— Снимай их на телефон, Ваня! — крикнул он, вытирая рукавом кровь, льющуюся из разбитого носа.
— Зачем? Ты что, отец, умом повернулся?
— Снимай, говорю, бога душу твою мать! Да не меня — на них наведи!
Дрожащей рукой Ваня выполнил просьбу. Нечисть отшатнулась, укрываясь от взгляда оптического глазка.
Громила вырвался вперед и кинулся на нарушителей порядка. Без всяких потусторонних сил Варсава поймал охранника прямым ударом в челюсть. Он запрокинул голову, будто напоролся на неожиданную преграду. Постоял, не понимая происходящего, и с шумом рухнул.
— Что значит сила теологического убеждения! — хвастал Варсава, потирая правую руку, когда они с Ваней бежали к машине. Впрочем, спешить не стоило — выходить на божий, хоть и вечерний, свет адовы твари побоялись.
Сели в хэтчбек Сгущенко, потому что ключи от иерейского авто остались в рясе.
— Тебя куда? Домой? — спросил Ваня, заводя мотор.
— Нет, брат. Вези меня в столицу. И телефон заряди — отбиваться будем!
— Ну, это тебе будет стоить, святый отче.
— Отработаю. — Варсава пошарил по карманам новой одежды и, найдя привычную пачку сигарет, закурил. — Слушай, Вано, а ты как меня нашел?
От смеха Сгущенко чуть не врезался в светофор на перекрестке.
— Чую, зацепило тебя, Миша, крепко. Ты же сам позвонил — исповедался и попросил вытащить из галереи. Я, честно говоря, сначала думал, шутишь. Но что-то внутри подсказало, что нет. Глас божий! — Ваня снова засмеялся.
Глядя в окно на вечерний город, Варсава обнаружил, что по улицам в большинстве своем ходит нечисть всех возможных мастей. К иным особям даже название невозможно было подобрать, настолько причудливыми и страшными были они. Попадались и нормальные люди, но так редко, что тонули в адском потоке.
По дороге Ломаев пересказал события вечера, чем привел друга в замешательство. Во всяком случае, хохотать он перестал и сосредоточенно всматривался в сумеречную трассу. Возле придорожного кафе Сгущенко остановил машину и попросил Бугая выйти.
— А ну смотри, — скомандовал Ваня, — кого видишь?
Миша присмотрелся к фасаду кафе и обнаружил толстенного мохнатого оборотня, заливающего в пасть бурую жидкость.
— Это гаишник, — поправил Сгущенко. — Кофе пьет. — Затем он указал на освещенную фонарями заправку. — А там кто?
— Мужик какой-то машину заправляет. «Жигули», пятая модель, по-моему. Колымага… впрочем, и хозяин побит жизнью. Зато выглядит человеком.
— Значит, со зрением у тебя порядок. Тогда я насчет головы беспокоюсь. Интересно, кем мы видимся окружающим — парочкой кровососов или дуэтом леших?
— Я вижу одного холеного директора и одного полупьяного журналиста.
— Твои бы слова… — Ваня выбросил окурок и постучал носком ботинка по покрышке.
Сели обратно в автомобиль и погнали без остановок.
— Скажи, Вано, а ты веришь в то, что делаешь?
— ???
— В смысле, на работе всегда честен сам с собой?
— Вполне. Журналистика — это товар, он, как и все, продается и покупается. А я вроде как продавец в киоске — смотрю, что лучше берут, и на завтра заказываю больше.
— А как же независимая пресса?
— Бред. Ты представляешь себе независимую колбасу в магазине? Какой у нее вкус, если ей все равно — купят или нет? У нее такой принцип — независимость. Потому валяется до истечения срока годности.
— Но колбаса не умеет врать — она такая, какая есть, а люди…
— Миша, я понимаю, что у тебя был трудный день. Не лезь обывательскими пальцами в пирог с вишенкой. Независимая пресса — это надписи на заборах. Если хочешь прочитать что-то вразумительное, за это нужно платить. — Ваня переключил передачу и притопил в горку. — Твой Тициан, кстати, творил по заказу королей и вельмож, продажный рисовака. Прошло время, оказалось — не так уж плохо творил.
Некоторое время он молча смотрел на дорогу, а потом продолжил:
— Мне тоже иногда мерещится разное. Подчиненные — неандертальцы, способные лишь есть и спать. Заказчики — вообще животные без зачатков мышления, действуют на сформированных деньгами инстинктах и общаются запахами. Даже твой голос по телефону мне пару раз казался кикиморским. Да я порой и сам себе кажусь каким-то пришельцем, смешным с точки зрения землян. Во всяком случае, мой язык они не всегда понимают.
Ломаев покосился на Сгущенко. Тот косо глянул в ответ и скорчил жуткую инопланетную рожу.

Ранним утром въехали в столицу. Солнце вылезло из-за крыш и разминало жаркие лучики, готовясь ударить ими наотмашь к полудню. Машина ехала по не проснувшимся еще улицам, свободным от заторов.
— Куда дальше? — зевая, спросил Ваня.
— К Новому монастырю, — тоже через зевоту ответил Ломаев.
Когда подъехали, разум его окончательно избавился ото сна. Вместо куполов и белокаменных стен Миша увидел громадный деловой центр из стекла и бетона.
— С самого посвящения здесь не был. Когда отгрохать успели?! — удивился Бугай.
— Веке в одиннадцатом. — Ваня не понял, о чем говорит собеседник.
Варсава шел по прохладным коридорам, дивясь стерильной чистоте и изобилию офисной техники. Навстречу в столь ранний час попадалось немного народу — монахи готовились к заутрене. Пробежал какой-то писарь в брюках и рубашке, с ноутбуком под мышкой; встретился один протоиерей среднего звена, в костюме не по погоде; напевая нечто в стиле рэп, мимо развязной походкой прошел молодой дьячок в наушниках-лопухах.
В приемной архиерея прямо за столом спал отец секретарь в мятом итальянском костюме и развязанном галстуке. Видимо, с ночи задержался. Значит, шеф на месте. Варсава взял чистый лист, ручку и быстро начертал заявление об уходе по собственному желанию. Осторожно постучал в кабинет начальника, но все равно разбудил секретаря. Тот вскочил с места и, будто совсем не спал, вклинился между Варсавой и дверью.
— Да что ж меня никуда не пускают уже второй день! — громыхнул иерей.
— Великодушно прошу простить, — секретарь, как мог, показывал, что нужно говорить тише, — но Его Святейшество всю ночь работал с африканскими паломниками, под утро угомонились. Ради бога, зайдите позже.
— Позже не могу, меня машина ждет. — Варсава прижал секретаря к двери.
— Тогда со следующей оказией зайдите, — хрипел секретарь. Руками и ногами он уперся в дверную коробку.
— Пусти!
— Не могу!
В кабинете послышалось шевеление, спорщики замолчали.
— Кто там? — простонал архиерей.
— Благословите, ваше высокопреосвященство! Это я, Варсава!
За дверью раздались шаги, звон, похожий на стук бутылки о стакан, и отрыжка.
— Пусти его! — велел архиерей.
Беспорядок в кабинете напоминал забегаловку после свадьбы — недоеденные блюда, грязная посуда и окурки в тарелках, по полу разбросаны вилки и салфетки. Архиерей Еввул в форме офицера службы безопасности стоял возле окна и целился в восходящее солнце из пистолета.
— Садись, — приказал он и направил пистолет на гостя. Им же показал, куда садиться — за стол. — Выпей с дороги.
— С вашего позволения, владыка, воздержусь.
Еввул пожал плечами и снова отвернулся к окну.
— Насчет аукциона — слышал. Спасибо тебе, все прошло как надо. Только, говорят, начудил ты немного.
— Беда со мной, ваше высокопреосвященство, бесов постоянно вижу. На картину Тициана посмотрел — и началось…
Вертя пистолет на спусковой скобе, архиерей сел напротив Варсавы. Прицелился.
— Это известный приход. Пьяный небось был? — Еввул подмигнул. — О чудотворных иконах слыхал? Та же тема. Не расстраивайся, пройдет. Нужно привыкнуть, и бесы снова обретут человеческий облик.
— Но по сути останутся бесами?
Еввул обошел заваленный мусором стол, остановился за спиной у Варсавы и приставил ему пистолет к виску.
— Убивать бесов внутри — наша работа, — сдавленным голосом сказал архиерей. — А если всех перебьем, от кого спасать прихожан будем? Поэтому ты, Варсава, вчерашний день забудь, возвращайся в Харитонов и служи богу верой и правдой.
Обливаясь потом, Варсава положил на стол заявление. Его нижний угол сразу пропитался разлитым кетчупом.
— Хоть стреляй меня, владыка, а не могу я видеть этих тварей. Они везде. Все, кто лицемерит, — упыри. Раньше только по пьяни было, теперь и на трезвую… не могу так всю жизнь! Например, вас, высокопреосвященство, я вижу полковником безопасности.
Еввул отнял дуло от виска иерея и погладил его пистолетом по голове.
— Далеко ты видишь, брат Варсава. Сильно, видать, тебя зацепило. Смотрю, церковные одежды на мирские сменял. По всем правилам надо бы потерять тебя где-нибудь в лесу, но уж больно ты человек толковый и работник ладный. Чую, пригодишься.
Взял бумажку, подписал ее и ударил круглой печатью. «ООО „Новая Церковь“» — рассмотрел Варсава оттиск печати, когда архиерей вернул заявление.
— Ну, стременную? — предложил Еввул, поднося стаканы.
— Теперь можно. — Ломаев выпил и зажмурился — водка пошла колом.
Открыл глаза и увидел, что архиерей одет в саккос, епитрахиль и митру. В руке вместо пистолета Еввул держал большой крест, крутя его на пальце за золотую цепь.
Беспорядок в кабинете остался прежним.
— Отпустило? — спросил архиерей.
Миша кивнул. Бывший начальник прицелился крестом и сделал шуточный выстрел губами: «Пф!»
— Всегда ждем обратно, — услышал Ломаев на прощание, — хорошие агитаторы нам нужны. Ничего личного, Миша, только бизнес.
Событий последних суток иному хватило бы для умопомешательства. А Ломаев вышел из кабинета в ясном сознании, с четкой мыслью, что сюда никогда не вернется.
В приемной сидел отец секретарь в черной рясе.
Бизнес-центр потерял офисный лоск — к выходу Бугай добирался по каменному полу, полутемными коридорами, уберегаясь от капающей с потолков воды. При свете дня оказалось, что купола, звонница и белые стены вернулись на место.
— Ну что, позавтракаем? — крикнул Ваня из открытого окна машины. — Садись, я знаю одно место, там такое мясо под водочку подают…
— Насчет водочки я пас, — ответил Ломаев, садясь на переднее место, — а то и у тебя на работе долго не задержусь. Поехали домой.
Столица проснулась. Людские потоки разноцветными струйками лились по улицам и размазывались по проспектам, сливаясь в одну картину, на которой изображена лицедейская маска. Загляни под нее — народ зажмурится от света и натянет маску обратно. В темноте жить гораздо удобней.
— Хорошая тема для статьи — итальянское возрождение нашего века, — вслух размышлял Ломаев, рассматривая пузатого гаишника, беседующего с водителем на трассе. — Хотя давай первое время обойдемся без шедевров.
— Может, будешь и дальше подписываться иереем? — спросил Ваня. — А то реально тираж потеряем.
— Нет, не буду.
Миша посмотрелся в зеркало заднего вида и увидел вполне человеческое лицо. Опухшее, но это пройдет.

Ника Батхен
Фараоново племя

Антон Горянин был неудачливый человек. Точнее, невезучий фотограф.
Ему пришлось стать фотографом, когда отец безнадежно слег. Без выставок не вступишь в Союз художников, а без красной корочки в кармане не удержишь за собой мастерскую. Антон жил на Зеленина, в бывшем доме герцога Лейхтенбергского, в огромной застекленной мансарде среди мольбертов, гипсовых бюстов и прочего хлама, оставшегося от отца и, скорее всего, от деда. Оба писали вождей, заводские пейзажи и голых женщин в свободное время, оба были фанатиками искусства. У Антона же с красками с юности не срослось. Зато с первой же «мыльницы», сменянной за бутылку у пьянчужки с первого этажа, пошли приличные кадры — оказалось, что у него к сорока годам прорезался верный глаз и то чувство композиции, которое сродни абсолютному слуху у музыкантов. Отец, уже лежа в диспансере на Березовой, успел порадоваться серии из двенадцати отражений — Антону захотелось снять город через мокрый асфальт, лужи и стекла витрин. Но на выставку — даже с поддержкой друзей отца, которой надо было пользоваться, пока держалась добрая память о старом Горянине, — не хватало.
«Мыльницу» на похоронах кто-то случайно спихнул со стола и раздавил по пьяни. Почесав в затылке, Антон выгреб заначку — он работал охранником в супермаркете, получая ровно столько, чтобы жить самому и подкидывать копеечку двум детишкам от двух давно уже бывших жен, — и пошел в «комок» на Ветеранов. Там работал старый приятель по кое-каким делам, он уступил по дешевке громоздкий «Пентакс». Радостный Антон всюду таскал аппарат, осваивая работу с выдержкой, резкостью и глубиной кадра. На барахолке он купил учебник времен перестройки и в свободное время, ворча под нос, изучал тонкости ремесла. Потом камеру срезали в метро — ехал после работы, уснул от усталости, а когда услышал «Чкаловская», оказалось, что сумки нет. Сам дурак, что тут скажешь.
Месяц на крупах с чаем — и маленький «Кэнон», серебристый, приятно тяжелый, поселился в пояснике. Он был маловат для больших рук Антона, но зато «стрелял» метко. Получалось играть со светом, щелкать лестничные проемы и спирали перил в те минуты, когда рассветное солнце пробивается из окон… но и это счастье оказалось недолгим. Съемка на пляже у Петропавловки, пыль в объектив, попытка закрыть зум пальцами — и прощай, хрупкий механизм. Антон задумался, не запить ли с горя — он крепко завязал после второго развода, но сейчас ему было обидно. Вместо этого продал последний дедов фарфор и завел себе новенькую «зеркалку» в блестящей коробке, с гарантийным талоном и длиннющей инструкцией. Жизни шикарной технике было пять недель и три дня. Пришел на набережную поснимать чаек, перегнулся через парапет, рванул ветер — и горе-фотограф упустил камеру прямиком об гранит. Хоть плачь!
Подсчитав, сколько денег ухлопано за полгода, Антон было собрался завязать с фотографией, но, пожив с пустыми руками пару недель, отчаянно заскучал. Как назло — то парили в апрельском, отмытом до ясной голубизны небе белые голуби, то на белой стене плясали силуэты играющих в мяч детей, то типичная питерская старуха, приподнимаясь на цыпочки, развешивала белье — огромные, колышущиеся под ветром простыни. Бродить по улицам становилось невыносимо, с тоски Антон решил освободить от хлама вторую комнатушку в мастерской. Теоретически ее можно было бы сдать. Практически оправдались надежды — Антон смутно помнил, что отец как-то пробовал фотографировать, но забросил. А «Киев» не продал, хотя в свое время камера была роскошью.
Проявка пленки вручную и перевод кадра на мокрую бумагу оказались сродни детскому волшебству, когда из ничего вдруг создается чудо. Пару десятков самых удачных снимков Антон загнал в паспарту и развесил по стенам. Копии сложил в папку, отнес старым друзьям отца, его работу сдержанно похвалили. Со вступлением в Союз надо было поторопиться, из жилконторы уже приходили какие-то юркие типы с подозрительными глазами, тыкали пальцами в потеки на потолке и обещали признать мансарду аварийной. Немудрено — квартиры в старинном доме стоили бешеных денег.
«Киев» остался в речном трамвайчике. Заболтался с попутчиком, старым фотографом из Екатеринбурга — тот приехал повидать родню, а заодно поснимать мосты и каналы, вместе вышли, заглянули в кафе хлопнуть по маленькому двойному. После кофе Антон потянулся за сигаретами — и вспомнил, что оставил кофр на забрызганной скамейке. На отцовской камере его сорвало с резьбы — пил три дня, забил на работу, в клочки изорвал фотографии. Остановился неожиданно быстро — позвонил сын, напомнил, что в воскресенье он обещал поснимать их спектакль в школе. Дети в подвале играли в Шекспира…
На руках оставалось немного денег — немного, с учетом, что из супермаркета Антон вылетел и совершенно не представлял, как скоро отыщет новое место. Старый приятель мог бы уступить кое-что в кредит, но за этот кредит непременно пришлось бы расплачиваться ответной услугой, а год условно у него уже был. Оставалась Уделка и призрачная надежда на удачу. Антон завел будильник и выбрался на барахолку к восьми, чтобы успеть обойти перекупщиков, снимающих сливки с немудрящих товаров. К виду длинных, неопрятных, милосердно прикрытых утренним туманом рядов он давно привык. Продавцы разложили свои сокровища на газетках, рогожах, заляпанном полиэтилене, а то и прямо на подсохшей майской грязи. Картины, корзины, картонка — настоящая шляпная картонка из тонкой фанеры с пожелтевшей этикеткой «Мадам Шапелъ», бронзовая дверная ручка, фарфоровая пастушка, старые ковбойские сапоги, чугунный утюжок, собачий ошейник с шипами. А вот и дядя Петя с волшебным столиком! Оглядев с десяток камер разной степени ветхости, Антон скис — все было или плохо, или дорого, или плохо и дорого одновременно. Он побрел вдоль рядов, вглядываясь в разношерстное барахло. Коллекция ржавых крестов, касок и прочих трофеев «черных копателей» вызвала отвращение — он не любил ни фашистов, ни грабителей могил. Антон перешел в другой ряд, ближний к путям, дошел до последней кучки — жалких пуговиц, ниток и мотков шерсти, под присмотром дряблой старухи. Грязный чехол от «Зенита» лежал чуть поодаль, словно стесняясь соседства. Взглядом спросив разрешения, Антон взял его в руки и раскрыл. Там лежала видавшая виды камера, с исцарапанным зернисто-серым корпусом и округлыми формами. Надпись Leika серебрилась по верхней крышке, объектив выглядел пыльным, но целым, затвор ходил мягко — хороший пленочный аппарат, даром что очень старый. Сделав незаинтересованное лицо, Антон осведомился, сколько бабка желает за эту рухлядь, кое-как годную на запчасти. Ушлая старуха заверила, что эта прекрасная камера работает как швейцарские часы, сосед-покойник делал с ней выдающиеся портреты, а если всяким хочется рухляди, вон она, рухлядь, со всех четырех сторон грудится, иди да выбирай, а честных людей не хули и от товара не отпугивай, ирод. Сошлись на полутора тысячах.
Дома Антон тщательно протер стекло, аккуратно заправил в камеру пленку и пару раз щелкнул классический натюрморт, сохранившийся на столе от вчерашней попойки, — пустую бутылку, граненый стакан и селедочный хвост на газете, в пятне мягкого света, золотом столбе пыли. Его удивила покорность техники, словно бы он не нажимал на кнопку аппарата, а отдавал команды собаке. Впрочем, звезд с неба он не ожидал.
Школьный спектакль оказался жалкой подделкой под «Ромео и Джульетту» в постановке учительницы литературы, которой не давали покоя голливудские лавры. Долговязые десятиклассники в современных костюмах выдавали зубодробительные диалоги, младшие путались под ногами, изображая слуг и создавая фон. Его Пашка, к вящей гордости матери, был шестеркой у Монтекки и смешно затевал драку с бандитами Капулетти. На взгляд Антона, пацан с годами все больше становился похож на прадеда. И играл неумело, но искренне. А вот света на съемку могло и не хватить. И смотрелся он со своей пленочной дурой жалко, по сравнению с мощными цифровыми камерами у других папаш и мамаш. О чем не преминула сообщить Ленка — пять лет как развелись, а она все не унималась. Ну да бог с ней. Антон хотел после спектакля отвести сына в кафе поесть мороженого, но перспектива провести лишний час со сварливой бабой его не устроила. Ограничился сторублевкой, тихонько сунутой в карман куртки, и дружеским хлопком по плечу — наш человек!
С пленкой он возился долго и тщательно — хотелось порадовать сына, а заодно доказать, что папка не лыком шит. Получилось неплохо — удачный кадр с дракой на сцене, четкие портреты, хороший финал, когда детки во главе с похожей на пожилую козу учительницей вышли кланяться. И последний кадр — неизвестно откуда взявшееся обрамленное бахромчатым платком, морщинистое лицо старухи со скорбным взглядом продолговатых глаз. Антон слегка удивился, но решил, что случайно щелкнул портрет с декорации или школьной стены — больше неоткуда.
Неделю он не брался за камеру — подвернулась халтура сторожем на парковке, и из нее надо было выжать все, что возможно. Потом из Минска как снег на голову свалилась Хелли, старая боевая подруга тех славных времен, когда Антон звался Туаном и просиживал штаны на подоконниках странных кафе и ступенях не менее странных лестниц. Двое суток были вычеркнуты из числа ночей жизни, как сказала бы Шахерезада. Потом, осмелев, он уговорил Хелли сняться голой — если лицо выдавало в ней женщину, много и вкусно пожившую, то маленькая дерзкая грудь и плоский живот смотрелись не хуже, чем у двадцатилетних. Вдохновленный, он ожидал чудес от фотографии — но оказалось, что женская красота в его исполнении обернулась банальными сиськами. Только один кадр лег хорошо — проступающий мягкий контур груди с девическим заостренным кончиком и похожей на мушку родинкой у ареолы. Никаких пятнышек на груди боевой подруги отродясь не было, и соски у нее оттопыривались как кнопки. На всякий случай он показал снимок Хелли — нет, грудь не ее, и она понятия не имеет, какая герла засветилась на фотке.
Интереса ради Антон прошелся по городу, щелкая, что подвернется под руку. На пленке оказались еще два кадра, снятых не им, — зимний пейзаж какого-то провинциального городишки и невеселая лошадь со звездочкой на лбу. Мистика какая-то — осталось только отыскать этой чертовщине разумное объяснение. Вдумчиво и обстоятельно Антон начал эксперименты. Для начала распечатал по нескольку кадров с трех пленок, добавил «лишние» и показал одному полузнакомому спившемуся репортеру. Тот безошибочно разделил карточки на две кучки, отметив чужие весомым «профи». У него же Антон одолжил «Зенит» и отснял кое-как три пленки — все в норме. А на «Лейке» — снова чужой кадр, заросший щетиной мужик в обнимку с толстым павлином. Неизвестные снимки с непредсказуемым сюжетом появлялись по одному-два на каждой пленке, вне зависимости от того, где и кого Антон снимал. Самое обидное — карточки были на порядок мощнее тех, что он делал сам. Не то чтобы Антон фотографировал плохо — нет, он знал, что результат есть и рост мастерства идет. Но его снимки по сравнению с чужими были все равно что производственные зарисовки отца по сравнению с монументальными полотнами деда. Теперь Антон понял, почему заслуженный деятель искусств РСФСР Павел Антонович Горянин не любил народного художника Антона Павловича Горянина, в особенности когда их картины пытались сравнивать.
Антон задумался, можно ли заставить «Лейку» снимать самостоятельно — все бывшие у него цифровики работали с таймером. Но здесь фокус не прошел. А вот снимки чистой стены дали забавные результаты. Тридцать шесть кадров. Цыганская кибитка, рядом с которой детишки играют с белыми голубями. Табор во всей красе, свадебное застолье, накрытое прямо на земле, блюда с какой-то снедью, исходящей белесым паром. Совсем юная, застенчивая невеста в кружевном платье, подчеркивающем ее смуглую кожу. Сидящий у тележного колеса бородатый старик с хитрющими глазами и большой трубкой в скрюченных пальцах. Мальчишки на лошадях резвятся в реке, контровой свет подчеркивает силуэты. И двенадцать кадров серии — остролицая, тонкая девочка-мать в египетском наряде — высоком венчике, прозрачной тунике с бусами и длинным поясом, и дитя — упитанный мальчик, то играющий на руках, то мирно спящий в корзине. «Младенец Моисей и принцесса, дочь фараона», — подумал Антон. Снимки притягивали взгляд неожиданной глубиной, темной горечью, статичные позы женщины копировали фигуры фресок. Это было искусство. Вот только чье?
В задумчивости Антон распечатал снимки и отнес к старику Осиповцеву — художнику-портретисту, другу отца. Тот пришел в полный восторг, попросил оставить карточки, чтобы показать кое-кому. С замиранием сердца Антон ждал результатов. Ему уже пришло извещение, и вопрос с Союзом художников следовало решать как можно скорее. Через неделю дребезжащий голос в трубке обрадовал Тошеньку, что первая выставка ему будет. В районном клубе, где детишки играют на фортепьяно и в шахматы, а их мамы учатся танцевать танец живота и стрип-данс. Мало, но лучше, чем ничего. Добряк Осиповцев постарался, и на открытии была публика — человек десять. Одному из них, неприятно гибкому парню в чересчур обтягивающих штанах, фотографии страшно понравились. Все ходил, прищурясь, разглядывал, потом представился Стасиком и попросил снимки в электронке. В компьютерах Антон разбирался плохо, поэтому после недолгих колебаний поехали к Стасику домой, сканировать фотографии. Новый знакомый оказался безобидным фотоманьяком — тем же вечером он похвастался своими карточками, отражающими его пристрастие к БДСМ, шибари и мужской натуре. Но в съемке он понимал, и Антон заинтересовал его именно как фотограф.
На следующий день Стасик позвонил ему ближе к вечеру и застенчиво сказал, что отправил кое-что на конкурсы — показалось, что работы могут иметь успех. Дело не стоило внимания, но в конце июля ошарашенный Антон узнал, что, оказывается, взял гран-при сразу на двух. Лошадь со звездочкой выиграла на лондонском конкурсе живой природы, цыган с трубкой пришелся по вкусу мастерам жанровой фотографии. В общей сложности три с мелочью тысячи евро и предложение устроить выставку на Пушкинской. Таких денег у Антона не было никогда в жизни. Первое, что он сделал, — купил хороший велосипед Пашке. Потом вызвонил недовольную Милку, отвел в торговый центр, дал двадцать тысяч, сказал: «Выбирай что хочешь» — и насладился выражением лица дочери. Отдал ей должное — девка сперва спросила: «Па, откуда деньги?» — и только потом с писком бросилась тратить их на пеструю ерунду. Стасик получил бутылку отменного виски и новый кофр, хотя и отмахивался от подарков — ему был важен принцип. Себе Антон на пробу взял электронную «мыльничку», которая в тот же день отстегнулась от карабина и потерялась вместе с чехлом — похоже, никаким другим аппаратам у него не жилось.
Когда они со Стасиком отбирали снимки для выставки, Антону пришлось осознать весьма неприятную вещь — ни один из его собственных снимков в экспозицию не вошел. И даже особого внимания не привлек. Отражение девочки в витрине магазина игрушек и прыгающую через солнце собаку Стасик повертел в руках и отложил, остальное и рассматривать не стал. А вот над египетской серией долго ахал, спрашивал с завистью, откуда модель и концепция. Насупленный Антон кое-как отбрехался. Он старательно гнал от себя мысль, что продает не свою работу, убеждал себя, что иначе эти карточки не увидели бы свет, оправдывался суровой необходимостью и счастливыми глазами детей. Но отрыжка совести портила ему жизнь.
На выставке он держался мрачно и отчужденно. Стасик прыгал вокруг и отвечал на вопросы, изображая из себя пиар-менеджера восходящей звезды фотографии. Они обсудили этот вопрос утром — небольшой процент с гонораров и толика славы, ничего больше. Антон был даже рад — он чувствовал себя неуютно среди шикарных снобов и невыносимых зануд. Со следующего дня он обложился книгами по фотографии и начал зубрить матчасть. Учился искать сюжеты и темы, нарабатывал тот особенный, чуткий взгляд на вещи, который, по мнению авторов разнообразных талмудов, надлежало иметь любому фотографу. Вспоминал, что и как объяснял ученикам отец и как натаскивал бородатых оболтусов и шустрых девиц грозный дед. Как отец жаловался на цензуру, не дающую воплотить лучшие замыслы, а дед зыркал на него из-под кустистых бровей и ворчал: «А ты не халтурь! Взялся писать, так пиши от души».
Идею серии про питерского кота подсказала умница Милка — после неожиданного подарка она стала относиться к папаше с толикой уважения. Нагруженный колбасой, штативом и длиннофокусным объективом, купленным на барахолке у дяди Пети, Антон неделю мотался следом за полосатым Матросом, некоронованным королем двора. Выслеживал его на подоконнике в рамке облезлой рамы, на широких ступенях с протоптанными ямками, лакающего под водосточной трубой свежую воду, спящего на капоте дряхлой «Победы», перед хорошей дракой, с дохлой крысой в зубах, и снова у лужи, в которой отражаются луна и силуэт крыши. Придирчивый Стасик покрутил длинным носом, потыкал пальцами, но признал «годно». И это «годно» для Антона было куда важнее третьей премии — серия «Принцесса Египта» вышла в лидеры Национальной фотографии, и дело пахло нешуточной славой. Стасик искренне удивлялся, почему Антон так равнодушен к популярности и деньгам, но списывал это на придурь творческой личности.
Новые кадры в «Лейке» продолжали появляться с той же периодичностью — один-два на пленку. В основном портреты цыган, детей и каких-то бродяг, изредка — небо с птицами и заснеженные пейзажи. Распечатывать их Антон перестал — складывал пленки в баночку и хранил до лучших времен. Его раздражало неброское совершенство чужих работ, для него все еще недостижимое. Словно в пику этим работам, Антон перестал работать с людьми, впиваясь, как голодающий в хлеб, в отношения черных веток и белого неба, тонких трещин на штукатурке и грубого кирпича, перьев чайки и перистых облаков на гладком стекле воды. Он фотографировал как одержимый, забывая порой есть и спать, исхудав так, что одежда на нем висела. Он бился в соотношение света и тени, искал границы, карауля нужный луч у садовой решетки или блик на волне. Его мир сделался черно-белым и умещался в рамочке видоискателя, даже во сне Антон фотографировал — жадно, словно боясь не успеть. Суетливый Стасик звонил время от времени, рассказывал, что и куда ушло, благодарил — вслед за Антоном к нему повалили клиенты, уверенные, что с помощью такого крутого менеджера добьются успеха не хуже. Иногда приходилось встречаться, подписывать контракты — в американский журнал, в австрийский альбом, в наш «Национальный обозреватель» — там платили немного, но зато фотографии разошлись по стране. Вопрос с Союзом художников разрешился благоприятно, суд должен был быть к зиме, но у Антона оказались на руках нужные документы, и он надеялся, что мансарду получится отстоять.
Незнакомого кучерявого, седеющего уже мужика с золотой цепью на бычьей шее он нашел у дверей квартиры, когда вернулся с очередной охоты на закатные крыши.
— Ты снимал мою дочь? — без обиняков спросил незнакомец.
Антон покачал головой.
— Врешь, — мужик достал из-за пазухи мятый журнал и раскрыл его на обороте. — Вот моя дочь, вот твое лицо и твое имя. Откуда ты ее знаешь?
— От верблюда. То есть от «Лейки», — огрызнулся Антон, мужик ему не понравился.
— Тише шути, да. И не таких шутников вертели! — рявкнул незнакомец. — По-хорошему объясни, а не базлай зря.
— По-плохому, дядя, я бы с тобой вообще не разговаривал. — Антон демонстративно ссутулился и подтянул к корпусу руки, готовясь в случае чего закатить гостю в челюсть. — Драться будем или сбавишь обороты?
В руке мужика тяжело сверкнул нож. Ладонь Антона скользнула под куртку — спортивный пистолет, который он по старой памяти таскал с собой, выглядел вполне настоящим. С минуту мужчины молчали, скрестив взгляды. Антон сдался первым:
— У тебя дочка, что ли, пропала? Так бы сразу и сказал.
Мужик тряхнул головой:
— Нет. То есть да, пропадала, но вернулась давно уже. На твоей фотографии ей пятнадцать, а сейчас двадцать семь, и последние десять лет она из дома дальше рынка не ходит.
— Так в чем беда? — удивился Антон.
— Она вышла замуж за моего друга. Потом ушла от него. Потом я узнал, что друга… умер он раньше времени. А пока жив был — сам фотками баловался. Я в Питер, понимаешь, по своим делам ездил, документы на дом выправлял, захотел газету взять в поезд, увидал в киоске журнал — а там моя Розка красуется. Ну я и узнал, что да где. Вот, приехал…
— Я твою Розу никогда не снимал. И с другом твоим, уж прости, не знаком. И откуда фотографии берутся — тоже не знаю. — Антон увидел, как лицо мужика свирепеет. — Сейчас все тебе покажу, только волыну спрячь.
Мысль прибрать оружие оказалась на редкость здравой. Увидав «Лейку», мужик тотчас признал ее и первым делом решил, что к Антону камера попала не просто так. Пришлось объяснять — где словом, а где и попридержать малеха. И даже после того, как Антон сунул ему под нос пленки, мужик успокоился не сразу. Но присмирел в итоге, сел разглядывать фотографии:
— Это бабушка Земфира, гадала верно и лепешки пекла объеденье. Это Димитрий Вишня, хороший цыган, богатый. Вот Патрина — до сих пор в теле, а тогда красивее в таборе не было, и я у нее на свадьбе плясал. Это Васька-Мато, глупый пьяница. А это я молодой, вот гляди! — В чернокудром, худом, ослепительно улыбающемся парне лет двадцати с небольшим было сложно угадать нынешнего матерого мужика.
…Лекса-фотограф всегда был наособицу. Малышом переболел скарлатиной, с тех пор стал глуховат и не брался ни танцевать, ни петь, ни драться. Мальчишки его, бывало, шпыняли, мол, трус, а он молчал. В нем другая смелость сидела. Мы с ним и побратались, считай, когда Лекса меня от собаки спас, злющий пес прибежал в табор, думали, бешеный. Я удрать не успел, мелкий был еще, споткнулся о камень, упал — и реветь. Как сейчас помню — больно и не подняться. А Лекса выскочил с палкой и как огреет пса по хребтине — раз, другой, пока взрослые не подбежали. И мы с ним стали дружить. Он бродить любил — поднимется куда на холм или в лес уйдет по тропинке, потом встанет на ровном месте — смотри, брат Михай, красота-то какая. И в школу ходил своей охотой — нас было за партами не удержать, а этот сидел, слушал, записывал все и такое спрашивал, что и учителя ответа не знали. И смотрел на всех — долго, пристально. Бабки-цыганки болтали, Лекса глазливый и глаз у него недобрый. Мать плакала — а ему ништо.
Камеру эту ему мой батя в тот же год на именины подарил, он ее еще с войны принес вместе с гармошкой и бритвами — как сейчас помню, острее ножей были, и ручки перламутром отделаны. И Лекса с подарком носился, как с писаной торбой. Наши-то никто не умели фоткать, так он в Токсово ездил, в ателье, там у одного днями толокся, бачки мыл и полы выметал, лишь бы чему научиться. Четыре класса окончил — стал в русскую школу ходить, сам, своей охотой. Мать с дядьями его женить пробовали — ни в какую, уперся, мол, девушек ему не надо. Ему девятнадцатый год пошел, когда он из табора уходить собрался в город, мол, учиться дальше хочу — в солдаты-то его из-за глухоты не взяли. Мне тогда шестнадцать стукнуло, Гиля моя старшего сына уже носила.
Я Лексу пробовал увещевать, что пропадет он без табора. А он мне начал сказки рассказывать — про цыганскую жену фараона, которая за Моисеем через море бежала, как ее волной смыло и на дне морском она родила сына взамен первенца, что бог отнял. Вырос сын — парень как парень, только плавает ловко и ноги в чешуе, как у рыбы. Пришел к отцу-фараону, а там новая жена уже детей наплодила. А она ведьма была, взяла да и прокляла цыганского сына, чтоб ему всю жизнь по земле ходить и двух ночей на одном месте не спать. Египтяне все колдуны да ведьмы, даром, что ли, на них бог ящериц и мух посылал? Цыганский сын проснулся в фараоновом дворце, посмотрел на каменный потолок, взял коня из отцовой конюшни да и ушел кочевать. От него пошли все цыгане, поэтому и гадают так ловко и ворожат, что в предках у них египтяне. Я сперва не понял, к чему он клонит. Лекса говорит: вот женюсь я, детей напложу, буду всю жизнь на стройках калымить или в мастерской возиться, вино пить, на свадьбах гулять, постарею и в землю лягу. А как передо мною море расступается — не увижу. И ничего после меня в таборе не останется. Я тогда молодой был, его не понял. А Лекса ушел в Питере жить, учился там, в ателье работал, потом в газете, в девяностые комнатушку себе раздобыл, мать раз-два в год навещал и наших заодно фоткал. Бывало, приедет и день-деньской с этим самым аппаратом по табору скачет, словно мальчишка. Большие люди его звали свадьбы в церкви снимать, крещения, праздники — нет, не шел.
Много лет минуло, мои старики, дай им бог долгой памяти, умерли, я дом заново отстроил, машину купил, двух сыновей женил, дочь замуж выдал. У меня уже первые внуки народились. И младшая дочка, Роза, подросла, невестой сделалась. Хорошая была девка, своенравная, но хорошая, с города много носила, постирать-приготовить умела, танцевала как артистка. Любил я ее крепко, потому и не торопил с замужеством. Как исполнилось ей пятнадцать, сговорил за Петю Волшанинова, племянника старого Волшанинова, того самого, у которого денег больше, чем вшей на старухе. Уже и ресторан выбрали, и платье купили. А тут возвращаюсь я домой из Токсово, иду по улице, а ко мне Гиля в слезах — убежала Роза. Я к девчонкам, ее подружкам — не может быть, чтобы не проболталась. Оказалось, сманил ее Раджа из городских. Парню двадцать второй год шел, он в Питере нехорошими делами промышлял. Заезжал к дружкам, увидал девку, наболтал ей красивых баек и сговорился украсть. Ну что — дело молодое. По доброй воле не видать бы ему моей дочери, а теперь ничего не попишешь. Хорошо Волшаниновы не особо потратились, повинился я, Петьке магнитофон подарил новый и сел ждать, когда молодые к отцу на поклон придут. Неделю жду, месяц, три месяца — нету их.
Я в город смотался, спрашиваю — никто не знает, где Раджа. Говорят, наворотил дел, на дно лег. А про мою Розку — так и вовсе ни слова. Я по цыганской почте пустил, что девчонка пропала. Спустя месяц женщины сказали, что видел ее кто-то на улице — одета как городская, в короткой юбке, с русским мужиком под руку. Я взбеленился тогда — думал, если загуляла, найду — убью. Спросил, где ее видели, поехал туда с сыновьями, стали по улицам ходить смотреть. И на третий день увидал — выходит Роза из магазина, на каблучках, с сумочкой, за ней мужик в костюме. Я его хвать за плечо, повернул — а это Лекса. Седой стал, хмурый, очки нацепил — не узнать. Розка моя стоит белее мела, только ресницы дрожат. Лекса смотрит на нее, на меня — и говорит: раз нашел, так прости нас, отец. Бах мне в ноги при всем честном народе. У меня сперва кровь взыграла, что старый ворон мой цветок уволок. А потом — выдохнул. Старый не молодой, крепче любить будет. И с дурными делами не повязан. И друг как-никак… Простил я их. Через неделю в таборе свадьбу сыграли. И тогда уже я неладное заподозрил — ни он, ни она счастливы не были. Розка-то понятно, опозоренной замуж идти несладко. Так и Лекса сидел тихо, на невесту лишнего не смотрел, танцевать не плясал и пил мало. Ну да их дело. Через семь месяцев телеграмму прислали, что Розка первенца родила, Дуфуней назвали в честь деда. Ну, тэ дэл о Дэвэл э бахт. Съездил, подарочков внуку привез, складный пацанчик вышел. Комнатушка у них была в коммуналке на Лиговке, в высоком старинном доме, на последнем этаже. Большая пустая комната, шкаф, кровать, стол, фотографии по стенам. И все. Неуютно, холодно в доме — я Розке попенял, что мужа не обихаживает, она окрысилась. С год я у них не бывал — раз не зовут батьку, значит, все ладно. Потом в декабре, под Новый год, Розка с сыном вернулась. «Ушла я от него, отец, что хочешь делай — не вернусь». Я ее спрашивал — может, бил он тебя? Может, деньгами попрекал? Розка то молчала, то плакала. Я подождал-подождал, потом к Лексе поехал — чем ему моя дочка не угодила? Поднялся в квартиру — а там все опечатано. Убили вашего Лексу, говорит соседка, как есть убили. Я вернулся, дочке сказал, что овдовела она, сделал вид, что разгневался за все, и посадил дом вести, матери помогать, за сыном смотреть, за племянниками. Трепать не стал, а сам думал дурное — Розка девка горячая была, вся в меня, вдруг не поладили, вдруг зарезала она мужа…
— А поговорить с дочкой еще раз не пробовал? Говорят, помогает, — наконец перебил сбивчивый рассказ гостя Антон. — У меня своя дочка растет, я тебя… Михай, правильно? хорошо понимаю, мало ли где оступилась, мало ли как дело было — своя кровь, спасать надо. Кто кроме родни поможет?
— Никто, — подтвердил Михай.
— Ты другое скажи — я ведь правильно понял, что у Лексы сын остался? Даня?
— Дуфуня, — поправил Михай.
— И «Лейка», в смысле камера эта, принадлежала Лексе? И фотографии, которые я показывал, делал он? — спросил Антон.
— Ну да.
— Тогда твой внук — наследник. Фотографии денег стоят, и немалых. Я на них заработать успел — разобраться хотел, что да откуда, а оно завертелось. Тысяч пять…
— Не базлай из-за грошей, — Михай покачал головой.
— Пять тысяч евро — гроши? — удивился Антон.
Настала очередь Михая озадаченно хлопать глазами, он задумался, потом махнул рукой:
— Твои лавэ. Плюнь и забудь…
Сошлись на половине плюс что все новые гонорары за работы Лексы переходят к его семье. По-хорошему надо было отдать и «Лейку», но когда Антон взял в руки камеру, его вдруг охватила беспричинная дикая ярость на врага, вора, хищника, пробующего отнять достояние. Даже руки задрожали от злобы, пальцы сжались, целя вцепиться в подставленную шею и придушить на месте. Чуткий Михай это тотчас заметил, Антон отговорился нездоровьем, старой мигренью. Выставил гостя из дома под предлогом сходить в Сбербанк. Снял наличность, вручил, пообещал навестить, завезти фотографии, глянул вслед — как спокойно, тяжело ставя ноги, идет по улице грузный мужик. И вернулся домой, понимая, что, в общем, легко отделался.
Если б скандал выплыл наружу — Антону бы до конца дней не видать ни публикаций, ни выставок. Плагиат — серьезное обвинение, тем паче если оно правдиво. Сколько себя ни оправдывай, правда-то вот она — на чужом добре поднялся Антон Горянин, знал бы дед-покойник — руки бы больше не подал. А все проклятая камера и чертов цыган, чтоб ему пусто… Вернуть все и забыть к ебени матери, тоже мне сокровище драгоценное выискалось. Новое наживем, и не с такого дерьма начинали. Страшно захотелось выпить. Антон представил, как глоток ледяной водки обжигает язык и нёбо, наполняя рот сладкой слюной, как становится тепло на душе, и сплюнул. Один стаканчик, другой — и готов новый запой. А за ним еще и еще — не затем переламывался, чтобы по новой себя в бутылку спускать. Раз сорвался, и хватит.
Он выключил телефон и закрыл его в ящике стола, туда же от греха убрал «Лейку», собрал бэг, с ближайшей почты позвонил Хелли — и по трассе сорвался в Минск. Уже стоя на обочине шоссе, подумал, что не выходил так в дорогу лет восемь, постарел, видать, да не до конца. Октябрь оказался неожиданно добрым — мягкая ночь и пронизанный утренним светом лесок, блесткий иней на еще зеленой траве, рыжих листьях, ослепительно-красных ягодах. И с попутчиками везло — брали быстро, болтали мало, попсу не слушали и вопросов лишних не задавали. Дорога омолодила Антона, помогла отбросить ненужное, собраться с мыслями. Тот цыган здорово сказал — зачем жить, если ни разу не видел, как перед тобой расступается море? Полжизни он уже оттрубил, кабы не больше, дом отцовский за собой вроде бы удержал, сын растет, и даже яблони в свое время сажал у Ленки на даче. Долги, почитай, отданы, дела сделаны — а что дальше? Рассвет, белый пунктир шоссе и лес по обочинам — ничем не хуже наступающих волн. И пощечина ускользающего момента в радужное стекло объектива. Да, пусть будет так… Когда наступают тяжелые времена, мать Мария приходит ко мне, прошептать слова мудрости, — пусть будет так.
Минск встретил Антона листопадами и дождями, чистенькими кафешками и желтыми огоньками добрых окон. По сравнению с Питером здесь всегда было спокойнее, проще, и в то же время особенная тоска звучала в воздухе — не туманная, невская, а пронзительная и светлая, как журавлиные клики. И названия мягким пухом ласкали слух — проспект Незалежности, Немига, Замковая улица, улица Короля. И у хлеба был другой вкус — пресный и нежный. Умница Хелли не лезла в душу — кормила его завтраками и ужинами, оставляла ключи, по ночам спала рядом, горячая и знакомая до последней морщинки на усталых щеках. Жаль, что не срослось в свое время, а сейчас уже поздно что-то менять… Недели хватило, Антон вернулся домой спокойным, на этот раз поездом — захотелось плацкартной тесноты, стука колес и пыльного чая в граненом стакане. В почтовом ящике дома ждали счета и рекламный мусор, звонить звонили дети, пять эсэмэсок от Стасика и никаких проблем.
Антон решил напечатать все снимки безвестного Лексы, сложить в альбом и вместе с «Лейкой» вернуть в табор — пусть у цыган голова болит. Всего было около сотни кадров, считая те, которые он не распечатывал. Насчет самих пленок он долго думал, но в итоге решил оставить себе — на всякий случай. А заодно попробовать вытащить из фотоаппарата оставшиеся кадры — интересно же поглядеть, до каких высот добрался этот Лекса? Десятка катушек пленки должно хватить.
Как и в прошлый раз, Антон сел перед гладкой белой стеной и начал щелкать. Отсняв одну пленку, аккуратно вытаскивал ее, прятал в коробочку, заправлял следующую и продолжал. Потом началась возня с проявкой, промывкой и просушкой, резко пахнущими растворителями и проточной чуть теплой водой. Пять пленок оказались потрачены зря — на них не было ничего, кроме белой стены. На шестой один-единственный кадр — искаженное в яростном крике лицо мужчины, пистолет в его руке и темная полоса пули, вылетевшей из ствола. На седьмой все тридцать шесть кадров занимала давешняя цыганка Роза, точней, основным героем снимков был ее живот — сперва нежно округлившийся, потом тугой, натянутый, со сгладившимся пупком и бугорками от пяток или локтей плода. Восьмую заполняли портреты младенца — от новорожденного до годовалого. Мальчик спал, просыпался, сосал грудь, грыз яблоко, улыбался, рыдал, задумывался о чем-то своем. Антона поразило, как верно Лекса зафиксировал момент осмысления, появления разума на лице человеческого детеныша. Девятую пленку занимал жанр — цыганский табор промышляет у вокзала, лица прохожих, то ошарашенные, то гневные, черные волосы в белых снежинках, босые ноги в стылой каше, усталая старуха опирается о парапет, смотрит на гладкую воду канала. И последняя пленка оказалась довольно странной: фотограф снимал перекрестки — решетки, дороги, провода, троллейбусные рога. Он, видимо, находил что-то свое в этих соотношениях, но для Антона логика и художественная ценность кадров остались непонятны. Чуть подумав, вместо альбома он сложил фотографии в папки из-под фотобумаги — надо будет, пусть сами сортируют, как им нужно. В последний раз протер камеру, полюбовавшись округлыми формами, уложил в кофр, вздохнул — расставаться действительно будет жаль, но голодная ярость вроде ушла.
Ехать надо было в Пери, маленькую деревушку за Токсово. Антон поздно сообразил, что не знает ни адреса, ни телефона Михая, но, подумав, решил, что наверняка в таборе укажут и дом и улицу. Ехать решил утром, чтобы к вечеру вернуться в город. Ночью спал плохо, одолевали кошмары, в которых приходилось то прятаться от фашистов с овчарками, то спать в стогу, в душном колючем сене, то идти босиком по снегу, то драться с хрипящим от ярости парнем, прижиматься лицом к его синтетической, скользкой от пота белой рубашке, больно царапать щеку о пуговицу, думать, что сейчас убьют — и все кончится. Поутру на город лег первый снег — цепочки черных следов покрывали узорами тонкое, тающее полотно асфальта. Антон не удержался — заправил пленку в «Лейку» и поработал сверху, снимая из распахнутого окна причудливые узоры человеческих троп. Потом оставил коробочку в ванной, запер двери, поехал на вокзал и вскоре уже сидел в неопрятной полупустой электричке. Вагонные сквозняки пробирали до костей, проникали под тонкую куртку, студили ноги, словно Антон шел босиком по снегу.
Короткая поездка грозила обернуться большой простудой, и, как на грех, ни одно кафе на станции не работало. Когда Антон дошел до вороньей слободки, скученных разномастных домов и домишек, в которых обретался табор с чадами и домочадцами, его уже капитально знобило. Так что шумное гостеприимство цыган пришлось как нельзя кстати. Узнав, что чужак пришел в гости к старому Михаю, его довели до дверей приземистой старой избы и вручили с рук на руки хозяйке Гиле, о которой Антон уже был наслышан. Морщинистая, полнотелая, сияющая золотозубой улыбкой, разодетая в цветастое платье, пушистую кофту и вязаные «копытца» женщина выглядела такой славной, что рядом сразу становилось теплее. Ему тут же налили горячего, очень крепкого чая, предложили сластей и вареной картошки, так вкусно пахнущей маслом, чесноком и мятой зеленью, что Антон просто не смог отказаться. Пока он утолял голод, вокруг сновали любопытные дети — не меньше десятка бойких, пестро одетых пацанят и девчушек, показывались в дверях молодые цыганки в красных и розовых платьях, с лентами в волосах. Мужчин видно не было — «на работе», махнула рукой Гиля. «Ты поешь, отдохни, придет Михай».
Красавицу Розу Антон сперва не признал, а потом вздохнул про себя: что с людьми делает время. В тощей фигуре, иссохшем смуглом лице, кое-как прибранных, тронутых серебром волосах не было ничего от прежней, застенчивой прелести девушки — только распахнутые глаза и упрямый, неулыбчивый рот. Когда Гиля подозвала ее, Роза встала рядом с матерью, теребя тонкими пальцами концы платка. На вежливые вопросы отвечала односложно — да, нет, хорошо. Решив расшевелить эту куклу, Антон сперва достал деньги, триста долларов очередной премии. В глазах старой Гили блеснула радость — несмотря на ковры на полу и роскошную посуду в серванте, зажиточным дом не выглядел. Роза осталась безразличной. И на фотографии сперва глянула искоса, мазнула по карточкам быстрым взглядом и снова уперлась в стенку. Когда Гиля, поминутно ахая, стала разглядывать снимки и называть имена, вздрогнула. Вгляделась в лица, наклонилась к столу, взяла пачку карточек, раскидала, как карты, — и начала медленно рвать в клочки свои портреты, один за другим. Всплеснув руками, Гиля бросилась ее оттаскивать, начался шумный переполох со слезами и криками. Потом Роза внезапно утихла, села, взглянула блестящими глазами на мать:
— Думаешь, я не знаю? Сколько лет вы с дадо гадали — убила я своего мужа? За что, почему убила?! А я его пальцем не тронула. Ненавидела — да, зубы сводило, как ненавидела. И ты бы, мама, ненавидела, и любая бы с ним на яд изошла. А слова поперек не скажешь — спас меня Лекса, и от смерти спас, и от того, что хуже смерти. И сына своим назвал, и вы людям в глаза смотреть можете, что честь сберегли. А что у меня жизни нет и не будет, то мое дело. Когда в мужья мне Петьку прыщавого засватали — я вам слова никому не сказала, что иду за сопливого пацана, на год меня моложе. Зато род хороший и денег у семьи вдоволь. Все замуж выходят, и я не хуже других…
А потом Раджа пришел — и сказал, что я лучше других! Что я красавица небывалая, и голос у меня звонкий, и ноги быстрые, и танцую я лучше всех девушек, и любить буду жарче всех. Что такая должна одеваться модно, и на машине ездить, и детей любимому мужу рожать — мужу, не мальчишке негодному. Сказал — бежим со мной, все у тебя будет, а отцу потом в ноги кинемся, он простит. Он хорош был, Раджа, — высокий, сильный, глаза горят, губы сладкие, обнимет — косточки тают. Я и побежала. Он счастливый тогда был, всех друзей в ресторан позвал, и цыган, и гадже своих, платье мне купил красивое, кольцо золотое. Два месяца мы с ним душа в душу жили, от счастья хмелели. В клубы, в рестораны ходили с его друзьями, я для них танцевала, все хлопали, красавицей звали. Наряды Раджа мне покупал, серьги принес красивые. Любил сильно, работать не заставлял, гадать не велел. Я нарадоваться не могла — дома в строгости жила, а тут воля. Вот только к отцу Раджа все не ехал — то одно дело находилось, то другое. Я видела, он сердится, когда я спрашиваю, не торопила его. А потом вдруг Раджа посреди ночи примчался в квартиру, где мы жили, сказал, беда у него, гонятся, убить хотят. Как сейчас помню — я стою в рубашке, не знаю, за что хвататься, а он вещи в сумку скидывает, меня неодетую вниз тащит, и мы с ним по улицам мчимся на его красной машине, только ветер свистит.
Приехали в незнакомый район, в высокий такой дом, там квартира большая, грязнющая. Народу полно, мужчины злые, женщины одеты как шалавы — юбки короткие, ноги наружу. Раджа вызвал хозяина — Памиром его звали, руки в наколках, смотрит из-под бровей так, что сердце в пятки проваливается. Говорит, так и так, брат, база нужна. Тот даже не посмотрел — кивнул на комнатушку — живите, мол. И стали мы жить, только плохо. Меня сразу по дому пошли гонять — там помой, то постирай, там сготовь. И орали, если что плохо делала. Мой Раджа злиться стал, денег нет — куда трачу, плачу — кончай скулить. Я молчала — бьет, значит, любит, муж он мне. Пожили так две недели, Раджа уходил днем, мне не велел отлучаться даже за едой, сидела, как сова в клетке. А потом ушел — сказал, машину продавать — и не вернулся. Я два дня у себя сидела, ревела. Потом Памир пришел, улыбается, а у самого глаза злые. «Задолжал твой Раджа по-крупному важным людям, и мне тоже задолжал, а потом в бега пустился. Звонил мне, клялся вашим цыганским богом, что вернется, привезет лавэ. Так что я тебя, красавица, пока не гоню — живи. Говори, если что нужно, Памир поможет».
Я дернулась туда-сюда — а куда мне податься? К отцу без мужа вернуться — всю семью опозорить. И как Раджа меня найдет? Стала жить. Новые платья соседкам толкнула за гроши, чтобы было на что хлеба и чая купить, есть все время хотела — нутро выворачивалось. Я же дура, не понимала, что понесла. День живу, два живу, пять, десять. Памир пришел — так и так, Раджа не возвращается, плати за него проценты. Я достала серьги, кольцо золотое, еще цепочка у меня была — отдала ему, сколько было. Еще неделя прошла — нет от мужа вестей. Снова Памир проклятый объявился. Запер дверь в комнату, встал и давай объяснять, что Раджи нет, а я ему жена. А раз жена — то буду долг отрабатывать, натурой. Сперва с ним, а потом работать пойду. Даром, что ли, Раджа такую красавицу в залог оставил? Я опешила: «Как — в залог?» Очень просто — вместо машины, на которой уехал деньги искать. Я на Памира посмотрела — а он толстый, поганый, рожа лоснится и зубы гнилые, — лучше сдохнуть, чем под такого лечь. Ну я и схитрила — сказала, что Памира всегда хотела, что он сильный и настоящий мужик, зачем ему меня другим отдавать, его, красивого, холить и любить буду. Поцеловала в вонючий рот, дала за грудь потискать, потом попросилась до ванной сбегать, чтобы принять его чистой. Взяла полотенце там, мыло, вышла за дверь — и бегом наружу. Там чердак был, я не вниз полезла, а вверх, в щель забилась и сидела полночи, пока он со своими баро-дромэскиро во дворе и по улице меня искал.
На рассвете уже прокралась до первого этажа, выскочила из подъезда и давай деру. Холодно было страсть, а я в домашнем, в тапочках на босу ногу. На помойке кофту нашла старую, завернулась в нее и пошла себе куда дэвлале-дад приведет. В первый раз в жизни я так богу молилась. Потом в голове встало — правду ведь говорил Памир, бросил меня Раджа на произвол судьбы, как чужую. Хоть в реке топись. Гляжу — выбрела к набережной. Иду дальше, замерзла уже совсем. И вдруг слышу: «Здравствуй, Роза». Старый, тощий мужик меня зовет — стоит со штативом, что-то там щелкает. Я к нему — а это дядька Лекса, друг дадо, он к нам в дом приезжал. Подбежала я к нему, обняла за шею и давай плакать. Он меня в свою куртку закутал — и домой. Спрашивать ни о чем не стал, понял, что убежала. У него комнатушка одна была, он мне кровать уступил, сам на пол перебрался. Одежек кое-каких купил в сэконде, деньги стал на хозяйство давать. Об одном просил — чтобы я к его технике близко не подходила, не трогала ничего и его самого не отвлекала, когда работает. Я обжилась потихоньку — скучно, конечно, зато не обижает никто и дядька Лекса мне не чужой. Потихоньку он меня уговорил позировать — и одетой и неодетой. Я старалась, думала, ему нравится. Плакала иногда, как Раджу вспоминала, как он меня любил, а потом вспоминала, как бросил, — и уходили слезы.
Там и дадо нас отыскал. Я как увидела, что Лекса в ноги перед отцом валится, прямо в грязь, у меня сердце замерло. Решила, что полюбил меня старый, вправду решил жениться. На порченой, на непраздной — вот как любит. Мы вернулись, я ему, дура, все это и рассказала, благодарила еще за любовь, обещала, что стану хорошей женой, рассказала, что жду ребенка. Думала осчастливить — а он на меня смотрит этак с прищуром, как из-за своей камеры, и спрашивает: «Что за глупости тебе в голову взбрели, деточка? Живи у меня, сколько нужно, я тебя не гоню, но никаких ЗАГСов. А цыганская свадьба — это видимость, фикция вроде моих фотографий». Засмеялся еще — в первый раз видела, как он смеется. И так мне стыдно стало — умирать буду, не забуду. Ладно, сжала я зубы, замолчала. Ради ребенка, ради себя, ради чести. Свадьбу сыграли, зажили кое-как. Я старалась, думала, стерпится — слюбится, видела же, что нравлюсь ему, что глаза у Лексы блестят, как на меня смотрит, и снимал он меня все время — прогулки забросил, только вокруг меня и ходил.
Пришло мое время, родила я Дуфуню, легко родила, бахт а девлалэ. Лекса чин по чину отвез меня в родильное, встретил на выписке, цветы принес, люльку сладил. Дуфунька плакал ночами много, я думала, Лекса сердиться будет, а ему ништо, он глуховат. Помогал мне с ребенком, будто вправду родной отец, купали его вместе, гуляли. Я ленты в косы вплетала, блузки вышитые носила, как девушка, надеялась — оттает Лекса, привыкнет ко мне — так-то он хороший муж был, незлой, не жадный. А он только щелкал своей клятой камерой да печатал снимки. И не на меня уже смотрел — на Дуфуню, как тот спит, как играет, как на ножки встает. Со мной, почитай, и разговаривать перестал. Я не выдержала однажды — в постель к нему ночью залезла голой — ужели выгонит, жена ведь? Не взял. Сказал: «никогда больше так не делай», поутру встал как ни в чем не бывало — и айда на улицу с камерой. Я молчала. Долго молчала, Дуфуньке уже второй год пошел. Он однажды бежал по комнате, бац — и споткнулся. Растянулся на полу, руки-ноги ушиб, ревет. Я бегом поднимать — а Лекса стоит и щелкает, то так зайдет, то этак. Думала, убью его, размахнулась ударить, а он меня перехватил — и снова: «никогда больше так не делай». И все — как отрезало и благодарность мою, и почтение к старшему. Что ж ты за мужик, если смотришь, как перед тобой дитя плачет?! Каюсь, я тогда прокляла его вместе с камерой, само с языка сорвалось. Помирились потом, но ненадолго.
Жили мы с Лексой наособицу от других, я не знала, что Раджа вернулся. Оказалось, он год сидел, потом лавэ собирал, с долгами считался, такими вещами промышлял, что и вслух не скажешь. А потом и обо мне вспомнил. Я тогда еще хороша была, годы красоту не выпили. И он, видать, любил меня… или озлился, что его бабу чужой увел. Подкараулил на улице, когда я с Дуфунькой гуляла, на машине подъехал с цветами, нарядный, в белом костюме. А я перед ним стою в своих тряпках заношенных, не знаю, куда глаза девать. Он меня на руки подхватил, целует, у меня сердце бьется, в глазах мутится от радости. И тут Дуфуня голос подал — не понравилось ему, видать, что мамку чужой тискает. Только хотела я порадовать Раджу, что уберегла его сына, как он цыкнул на маленького, а потом сказал — мне сказал! — что прижитого выблядка я могу хоть отцу возвращать, хоть своим, он, так и быть, простит, что не дождалась. У меня в голове и прояснилось моментом. Сказала я Радже, что у меня уже есть муж, тот, кто меня по закону брал у отца и мое дитя сыном зовет, и на гадже, что из меня шалаву сделать хотели за чужие долги, не оставляет. Он взбеленился, орать стал, как грешник на сковородке, обещал, что убьет и меня, и Лексу, и Дуфуню. Я послушала-послушала, плюнула ему под ноги, взяла Дуфуню и пошла себе в дом — хорошо, у нас код на двери стоял.
Дома плакать легла. Дуфуня жалел меня, гладил по голове. Лекса вернулся — тоже ко мне, воды принес, спрашивает, в чем дело. А я реву, не унимаюсь. Пока слезы не кончились, убивалась, а как высохли глаза, встала и сказала — прости, Лекса, ухожу я с Дуфуней, не могу больше. Холодно мне в доме, говорю, Лекса, и с тобой холодно. Захоти он меня удержать, обними ласково — осталась бы. А он не стал. Зато собраться помог, спрашивал, не проводить ли до Пери, благодарил долго, что терпела его капризы. Хотел лавэ дать — я не взяла. Ничего не взяла, кроме детских вещей, связала узел и уехала с Дуфуней домой. В тесноте да не в обиде, и Радже до меня не достать. Дадо потом сказал, что убили Лексу, — а я по нем даже не плакала. Вспоминаю, как старик меня не взял, как смотрел сквозь меня — и яд к горлу. А убить его Раджа убил, больше некому.
— Этот? — у Антона в руках была карточка с кричащим мужчиной и пистолетом.
— Он! — выдохнула Роза.
— Он, паскудник! — плачущим голосом подтвердила Гиля. — Дуфуня в него пошел и лицом и статью, я-то все видела, но молчала. И ведь своими руками его, гицеля, тогда к Лексе отправила. Пришел, холера матери его в глотку, платком шелковым поклонился — где, мол, Гиля, дочка твоя живет, слово у меня для нее ласковое! Чтоб его на том платке и повесили, ирода!
— Может, и повесили, — сказала Роза и утерла лицо концом платка. — О Радже десять лет как никто ничего не слышал. И хорошо. А Дуфуня лицом в отца, а душа у него другая. Добрый он парень, смышленый, честный, мать любит. Дед ему новый телефон подарил с фотокамерой, бегает теперь фоткает всех. Показать?
Пожав плечами, Антон согласился посмотреть мутные фотки в заляпанном семейном альбоме. Самое удивительное, что нюх у мальчишки, бесспорно, был, и выражения лиц он снимал беспощадно. Значит, «Лейка» попадет в хорошие руки. Отдавать камеру женщинам Антон не стал — вытащил вместе с кофром, в пакете, попросил передать Михаю, как тот вернется. Он боялся, что снова накроет страхом потери и глупой жадностью, — нет, обошлось. Дожидаться старого цыгана Антон не захотел. Поблагодарил женщин за гостеприимство, пообещал заходить еще и с облегчением захлопнул за собой дверь. По пути к электричке он почувствовал, что на душе стало легче. Если мальчишка не сын Лексы, а Роза — не жена, то и вины на нем, Антоне, особой нет. Главное, что фотографии увидели свет, не канули в Лету со смертью фотографа… дурацкой смертью, чего уж там. Из-за бабы, причем даже не своей бабы. Антон задумался, нельзя ли будет впоследствии сделать выставку Лексы под его, Лексы, именем и как это со Славиком провернуть. Народу в вагоне оказалось намного больше, к тому же Антону повезло сесть у самой печки, поэтому обратный путь оказался даже приятным. Грела мысль об оставленной в ванной пленке — проявить ее, распечатать — и можно собирать выставку, уже свою.
На вокзале он задержался у газетных лотков полюбоваться на номер «Обозревателя» — толковый журнал, и фотографы на него мощные пашут, и репортажи честные. Поснимать, что ли, табор, продать им свою фотоисторию? В задумчивости Антон купил духовитую арабскую шаурму, сжевал ее у метро, попробовал представить контекст — яркие ковры, чумазые дети, улыбчивые старухи, белые чайки и белые голуби над развалюхами… невесту там снять можно. Чистую-чистую, в белом платье. От «Чкаловской» захотелось пройтись пешком, по перетоптанным в кашу остаткам утреннего снега, утрясти в голове сюжет будущей серии. А дома — не было.
Точнее, фасад стоял, и даже мозаика кое-где проступала под копотью, а вот мансарда зияла распахнутыми выгоревшими окнами. Антон взбежал по лестнице и обнаружил полный погром в мастерской. Обе комнаты выгорели до потолка, ванна зияла остовом чугунной ванны, кухня относительно прочего уцелела, но и там царила разруха. Погибли — выгорели или пострадали от воды — картины, мольберты, книги, одежда, мебель. И фотографии. Пленки, негативы, распечатанные снимки — все до последнего. Даже утренний рулончик со снежными тропами превратился в кусочек угля. «Пропал калабуховский дом» — некстати пришло в голову. До утра Антон так и просидел в кухне, на единственной уцелевшей табуретке. Он перебирал в памяти погоревшую жизнь — пропитанную солнцем утреннюю тишину мастерской, в которой работал дед, шумную компанию отцовских товарищей, молчаливую бледную маму с огромными пышно-соломенными волосами и холодными пальцами, громкие пьянки после удачных выставок, дочку соседей, Лизку, с которой он в первый раз целовался, все смерти — от дедовой до отцовой. Он провожал шершавые пространства картин, мягкое дерево полок, щеголеватый залом шотландского берета, выеденное серебро чайной ложки, старые книги — по корешкам, по страницам. Тени шли чередой, исчезая в провале окна.
Наутро в квартиру вошли — бессовестно, по-хозяйски. На глазах у онемевшего Антона шустрые парни осматривали повреждения, измеряли размеры окон и дверных проемов. Потом встали с двух сторон и начали ненавязчиво объяснять, что помещение это для проживания уже непригодно, его давно признали аварийным. Потому есть два варианта — решить вопрос по-хорошему и по-плохому. По-хорошему — это в кратчайшие сроки переехать по договору обмена в однокомнатную на Лесной. Третий этаж, вода, газ, вид на парк и все удобства. По-плохому — дожидаетесь решения суда и пополняете ряды бомжей. Есть вопросы? Удержавшись от естественного желания выяснить, чьи кулаки крепче, Антон попросил день на размышления. И позвонил Стасику. Надо отдать должное — тот повел себя как настоящий друг. Приютил, помог перевезти немногое уцелевшее, отыскал неплохого юриста и сам ему заплатил. А еще выдал погорельцу свою старую камеру — потертый, но вполне рабочий «сапожок» «300Д». Антон ушел в съемку, как в водку, и начал давать результат. Снимки потеряли расхлябанную прозрачность, рыхлость композиции, стали резче, собраннее и информативнее. При этом пошли эмоции — Стасик смотрел и кивал, ворча, что такую красоту нынче никто не купит. Чернухи мало, романтики еще меньше, для концептуального кадра чересчур просто. Но моща, моща…
Через месяц Антон стал владельцем обшарпанной, вдрызг убитой квартиры из одной тесной комнаты и одной заселенной тараканами кухни. Стасик хотел помочь еще и с ремонтом, но встретил сопротивление. Антон сам обживал новый дом, подлаживал его под себя. Когда схлынуло первое горе потери, он задумался, что пожар был не случаен. Вот только кто поджег мансарду — претенденты на жилье в центре города или безобидная кассета отснятой пленки? Все оригиналы карточек Лексы пропали, в том числе из журналов, остались только копии в плохом разрешении. Может, это и к лучшему — с глаз долой, из сердца вон, не получилось на чужих лыжах в рай въехать, и слава богу. Собственные Антоновы снимки потихоньку выводили фотографа в ряды профи, хотя успех черно-белых городских серий и сравниться не мог с «Принцессой Египта». Самолюбивый Антон понимал, что без цыганской камеры он шел бы наверх годами, и неизвестно, что кончилось бы раньше — ресурс таланта или его терпение.
Вдохновленный успехами отца Пашка попробовал поснимать вместе с ним — не без успеха. Антон передарил ему «300дэшку», а сам обзавелся неплохой «Сонькой». После пожара камеры перестали уходить из рук. Из Милки неожиданно вышла неплохая модель, ей шли балтийские ветра и осенние парки. Антон снимал ее долго, пока снова не увлекся голубями и чайками — фотографа как магнитом тянули прозрачные на солнечном свету перья, яркие клювы, вечное чудо полета, отталкивания от воздуха. Птицы привели его к звездам из окон дворов-колодцев и отражениям в бутылках. От бутылок Антон перешел к тайной жизни манекенов и их витрин. Потом его вдруг заинтересовали следы на снегу — кошачьи, голубиные, детские, натоптанные тропы и случайные цепочки. В ракурсе сверху возникали узоры, схожие с пустынными птицами Наско. В ближних планах удавалось собирать маленькие трагедии, бытовые драмы и скабрезные анекдоты городских улиц.
Когда картинка, подсмотренная через рамку сложенных пальцев, со щелчком запиралась в электронную память камеры, Антон ощущал себя фараоном, повелителем смутного времени. И перед ним расступалось море…

Евгения Халь, Илья Халь
Исповедник

Казнить нельзя помиловать. Только я могу правильно поставить запятую в этой фразе, потому что я — истина в последней инстанции, судебный исповедник.
Серый безликий коридор «чистилища» — так называется тюремный корпус, где содержатся те, кто ожидает нашего приговора. Захожу в камеру — заключенный встает и шутливо кланяется. Гаденькая ухмылка расползается по наглой физиономии. Шут из колоды Таро: то ли сумасшедший глупец за минуту до падения, то ли Дьявол, играющий с пустотой. Не хватает только собаки у ног и пропасти под ногами — она, пропасть, в глазах. Первая и последняя карта, начало моей жизни в качестве исповедника и ее же конец.
— Доброе утро, исповедник, — подчеркнуто вежливо здоровается он.
Но я не могу ответить на приветствие дежурной фразой, потому что у исповедников нет расхожих фраз и банальных приветствий. Все слова для нас наполнены особым смыслом. Это утро — не доброе, поэтому отвечаю просто:
— Здравствуйте.
Протягиваю ему руки ладонями вверх. Под кожу моих ладоней вшиты датчики правды, связанные с нанодетекторами лжи, живущими в моей крови, а те, в свою очередь, круглосуточно подключены к главному терминалу. Если заключенный солжет даже по мелочи, датчики уловят ложь, передадут сигнал нанодетекторам, а те пошлют сообщение на главный терминал, и это будет использовано против заключенного в суде.
Он берет меня за руки и начинает исповедоваться.
— Ваше имя? — задаю обычный проверочный вопрос.
— Анжей Кислевски.
Датчики молчат.
Детство, школа, семья — датчики молчат. Пока молчат. Обычное детство, стандартная биография. Мне всегда интересно, есть ли в их детстве такие случаи, по которым можно выявить будущих подонков. Может быть, они мучили собак или кошек? Или отнимали завтраки у малышей?
Нарушая процедуру исповеди, задаю вопрос:
— Когда вы были ребенком, случалось ли вам издеваться над животными?
Он удивленно смотрит на меня и отвечает после небольшой паузы:
— Нет!
— Вы отнимали деньги и завтраки у малышни?
— Нет! — еще один удивленный взгляд.
Вот и верь после этого психологам, которые хором утверждают, что все преступники начинают свой криминальный путь с детства. Небольшой эксперимент окончен. Возвращаюсь к привычным вопросам:
— Вы похищали кого-либо с целью продажи его органов?
— Нет.
Формулирую вопрос иначе:
— Имели ли вы отношение к похищению людей с целью продажи их органов?
— Да.
— В каком качестве?
— В качестве курьера, я перевозил черный нал.
Датчики молчат. Хитрый ход, умный ход. Формально Анжей является членом преступного синдиката, и невозможно уличить его во лжи, но курьеров строго не наказывают. Как бы я ни сформулировал вопрос, он ответит правильно, потому что хорошо подготовился. Согласно новому Кодексу Евроазиатского союза, принятому десять лет назад, в две тысячи сто двенадцатом году, ему не грозит смертная казнь. В наш век политкорректности и гуманности даже у работорговцев, торгующих человеческими органами, есть права. Смертную казнь дают только организаторам, естественно, только в том случае, если удается доказать, что они были организаторами. Простые исполнители получают тюремный срок и право на обжалование. На моей памяти никого еще не казнили.
Работорговцы взяли на вооружение систему, которой пользовались спецслужбы в двадцатом столетии, — систему звеньев-троек. В каждой тройке только один человек знает одного исполнителя из следующего звена. Организаторов в лицо знают единицы, которые до опознания обычно не доживают.
Дальше все пойдет по тщательно разработанному и продуманному плану. Анжей отсидит несколько лет в тюрьме строгого режима с электронным ошейником на шее — это специальное устройство с радиусом действия двести метров. Заключенный может передвигаться только внутри тюрьмы, лишний шаг за дверь — и голова с плеч долой. Ошейник просто взрывается при попытке удалиться от камеры больше чем на двести метров. Потом друзья с воли передадут ему «зомби» — последнее изобретение черного медицинского рынка. Препарат имитирует смерть. Глотаешь золотистую капсулу и в течение полутора суток выглядишь как покойник — мертвее не бывает. Даже сверхчувствительная медицинская аппаратура без колебаний регистрирует летальный исход. Тело заключенного положено подвергать кремации. А в крематориях у преступников все давно схвачено. От работников ритуальной службы требуется только вовремя отвернуться и оставить покойного наедине со скорбящими друзьями, которые ловко подменят тело «умершего» на труп бродяги.
Анжея отвезут в больничный крематорий, ошейник перед смертью снимут, вместо него сожгут кого-то другого, а его благополучно переправят к «черным хирургам», работающим без лицензии. Те извлекут электронный скан-опознаватель личности, который вшивается каждому гражданину Евроазиатского Союза при рождении, заменят другим — чистым. По прошествии тридцати шести часов он благополучно оживет подобно зомби из практики гаитянских колдунов, и… здравствуй, новая жизнь!
Я не имею права рассказывать на суде, что он поведал мне, даже если это всего лишь имя его первой возлюбленной. Тайна судебной исповеди священна, кем бы ни был исповедуемый. Но я вынужден буду подтвердить, что он не организатор, а всего лишь пешка. И наплевать всем на мою память, потому что доказательств нет.
Анжей молча смотрит на меня. В серых — с оттенком грязной мыльной воды — глазах без ресниц тихой птицей свил гнездо смех. Он тоже меня узнал. «Не поймаешь, исповедник», — беззвучно говорят серые глаза. Мы оба помним…
…Девяностый этаж стоэтажного здания. Наша группа спецназовцев обложила квартиру, в которой работорговцы держат живой товар. Мы затаились этажом выше. На дисплее инфрасканера двигаются два красных сгустка — два работорговца, еще двадцать шесть неподвижно застыли на полу — это похищенные. Наверняка связаны и накачаны наркотой.
— Если снесем дверь, они вдвоем успеют перестрелять как минимум половину, — шепчет командир.
— Давайте я с крыши спущусь — и в окно, — стараюсь, чтобы в голосе не послышалось волнение. У меня в этом деле личная заинтересованность, но узнай кто об этом — не допустили бы к участию в операции. Это запрещено уставом.
— Кто куда, а Бэтмен на крышу, — прыснул Коста, который и прилепил мне эту кличку. Я действительно лучше всех обращаюсь с тросами.
Пару лет назад мы с Костой освобождали заложников в одной очень маленькой и сытой европейской стране. Здание, в котором держали людей, загорелось. Пожарники внизу растянули бесполезный брезент — бесполезный, потому что даже тренированный солдат не может спрыгнуть вниз с восьмидесятого этажа. Непонятно, на что рассчитывали пожарники — может быть, просто сработала привычка действовать по инструкции. А может быть, у мужиков не было сил просто стоять внизу и смотреть, как мы паримся наверху. Потому что помочь нам они никак не могли. Их подъемника хватило аккурат до шестидесятого этажа, а на нижних уровнях здания вовсю бушевало пламя. Ни зайти — ни выйти. Пожарные тросы тоже короткие, а наших — на всех не хватит. Так они и стояли с этим чертовым брезентом врастяжку, который сверху казался крошечным, как носовой платок.
Единственное, что нам оставалось, — это натянуть тросы между крышами нашего и соседнего здания и перебросить заложников на крышу дома, не охваченного огнем. Мы сначала хотели спустить людей на тросах вниз, но заложники были в полубессознательном состоянии. Сами спуститься они не могли. Значит, нужно было скользить вниз с каждым в обнимку, по очереди, а потом подниматься наверх. Мы прикинули, сколько времени займет спуск-подъем, и отказались от этой идеи.
Перед нами стояла задача продержаться до тех пор, пока не прибудут спасательные вертолеты, а погодка, как назло, шептала: «Налей да выпей!» Дождь лил словно из ведра, что совершенно не мешало пожару, потому что в здании был склад какой-то химической хрени, которой вода была нипочем. Зато непогода здорово мешала вертолетчикам из службы спасения. Ребята бессильно чертыхались по рации от невозможности поднять машины в воздух.
Тогда мы с Костой и другими ребятами перебросили тросы на соседнюю крышу и начали по одному переправлять заложников. А так как ветер раздувал пламя в нашу сторону, пришлось надеть защитные плащи, пропитанные огнеупорным составом. Та еще ночка была: скользишь по тросу в обнимку с обессиленным заложником, внизу — пропасть, сзади — огонь, сверху вода льет, как при Всемирном потопе. Только медных труб не хватает. Каждая минута кажется целой жизнью, и горько сожалеешь, что до сих пор не научился молиться.
— Ты бы видел, Стеф, как у тебя плащ сзади развевался, — хохотал Коста, когда все закончилось и мы потягивали пиво, сидя под цветными тентами крошечного кафе и блаженно щурясь на ласковом солнышке. — Ну, вылитый Бэтмен! Только маски не хватало и шлема! А так вполне себе Летучий Стеф!
С тех пор прозвище Бэтмен приклеилось ко мне намертво.
— А ну не ржать, упыри! — цыкнул на ребят командир Дан. — Совсем распустились! Треплетесь на задании, как бабушки на лавочке. Ладно, Стефан, давай на крышу, но постарайся осторожней. Мне мертвые герои не нужны.
Вылезаю через чердак на крышу, закрепляю один конец троса за антенну, второй — на поясе. Скольжу вниз, отталкиваясь ногами от стены. Бесшумно становлюсь на карниз возле нужного окна, прижимаюсь к стене, осторожно заглядываю в комнату. На полу и на диванах вповалку лежат заложники, в нескольких шагах от окна работорговец копается в сумках и кейсах жертв. Шакалье племя! Мало ему куша, который он получит за органы, — так еще нужны кошельки, одноразовые кредитки, украшения. Мне повезло, что он пристроился напротив окна.
Натягиваю на лицо маску, отталкиваюсь ногами от стены и бросаю тело в стекло, вытянув ноги вперед. Влетаю в комнату в облаке осколков — мужчина даже не успевает испугаться. Еще бы! Некогда ему было по сторонам оглядываться да в окна смотреть. Падаю, подминая его под себя, бью кулаком в лицо, разбивая нос, — он хрипит. Переворачиваю работорговца лицом вниз, еще раз для верности и ради собственного удовольствия прикладывая физиономией об пол, защелкиваю наручники и шепчу в ухо:
— Попробуешь крикнуть — сверну шею! Где второй?
— Я здесь один! — хрипит он. — Второй ушел, и я не знаю, когда вернется.
— Врешь, тварь! — несильно, чтобы не прикончить раньше времени, но болезненно давлю на артерию.
— Клянусь! — хрипит он.
Проверяю комнаты, везде на полу — похищенные: мужчины, женщины, дети. Все они обнажены и разрисованы черным маркером: печень, почки, сердце, даже глаза. Это значит, что хирург уже подготовил их к операции — мы успели вовремя. Одна из комнат наспех оборудована под операционную. Пол и стены затянуты целлофаном. Посреди комнаты стоят раскладные металлические тележки — такими пользуются в больницах. Подонки используют их в качестве операционных столов. Все продумано: быстрота, мобильность, экономность. Квартира, конечно, съемная, каждый раз другая. Завезли людей, отработали, уехали. На все про все максимум двадцать четыре часа.
При таком количестве заложников нужно не менее трех-четырех хирургов. Причем работают они по очереди, чтобы на всякий случай не встретиться друг с другом лицом к лицу. Один из них, первый на вахте, наметил маркером места будущих надрезов. В этот момент ему позвонили и срочно вызвали домой. Звонок, конечно, не был случайностью. Служба безопасности быстро убедила жену хирурга в необходимости придумать очень вескую причину, чтобы муж немедленно вернулся домой.
Говорю в передатчик, вшитый в воротник куртки:
— Все чисто!
Открываю входную дверь, впускаю ребят, возвращаюсь в комнату, где лежит связанный работорговец, и наконец вижу ее — свою сестру. Худенькое хрупкое тело полностью расписано черным, она молода и здорова — у нее много можно забрать. Срываю со стола скатерть, накрываю беспомощную наготу, падаю возле нее на колени, бью по щекам, трясу — она не открывает глаз.
— Аннушка, очнись!
Щупаю пульс: тишина, абсолютная тишина. Снова трясу ее — голова мотается, как у тряпичной куклы.
— Стефан, не нужно, отпусти ее! — командир хватает меня за рукав. — Она ушла, ее больше нет!
— Что ты ей дал, сволочь? Какую дозу ты ей вкатил?! — надвигаюсь на работорговца, он ползет по полу, забивается в угол и часто моргает от страха:
— Не знаю! Я их не колол! Это все он, мой напарник!
— Что ты ей вкатил? — продолжаю кричать я просто на автомате, потому что ни доза, ни название не имеют никакого значения. Что бы ей ни вкололи, результат был бы один и тот же: смерть.
Моя сестренка только выглядела здоровой. Работорговцы не знали, что у нее лекарственная непереносимость. Даже совершенно безобидные анальгетики могли привести к летальному исходу, не говоря уже о наркотических препаратах. Да их, волков, это и не волновало. В каждой партии товара, как они называли заложников, один-два человека погибали до того, как попадали на хирургический стол. Кто-то получал инфаркт из-за испуга, а кто-то даже умудрялся покончить с собой при перевозке. Один из самых известных дилеров органов, которого я лично брал в Праге, назвал это «усушкой-утруской». Когда он произнес эту фразу на допросе, его следователь, известный своим спокойствием и хладнокровием, не выдержал и ударил подонка кулаком в лицо.
Ребята молча стоят в дверном проеме, никто не решается заговорить со мной, никто, кроме командира. Дан хватает меня за плечи, оттаскивает к окну, ветер робко проскальзывает в комнату через разбитое стекло и гладит мои волосы так же ласково, как делала это сестренка Аннушка.
— Иди вниз, Стефан, иди в машину, — командир пытается загородить от меня работорговца, чтобы я не видел эту шакалью морду.
— Да, хорошо, — без возражений иду к двери. Дан предусмотрительно держится сзади, отсекая любую возможность отомстить шакалу. А я иду и думаю: «Осталась пара секунд, что делать?»
И внезапно меня осеняет. Падаю на колено, вскрикиваю:
— Нога! Черт, моя нога! — кривлюсь от боли. Доверчивая все-таки душа наш командир, несмотря на солидный жизненный опыт. Дан присаживается на корточки рядом со мной, спрашивает тревожно:
— Вывихнул? Покажи!
Отлично! Он ушел с линии огня. Вскакиваю на ноги — Господи, не дай мне промахнуться! — и всаживаю пулю между шакальих глаз работорговца.
— Нет! — командир валит меня на пол.
Поздно! Я успел!
Ребята окружают меня, смотрят молча, в глазах — ни капли осуждения, только понимание и боль.
— Всем выйти! — кричит Дан. — Оставьте нас одних!
Ребята выходят.
— Стефан, сынок, — шепчет командир, — что же ты наделал? Он ведь связан и безоружен, сопротивления не оказывал. Ты же знаешь этих чертовых гуманистов: они нам в затылок дышат и в жабры штыри суют! Ты и в операции участвовать права не имел, чтобы не было мотивов для личной мести, а убивать его и подавно. По Уставу тебе военная тюрьма корячится! — Дан утирает моментально взмокший лоб. — Черт! Да как же мы допустили, чтобы эти слюнтяи вшивые нам законы диктовали? Будь они неладны с их толерантностью! Вот что мы сделаем, сынок: я дам тебе полчаса форы, слышишь меня? Полчаса! Уходи сейчас, уходи немедленно!
«Нет, командир, я не побегу, потому что я прав. И плевать мне на Устав! — думаю я, глядя на командира. — Почему те, кто отнимает чужие жизни, равноценны жертвам? У каждого из этих заложников есть семья, и когда его убивают, родные и близкие умирают вместе с ним. Разве может спокойно жить отец, дочь которого разрезали на куски? Или пустые от горя дни между ночными кошмарами и слезами на могилах, успокоительное горстями и фотографии в черных рамках можно назвать жизнью? А мы с вами вместо того, чтобы пристрелить эту тварь на месте, везем его в тюрьму, свято соблюдая гражданские права, и специальные организации следят за тем, чтобы ему было удобно и комфортно. Чтобы в камере у него были любимые сигареты, выход в Интернет и вкусная еда. И он не вздрагивает, глядя на сырое мясо, как вздрагиваю я, да и ты тоже, командир. Мы гуманны и политкорректны, из наших ртов течет розовая карамельная слюна, когда мы любуемся собственным идеальным отражением в зеркале».
Я встаю, бросаю на пол пистолет, протягиваю руки — Дан защелкивает наручники, и мы идем к входной двери. Проходим по коридору мимо комнат, где ребята готовят похищенных к транспортировке в госпиталь: кладут на носилки, укрывают одеялами. Один из мужчин внезапно открывает глаза — серые глаза без ресниц — и внимательно смотрит на меня, провожая взглядом до двери. Мельком отмечаю, что есть в нем что-то странное, но сил думать нет, голова наливается свинцом — у меня начался откат. Так всегда бывает после адреналинового взрыва.
Сажусь в полицейский кар на заднее сиденье, автоматически опускается сетка, отделяя водителя от задержанного. Дан садится за руль — он со своими ребятами до конца, и в горе и в радости. Мы трогаемся с места, и вдруг я понимаю, что было странного в этом мужчине: на его теле нет меток черным маркером. Меня осеняет.
— Командир, — кричу я, — второй работорговец там! Он разделся и выдал себя за похищенного!
— Мать его! — с чувством бросает он и передает по связи: — Срочно задержать все медицинские кары! В одном из них — работорговец, прикинувшийся заложником!
Но мы не успели. Шакал ушел…
…После случившегося у меня было две возможности: пойти в военную тюрьму или в Орден судебных исповедников. Я выбрал второе, и еще неизвестно, что хуже. В Орден не приходят по своей воле. Полное одиночество и молчание — это жизнь исповедника, потому что в нашей крови живут нанодетекторы лжи, круглосуточно связанные с главным терминалом. И если исповедник солжет даже в малом, умные наны задействуют программу разрушения, и мозг просто взорвется. И если исповедник попытается раскрыть тайну исповеди, он умрет. Потому что информация стала самым дорогим и самым ходовым товаром.
Орден судебных исповедников появился из-за кризиса судебной системы. Политкорректность и демократичность законов сами себя поймали в ловушку. Умные ловкие адвокаты могли как угодно вывернуть наизнанку законы, чтобы оправдать преступников. Суды присяжных превратились в карикатуру на Фемиду. Весы богини правосудия потеряли равновесие, и одна из чаш стала время от времени скользить вниз в зависимости от того, кто больше монет в нее положит. Или кто громче заплачет — некоторые присяжные были крайне сентиментальны, и осужденные под чутким руководством адвокатов наполняли чашу потоками крокодильих слез, которые тянули ее вниз не хуже драгоценного металла.
И тогда появился наш Орден — Орден судебных исповедников. Мы нейтральны и независимы, наш бог — истина, наша молитва — молчание.
И даже свидетельствуя в суде, я ничего не рассказываю. Потому что личная жизнь осужденных — это тоже информация, и она может быть оружием, и искрой божьей, и приговором. Но только я знаю: виноват на самом деле осужденный или нет. На стене в зале суда висит старинная доска, я пишу на ней мелом, как писали триста лет назад: «Казнить нельзя помиловать», и ставлю запятую в нужном месте.
У меня нет друзей и приятелей. Повседневная жизнь соткана из большой и маленькой лжи, ложь вплетена в вены, ядовитым плющом вьется вокруг губ — ее никто не замечает. Никто, кроме исповедников.
На банальный вопрос «Как дела?» я не могу ответить обычным «Все в порядке», если мне грустно, потому что это будет ложь, а наказание за нее — смерть. Я не могу сказать некрасивой женщине, что она прекрасна, и солгать другу, что он умен и прав.
Преступники исповедуются мне, потому что их к этому обязывает закон. Остальным просто нужно, чтобы их выслушали и сохранили все в тайне. Мы не заменили церковь, но стали единственной отдушиной для тех, кто потерял веру. Те, у кого нет религии и бога, идут к нам, потому что даже неверующим иногда нужно исповедаться и выплакаться. И те, кто не доверяет психотерапевтам из-за их болтливости и продажности, тоже идут к исповедникам. В наш умный хитрый век информация — это божество, а я его жрец. Самоубийцы и психопаты; умирающие от рака, с которым так и не справились хваленые нанотехнологии, и оставленные жены; брошенные мужья и спившиеся неудачники — все они идут ко мне на исповедь…
…Мое долгое молчание Анжей принимает за растерянность, и к смеху в глазах подмешивается торжество. Он наслаждается собственной изворотливостью и хитростью. На протяжении сотен лет такие, как он, исправно снабжали деньгами либералов и демократов, медленно и неуклонно двигаясь к цели: абсолютной узаконенной безнаказанности. Любители всяческих свобод и не догадывались, какой клоакой отдает терпкий аромат вольности и всеобщей толерантности. Они истекали слюной на демонстрациях, отбивали костяшки пальцев, стуча кулаками по столам парламентов и Организации Объединенных Наций. Они срывали голоса на заседаниях Евросоюза и действительно верили в то, что бьются за свободу. Эти наивные интеллектуалы так и не поняли, что за всем этим стоят большие и грязные деньги. Эти деньги собирались из вырезанных органов похищенных людей, сожженных вен наркоманов, расстрелянных жителей бедных стран, которые даже не догадывались, что войны за независимость — это просто еще один повод для продажи оружия, для миллиардных сделок. И конечный продукт всех этих свобод сейчас стоит передо мной и гаденько улыбается.
— Каково это — чувствовать себя безнаказанным? — спрашиваю его.
В яблочко! Мне наконец-то удается сбить его с толку. Замешкавшись, Анжей неуверенно отвечает:
— Не знаю.
Датчики наконец отзываются покалыванием, умная техника уловила ложь и передала сигнал на центральный терминал. Впрочем, мне уже все равно. Я встаю, отхожу к дальней стене и сую руку в карман.
Тюремные охранники настолько привыкли ко мне за много лет, что давно перестали задавать дежурный вопрос: «Оружие есть?» Потому что проверять мои карманы не имеет смысла. Зачем, если исповедник не может солгать? Вот он весь, как на ладони! Охранники даже придумали шутку: «Лучшее оружие исповедника — правда, и хотя калибр мелковат, зато не дает осечки». Но я на всякий случай каждый раз задабривал их, принося хороший коньяк или дорогие сигареты, чтобы мы как бы подружились, чтобы у них реже возникало желание задавать вопросы.
Достаю из кармана гранату. Вот оно! Страх в его глазах! Как долго я этого ждал! Как долго я к этому шел! Все эти годы были лишь вступлением к последнему аккорду. Я ничего не понимаю в музыке, но знаю, как звучит симфония мести: бесконечно длинное вступление, мощный хорал, и… тишина!
Теперь ты знаешь, мразь, что чувствовали все эти люди, когда оставались наедине с тобой, когда неоткуда ждать спасения и нет надежды. Сейчас ты понимаешь, какими глухими могут быть стены, если о них бьется жалкая птица бессильного крика! Только в это мгновение ты осознал, что значит шагнуть в бездну!
Вырываю чеку из гранаты. Вступление окончено! Звучит финальный аккорд!
Хорал! Ода радости! Аллилуйя справедливости!
Казнить запятая нельзя…

Марина Ясинская, Майк Гелприн
Не убий

Джонас

Наш дом на отшибе стоит, сразу за ним Лес начинается. В этот дом мать перебралась, когда ее отлучили от церкви, а раньше Экеры всегда жили в самом центре Самарии, слева от храма, если стоять лицом на восток.
Самария — так называется селение, в котором мы живем. И планета наша называется так же, но не потому, что первые поселенцы поленились придумать разные названия, а потому, что, кроме Самарии, на планете селений нет.
Лес, что начинается сразу за домом, в котором мы живем, так и называется — Лес. Это потому, что лес на Самарии только один — этот. Если не считать селения, то Лес — единственное место на планете, где почти безопасно. Кроме чертовой гиены и лысого волка, никаких крупных хищников в нем не водится. Не то что в Гадючьей Топи, той, что сразу за Лесом, или в Барсучьей Плеши, в которую Топь переходит.
Нехорошее место Гадючья Топь, гиблое, какой только дряни там нет. Идти через Топь надо по тропе, и ни шагу в сторону, потому что если вправо-влево свернешь, то обратно запросто можно и не вернуться. А вот на Барсучьей Плеши никакой тропы нет. Зато там обзор хороший, шипастого барсука издалека видно, и если неохота с ним биться, то можно удрать.
Она, Барсучья Плешь эта, спускается к самому океану. Вот там-то и водятся поганые черепахи — из воды выплывают, чтобы в расселинах прибрежных скал сделать кладку. Самый опасный зверь на Самарии — поганая черепаха, но и самый ценный. В обмен на ее яд можно взять на рынке что пожелаешь. Джек Бенкс, огородник, за пять унций яда два мешка картошки отдаст. Аарон Мена, кузнец, — дюжину наконечников для стрел и лопату. А уж кружку священной пыльцы любой отмерит. Это все потому, что капля яда убивает лысого волка, да и для чертовой гиены всего капли достаточно. А кроме яда, верных средств ни против волка, ни против гиены, считай, и нет. Мгновенно яд убивает, на месте зверя кладет, и неважно, куда стрела или копье ему угодит. С барсуками, правда, сложнее — они сплошь шипами покрыты, но при хорошей сноровке и его отравленной стрелой свалить можно. Кому это знать, как не мне, я шипастых барсуков не один десяток добыл.
На Самарии многие охотятся. В Лесу — на волков и гиен. Некоторые, самые ловкие, — на барсуков, а на черепаху — только я. Мать говорит, это потому, что в самаритянах ни в ком духа нету, а во мне есть. Мать никогда не врет, но я думаю, что дело не только в охотничьем духе и кураже.
За все шесть веков, что люди на Самарии живут, никто никогда сородичей не убивал. Так первые поселенцы завещали — «не убий», и закон этот шесть веков все свято блюли. Про то мне мать рассказывала, а еще она сказала, что на Самарии людей не только не убивают, но и не умеют убивать. Может быть, когда-то и умели, но разучились, а потом и совсем неспособны стали. И еще она сказала, что это плохо, а я думаю, что, наоборот, хорошо. Если бы самаритяне ко всему убивали друг друга, так, как в старых книгах написано, то давно бы на планете уже никого не осталось.
Читать книги меня выучила мать, отца моего во время Нашествия убили. Давно оно было, Нашествие, двадцать лет уж с тех пор прошло.
— Люди Дьявола вернутся, Джонас, — часто повторяла мать. — Они забрали весь запас священной пыльцы, но рано или поздно он у них закончится. Тогда Люди Дьявола придут опять, и будет Второе Нашествие, страшнее первого.
Я думаю, что за такие речи от церкви нас и отлучили. А может, и не за них. Я спрашивал мать за что, но она не говорит, а если Марта Экер не хочет говорить, нипочем из нее слова не вытянешь.

В этот день, шестнадцатый с начала Сезона Дождей, мне повезло. То ли черепахи не особо свирепые попались, то ли погода на них так действует, но набил я их целых шесть штук. Яд в бутыль тыквенную сцедил, больше ста унций набралось. Перекусил наскоро и обратно отправился.
К полудню я вышел к селению со стороны общественного поля. Сезон Солнца шестнадцать дней как закончился, и на поле вовсю уборка шла. В основном трудами ровесников моих, к профессии еще не пригодных, а дети помладше им помогали.
Я пересекал поле по меже, и там, где я проходил, болтовня и смех сразу стихали, сменяясь угрюмым молчанием. И лишь за спиной я иногда слышал недобрый шепоток. Раньше было иначе. Где бы я ни появился, люди не упускали случая отпустить в мой адрес насмешку, а особо ретивые — запустить в меня чем-нибудь, что подвернется под руку. Особенно Бад Калвин, сапожник, усердствовал и его дети, но и другие ненамного отставали. Так продолжалось до тех пор, пока мне не стукнуло четырнадцать и я не убил свою первую черепаху.
Я тогда принес яд на рынок и встал в сторонке, бросив под ноги панцирь. Поначалу люди смотрели на него с удивлением и проходили мимо. В рядах шушукались, я явственно слышал, как Анна, жена кузнеца, сказала Этель, старшей дочери пекаря:
— Гляди, дьяволенок явился. Встал среди честных людей, будто так и надо, и стоит, вражина.
Я смолчал, и вскоре Бад Калвин подошел ко мне с двумя старшими сыновьями.
— Что, дьяволенок, — с издевкой спросил бородатый кряжистый Бад, — нашел дохлую черепаху и продаешь панцирь? Ну-ну, могу дать за него старый башмак, левый. Правого нет, извини, выбросил — рассохся он весь.
Я опять промолчал, но вдруг почувствовал, как что-то екнуло и нехорошо защемило под сердцем. Я вдруг понял, что ненавижу старого Бада. Это открытие было настолько неожиданным, что у меня вдруг закружилась голова. Я посмотрел на Бада в упор и увидел, что его силуэт расплывается передо мной, как в тумане, который стоит над Гадючьей Топью по утрам. Я тряхнул головой, но туман перед глазами не рассеялся: круглое загорелое лицо Бада, казалось, плыло в нем и строило мне рожи. Явственно помню, что я едва не задохнулся от ненависти. Кровь бросилась мне в голову, и я непроизвольно стиснул зубы и сжал кулаки.
Я не знаю, как это произошло. Я вдруг взбесился, на меня нашло что-то, о чем я долгое время потом вспоминал со стыдом. Я бросился на них, один на троих, и начал драться. Мне было всего четырнадцать, а Роду, старшему сыну Бада, — семнадцать, и Джеку, младшему, на год меньше. Но я сделал их всех за минуту. Люди с криками шарахнулись с рыночной площади и побежали в церковь за Преподобным, но никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь Калвинам. И, прежде чем Преподобный появился, я уже ушел с площади, напоследок пнув старого Бада ногой в пузо так, что он тонко завизжал, перевернулся на живот и пополз от меня прочь.
С тех пор никто не осмеливался бросить мне в лицо оскорбление, насмешку или проклятие. Мне девятнадцать, меня боятся и обходят стороной.
Я пересек поле по меже и вошел в селение, миновав кузницу. На ее дворе который век ржавеют сваленные в кучи остатки старого железа. Мать говорила, что когда-то это были машины: тракторы, комбайны, даже вертолет. Теперь эти машины можно увидеть лишь на картинках старых книг — за много лет техника пришла в полную негодность. Железо проржавело, и лишь бережливость и скаредность не позволяют поколениям кузнецов от него избавиться.
Вслед за кузницей я миновал пекарню, вышел на задворки церкви, обогнул ее и попал, наконец, на рыночную площадь. Торговля была в самом разгаре. Я встал наособицу между рынком и церковью и поставил перед собой бутыль с ядом. Я никогда не хожу по рядам — кому нужен яд, тот и сам подойдет. В это время из церкви вышел Преподобный и, увидев меня, чуть не споткнулся на пороге. В рядах начали срывать с голов шапки да кланяться, и через короткое время головной убор остался лишь на мне. Отличная охотничья кепка из шкуры лысого волка. И от жары в Сезон Солнца защищает, и легко превращается в ушанку в Сезон Снегов.
Преподобный, напустив на себя важности, прошествовал к рынку. Когда он проходил мимо меня, я плюнул ему под ноги.
Яд распродался быстро. На последнюю унцию я нанял Гари Винтера, плотника, везти обмененный скарб ко мне домой. Гари с сыновьями впрягся в телегу, я навалил на нее мешки с овощами, инструменты и одежду, а сверху водрузил комод из древесины ушастого дуба, что у столяра выменял. Наконец, Бренда, Винтера дочь, уселась на все это верхом, и я сказал, что ей не помешает завести кнут — погонять отца и братьев, чтобы не ленились и шибче везли.
Бренда пробормотала что-то себе под нос, и телега тронулась, а я посмотрел ей вслед и остался на месте — спешить мне было некуда. К тому же я понимал, что если поеду на телеге, то только и буду пялиться на Брендины загорелые ноги и представлять, что находится выше, прикрытое короткой юбчонкой. И в который раз стану думать о том, что на мне род Экеров закончится.
Люди Дьявола, застрелившие почти двадцать лет назад моего отца, отняли у меня возможность иметь братьев и сестер. И жениться я не мог — не на ком было. Ни одна за меня замуж не пойдет — я же видел, как смотрят на меня девушки: со смесью интереса и отвращения. Еще бы: сын отлученной от церкви и сам от нее отлученный!
Девушки мне снились по ночам, и я, просыпаясь, чуть не выл от желания. Из старых книг я знал, что раньше существовали публичные женщины — для таких, как я. Проститутки. Но в Самарии, конечно же, ни одной проститутки не было со дня основания.
Девушки, когда подходил срок, выходили замуж и рожали детей. Те, кому мужа не досталось, доживали свой век старыми девами, и Преподобный тщательно следил за тем, чтобы не допустить греха. Грехи, конечно, случались. Выходя из дому затемно, я частенько видел смутные силуэты, через окно покидающие дома одиноких девиц и вдов. Но ни одна из них никогда не рискнула бы согрешить со мной, безбожником и отщепенцем. За это я ненавидел Преподобного еще больше, а бога, в которого свято верили все самаритяне, — за компанию с ним. Это из-за них двоих я обречен на безбрачие. Из-за них я так и не познаю любви.
О любви я знал совсем немного, да и то из книг, но все-таки достаточно для того, чтобы отчаянно желать ее для себя. Я раньше брал книги в библиотеке при церкви, но после драки с Калвинами Преподобный и от библиотеки меня отлучил. Дома у нас книг было мало: кроме хроник первых поселенцев — всего две. Они и до меня были зачитаны чуть не до дыр. В одной не хватало страниц, в другой все страницы были, но шрифт на многих из них стерся, и зачастую приходилось догадываться, о чем идет речь.
Обе книги я прочитал раз по двадцать. Первая была о какой-то Анжелике, знатной девице из Франции, это такая страна на планете Земля, с которой были родом первые поселенцы. Анжелика часто мне снилась, и этим делом с ней вместо многочисленных любовников занимался я. Мне нравилась книга про Анжелику, но вторая — намного больше. В ней была не одна история, а целых четыре. И я представлял себя по очереди героями этих историй. Я был и безумным датским принцем, и молодым итальянским повесой, и суровым рыцарем из Англии, и даже черным душителем-мавром. И кем бы я ни был, меня окружали девушки, я явственно видел их в своем воображении. Офелия, Джульетта, Корделия, Дездемона…
Возможно, я и дальше бы размышлял о девушках, но внезапно люди на рыночной площади заголосили и бросились врассыпную. Какое-то время я ошалело стоял на месте, потом поднял голову вверх и увидел причину паники. Огненная полоса стрелой прочертила небо с запада на восток. Я провожал ее глазами, пока она не скрылась за Лесом. Тогда я очухался, пересек опустевшую площадь и отправился в наш дом на отшибе.

Беретта

«Одноглазый Джо», вопреки опасениям, возникшим у меня, как только я узнала некоторые подробности предстоящей авантюры, оказался вполне терпимым кораблем. Конечно, не последним суперсовременным словом техники, но и не древней развалюхой.
— Эй, ты куда это нас везешь? — раздался сзади озабоченный голос Психа.
Я проигнорировала вопрос.
Все члены нашего экипажа собрались в рубке и прилипли к иллюминаторам, жадно разглядывая разворачивающуюся внизу мрачную панораму Самарии. Я не смотрела — приземление предстояло не из легких. Впрочем, я знала, что посажу корабль как надо — приходилось видать и хуже, чем эта богом забытая, полностью покрытая океаном планета с одним-единственным островом, пригодным для обитания.
— Да она нас сейчас прямо в болото высадит! — снова взвизгнул Псих.
Я поморщилась.
— Заткнись, — лениво бросил Волчара. — И не трясись. Такого пилота, как Беретта, еще поискать.
Я хмыкнула, вспомнив, как он до последнего не хотел брать меня в экипаж.
— Только бабы на корабле нам и не хватало, — повторял он в ответ на все доводы Гамадрила.
То, что не вышло у шумного грузного Гамадрила, удалось сделать моему досье с печатью галактического спецназа и списком того, из чего я стреляю и что вожу. Если бы они вместо этого перечислили, из чего я не стреляю и что не вожу, могли бы сэкономить немало бумаги.
Ирония судьбы, черт побери! Опытный боец элитного подразделения спецназа стал наемником, пиратом и грабителем. Эта мысль неизменно вызывала у меня горькую кривую усмешку.
За пять лет выслуги я успела побывать в десятках боевых операций и паре локальных войн; у меня были безупречный послужной список, блестящая карьера и головокружительные перспективы. Как так вышло, что через каких-то два года в компании типов с крайне сомнительным прошлым я лечу грабить планету, на которой добывают редчайший и оттого безумно дорогой наркотик?
А получилось все в одночасье: диагноз врачей. Фактически — смертный приговор. Который приводится в исполнение медленно и мучительно.
Я даже не знаю, где именно получила дозу облучения — мы были на боевом задании, и куда нас только не заносило! А по возвращении всему экипажу поставили один и тот же диагноз.
Я — солдат. Уходя на задания, я была готова умереть. Но не так. Малейшее недосыпание, любой стресс или напряжение — и нервные клетки сжигаются в десятки, в сотни раз быстрее, чем у здорового человека. Стремительно разрушается нервная система: головные боли, головокружения, приступы паники и депрессии, иногда даже паралич, а затем постепенная потеря памяти. Изо дня в день медленно забывать себя… Этого я боялась куда больше, чем неизбежно следующей за амнезией смерти.
И вот щедро одарившее тебя орденами ведомство благодарит за заслуги и оформляет почетную отставку со скромной пенсией. И ежегодные оздоровительные процедуры за их счет. Но процедуры — не панацея; они всего лишь замедляют развитие болезни. Продлевают агонию. А на операцию, способную меня полностью излечить, накопить из их выплат можно лет этак за сто. А у меня и десяти-то нет, даже с регулярными процедурами. Хорошо, если есть пять.
А я хочу жить. Очень хочу!
Конечно, грабеж — это не лучший способ заработать необходимые мне деньги. Однако обреченные не выбирают. Я решилась. Я готова была идти до конца, без тени сомнений, ибо сомнений у меня давно не осталось.
Осталась лишь горечь.

Посадка вышла мягкой и плавной, точь-в-точь в намеченном месте. Скупой на похвалу Волчара, немногословный подтянутый мужик лет сорока пяти с резкими чертами лица, глубоко запавшими темными глазами и изборожденным морщинами высоким лбом, в знак восхищения цокнул языком и кивнул. Гамадрил осклабился и выразил одобрение в своей обычной манере — цветастой нецензурной тирадой. Нервный, щуплый Псих смотрел на меня с вызовом — похоже, он ждал, что я начну ему что-то доказывать, заявлять: «Вот видишь…» Можно подумать, мне это надо!
Волчара тем временем деловито раздавал команды:
— Собираемся. Беретта, готовишь вездеход. Псих, грузишь жратву. Гамадрил, набьешь вездеход пушками под завязку. Кто их, этих местных придурков, знает, мало ли!
— Мало ли — что? — любознательный Гамадрил разве что не приплясывал от нетерпения.
— Ну, в прошлый раз мы тут хорошо покуролесили…
— А зачем под завязку? Ты же говорил, придурки хоть сами из себя здоровенные, а на драку у них кишка тонка. Говорил, любого режь, казни, он тебя пальцем не тронет и сопротивляться не будет, хоть ты у него цацки бери, хоть дурь… — Тут Гамадрил облизал губы, по заросшему мясистому лицу расплылась улыбка, и он закончил: — Хоть бабу.
— Говорил. Но ведь двадцать лет прошло, — Волчара замолчал и помрачнел.
Мы знали, почему он хмурился. После прошлого визита на Самарию Волчара мог бы стать миллионером — за пыльцу давали по пять тысяч гала-кредитов за грамм. Моя месячная пенсия составляла шесть.
Мог бы. Но весь экипаж вскоре после того, как они появились в обитаемой части галактики, повязала полиция — за старые дела. Узнав про наркотик, добавили к имеющимся обвинениям новые статьи, и все получили пожизненное.
Пыльца — уникальный наркотик, и потому ею не могли не заинтересоваться. И полиция, и наркоторговцы обещали условно-досрочное в обмен на информацию. Товарищи Волчары рады были бы выложить все, лишь бы выйти, да только координат планеты ни один не знал. Они тогда поспешно удирали от погони, пилот бросил судно в спонтанный прыжок, выкинувший их в рукав галактики, не нанесенный даже на военные карты. Все уже решили, что там и сдохнут, когда нашли Самарию. А уж как обнаружили пыльцу!.. Координаты запомнил только Волчара, так что ему было чем торговаться, только, в отличие от товарищей, делиться ценной информацией он не спешил. Не знаю уж, какие связи он задействовал, что пообещал, кого подмазал и чем, но его кассация о помиловании все-таки прошла, и, отсидев почти двадцать лет, Волчара вышел. И немедленно собрал команду для повторного полета к Самарии…
— Местность тут дрянь, полно ядовитых тварей, — заявил наконец Волчара. И подытожил: — Да и мало ли что здесь могло произойти.
— Ерунда! — отмахнулся Гамадрил. — Ты ж говорил, колония их хрен знает когда основана, так что они все давно деградировали. Что местные на религии сдвинутые и совсем безвредные, ни бить, ни убивать не могут.
В его голосе проскользнула нотка разочарования. Гамадрил был убийцей и гордился этим; перспектива бескровной операции была ему не по душе.
— И потом, даже если придурки и научились убивать, — продолжил он, — что они могут, со своими палками-копалками, против наших пушек?

Джонас

— День настал, — встретила меня на пороге мать. — Тот день, которого я боялась и ждала, настал, Джонас.
Я пожал плечами. Велика беда — настал. Можно в любой момент уйти в Лес и дальше, например на Барсучью Плешь. Так я и сказал матери.
— Мы никуда не уйдем, — она вдруг засмеялась, и мне стало жутко от этого смеха. — Ты понял, сынок? Эти ханжи и святоши, они хотели бы уйти, но не могут, их в лесу растерзают дикие звери. А мой сын может уйти в любой момент. Но ты не уйдешь. Мы с тобой останемся здесь и встретим Людей Дьявола. И я посмотрю, похожи ли они на тех, кто приходил тогда. Я посмотрю, нет ли среди них того, который застрелил твоего отца. Я посмотрю на это, и ты, сын мой, будешь смотреть вместе со мной.
В этот момент зазвонил церковный колокол.
— Иди, — сказала мать. — Иди на площадь. Преподобный будет говорить громко, ты все услышишь.
— Пойдем вместе, мама, — предложил я. — В такой день они не посмеют не пустить нас в церковь.
— Никогда ноги моей там не будет, — вновь рассмеялась мать, и я испугался за ее рассудок. — Я и так знаю то, о чем скажет эта трусливая дрянь.
Мне стало не по себе — так мать еще никогда не говорила. Я повернулся и спешно направился к церкви. Когда я достиг площади, все люди были уже внутри. Я открыл дверь и скользнул в темноту.
— Братья и сестры, — слова Преподобного звучали мрачно и торжественно. — Шесть веков назад здесь высадились наши предки. Здесь они жили, и рожали детей, и уходили на небеса, когда наступал их срок. Все эти годы предки свято чтили все заповеди отца Спасителя нашего, а шестую — в особенности. Никто на Самарии никогда не поднимал руку на ближнего своего, и так было, пока не пришли Люди Дьявола.
Ропот прошел по толпе. Многие из тех, кто помнил Первое Нашествие, были живы.
— Люди Дьявола не чтят жизнь, — продолжал Преподобный. — Они явились, как гости, но прошло время, и они увидели, что сильнее нас. И они забрали себе то, что им не принадлежало. Люди Дьявола забрали всю пыльцу священной вербы — наше благословение, лекарство от болезней и ран. Но этого им показалось мало, и они забрали наши реликвии — привезенные первыми поселенцами изделия из золота и редких камней. А после этого они стали забирать наших дочерей и жен, а кто противился хотя бы словом, того убивали. И они забрали жизнь у многих мужчин. И они забрали честь у многих женщин, и женщины эти не перенесли позора. Так было до тех пор, пока Спаситель в милости своей не повелел Людям Дьявола уходить. И они покинули нашу землю, а теперь вернулись опять. Мужайтесь, братья и сестры, час суровых испытаний вновь настал для нас. Вознесем же молитвы за то, чтобы чужаки, отбирая наше имущество, не отнимали жизни. Попросим же Спасителя заступиться за нас, и жен, и матерей, и детей наших. Аминь.
Я вернулся домой. Речь Преподобного не шла у меня из головы, и я просидел до заката, думая только о ней. Потом лег спать, а проснулся утром от крика. Я вскочил, выглянул в окно и увидел чужаков. Их было четверо, они как раз выходили из дома Винтеров, и крик доносился оттуда. Женский крик. Я стоял и смотрел, как чужаки усаживаются в устрашающего вида машину. Мать подошла сзади и положила руку мне на плечо.
— Они зайдут еще в пару домов, — сказала мать, — и через час или два будут у нас. Им нужна пыльца, Джонас. Ты посмотришь на них и отдашь ее. Ты понял? Ты отдашь им все, что у нас есть.
— Не отдам, — сказал я. — Они ничего здесь не получат.
— Ты отдашь им все, — повторила мать. — Ты понял, Джонас? И скажешь спасибо, когда они уйдут.
Я склонил голову. В этот момент машина чужаков взревела и тронулась с места. Я отошел от окна, сел на табурет и просидел так, пока дверь в наш дом не распахнулась, отворенная снаружи пинком.
Много позже я понял, что стал взрослым именно в этот момент. Что-то щелкнуло, переключилось во мне. Я даже думать стал по-другому.

Беретта

Оружием вездеход Гамадрил все-таки нагрузил — Волчара отменно наладил дисциплину, и слушались его беспрекословно. Иногда я ловила себя на мысли, что, не будь он преступником, из него мог бы выйти прекрасный боевой командир… А потом смеялась над собой.
Через четверть часа мы отправились в деревню, единственный населенный пункт этой планеты. Путь до нее занял часа три. Мы ехали молча. К сожалению. В тишине трудно отогнать непрошеные мысли.
Сомневаться надо было раньше. Я уже все для себя решила, разве не так? Да и поздно теперь — мы на месте, пыльца практически у нас в руках. Зачем мне сейчас снова колебаться?
Черт, пусть бы ныл Псих, пусть бы матерился Гамадрил — что угодно, лишь бы нарушить сводящую меня с ума тишину.
Накатила головная боль. В этот раз я ей почти обрадовалась — она оглушала, не давала думать.
Я покосилась на довольные рожи экипажа. Они ехали за миллионами. Волчара — за роскошными домами и элитными клубами. Гамадрил — за дорогими развлечениями и эксклюзивными шаттлами. Псих — за престижными аукционами и высококлассными борделями.
Я ехала за жизнью: операция, способная меня полностью излечить, стоила семьсот тысяч.
Жители деревушки разбежались, едва только увидели наш вездеход, и лишь слабый отголосок заполошного колокольного звона метался над опустевшими улочками.
— Пока всю деревню не выпотрошим, не отвлекаться, — распорядился Волчара. — Закончим — вот тогда и повеселимся.
Мы начали обыскивать дом за домом. Мужики громили убогое убранство в поисках пыльцы, а я стояла в дверях и наблюдала, не грозят ли нам неприятности. Впрочем, самаритяне, как и предсказывал Волчара, жались по углам своих кособоких хибар и не думали сопротивляться.
В глазах всех жителей деревни застыло одинаковое выражение — страх и смирение. Испуганные девчонки старательно избегали жадных взглядов Гамадрила; он облизывался, глядя на них, громко ржал и, гнусно ухмыляясь, обещал вернуться. Здоровые парни молча, безропотно сносили тычки и оскорбления Психа — он пришел в полный восторг и стал похож на мелкую, обнаглевшую от внезапной безнаказанности шавку.
От этой безмолвной покорности мне становилось невыносимо погано на душе.
Я стискивала зубы: миллионы гала-кредитов.
Да черт с ними, с миллионами.
Семьсот тысяч.
Одна операция.
Моя жизнь.
А эту планету я просто забуду. Навсегда выброшу из памяти.

Нам потребовалось несколько часов, чтобы выпотрошить деревню. Пыльцы набралось столько, что даже дотошный Псих бросил подсчитывать будущую выручку.
Остался всего один дом, стоявший на отшибе. Едва мы вошли внутрь, его обитатели, изможденная бледная женщина лет тридцати пяти и молодой парень, видимо ее сын, немедленно переместились в дальний угол.
Мужики были слишком заняты разгромом и поиском пыльцы и потому не заметили, что эти двое здорово отличались от остальных жителей деревни. Женщина сверлила взглядом Волчару. Это был один из тех взглядов, про которые говорят — им можно убить. Неудивительно, что Волчара его почувствовал. Он окинул женщину быстрым безразличным взглядом, а потом буркнул:
— Чего вылупилась? Понравился?
Гамадрил загоготал и радостно подхватил шутку:
— И не надейся, Волчара у нас любит только молоденьких девочек! А вот на мой вкус ты еще очень даже ничего…
И тут глаза парня загорелись — просто вспыхнули яростью и ненавистью. Честное слово, на секунду я подумала, что он кинется в драку.
— Джонас! — предостерегающе вскрикнула женщина.
Парень покосился на нее и сделал шаг назад. Он старался взять себя в руки, но это давалось ему с явным трудом — он еще долго тяжело дышал, сжимал кулаки, а в его глазах тлела злоба.
Никто не заметил этой вспышки — все увлеченно потрошили мебель. А я пригляделась к парню повнимательнее.
Лет двадцати, довольно высокий, поджарый и смуглый, с глубоко запавшими темными глазами и высоким лбом, он мало походил на свою мать. Что-то в резких чертах его лица казалось мне неуловимо знакомым. Но куда больше меня занимало другое. Выражения лиц всех жителей этой деревни были словно отлиты из одной формы. А у него — нет. Даже сейчас, немного успокоившись, он наблюдал за нами с угрюмым озлоблением, а не с покорностью и страхом, как все остальные.
Он заметил, что я рассматриваю его, и наши взгляды пересеклись. Выражение его глаз изменилось — в них полыхнуло что-то такое, от чего у меня на секунду приостановилось, а потом чуть быстрее застучало сердце. Давно, очень давно на меня не смотрели так, словно видели насквозь… Я опустила взгляд.
— Ну, вот теперь все, можно уходить, — послышался сзади голос Волчары, и мои спутники один за другим направились к оставленному на улице вездеходу. Я выходила последней и отчего-то медлила.
— Эй, Беретта, ты с нами или как? — крикнул Гамадрил.
Я быстро уселась за руль. Но прежде, чем мы уехали, я все-таки обернулась и бросила взгляд назад.
Темноглазый парень стоял в дверях и смотрел нам вслед.
Мне вслед.

Джонас

Они ввалились в дом разом, все четверо. Я поднялся с табурета и отошел в дальний угол, где уже стояла мать. Один из чужаков, видно главный, оседлал мой табурет и уставился на нас. Другой встал в дверях. Остальные двое, ни слова не говоря, принялись крушить мебель.
Главарь продолжал пялиться на мою мать. Его рожа напомнила мне морду лысого волка. Другой смахивал на крупную обезьяну из тех, что я видел на книжных картинках. Третий был похож на разросшегося бледного аспида, что в изобилии водятся в Гадючьей Топи. Я перевел взгляд на последнего и остолбенел.
В дверях стояла девушка. Девушка среди этих гадов — я и в мыслях не допускал такого. Короткие темные волосы обрамляли загорелое удлиненное лицо с тонким носом, узкими стрельчатыми бровями и острым, выдающимся вперед подбородком. А еще у нее были большие черные глаза, и они смотрели на меня в упор. Проклятье — эта дрянь была красива!
— Чего вылупилась? Понравился? — внезапно вызверился на мать главарь.
Он встал с табурета и помог тому, что был похож на бледного аспида, свалить дубовый комод.
— И не надейся, Волчара у нас любит только молоденьких девочек. А вот на мой вкус ты еще очень даже ничего, — заржал обезьяноподобный.
Кровь бросилась мне в лицо, перед глазами мгновенно набух и поплыл туман, точно как тогда, перед дракой с семейством Калвинов. Рожи чужаков расплылись в нем, лицо девушки исказилось и стало уродливым. Я сжал кулаки и шагнул вперед.
— Джонас! — закричала мать, и я замер на месте. Туман перед глазами рассеялся, и уродливая ведьма в дверях снова превратилась в красивую девушку. Я отступил назад и пристально посмотрел ей в глаза. «Как же ты оказалась среди этих гадов?» — вертелось у меня в голове. Секунду мы мерились взглядами, и она наконец не выдержала, прикрыла глаза и опустила вниз голову.
— Ну, вот теперь все, можно уходить, — сказал тот, которого называли Волчарой.
Один за другим чужаки вывалились наружу. Девушка секунду помедлила, потом резко повернулась и направилась вслед за остальными. Я подошел к дверям и встал на пороге. Чужаки уже залезли в свою машину.
— Эй, Беретта, ты с нами или как? — заорали оттуда.
Девушка повернулась и снова посмотрела мне в глаза, потом прыгнула за руль, и машина взревела. Внезапно гнев и ненависть охватили меня.
«Так тебя зовут Беретта, дрянь, — подумал я. — Так же, как древний пистолет. Подходящее имя для такой гадины».
Я повернулся, вошел в дом и захлопнул за собой дверь. Внутри был полный разгром, и я бросился в свою спальню. Если бы я верил в бога, то возблагодарил бы его — я обнаружил, что мое охотничье снаряжение не пострадало.
— Джонас, — услышал я голос матери, повернулся и пошел к ней. — Собирайся, — коротко бросила она. — Ты сейчас пойдешь и убьешь этих гадов.

Беретта

Мы остановились у единственного добротного на всю деревню здания — отштукатуренной каменной церкви с колокольней, и Волчара объявил, что вот теперь-то можно и оттянуться по полной. Гамадрил смачно втянул носом небольшую щепотку пыльцы и осклабился:
— Я тут как раз приглядел у одного старикана двух смазливых дочек. Пойду навещу.
У меня перед глазами против воли всплыли лица девочек, на которых положил глаз Гамадрил. Тоненькие, большеглазые, лет пятнадцать-шестнадцать, не больше…
Противно, до чего же противно!
— Да зачем тебе эти убогие? Вернемся, продадим пыльцу, и ты любую снимешь — девки к тебе в очередь выстроятся, — попробовала отговорить его я.
— Так это ж ждать придется, а я сейчас хочу, — резонно возразил Гамадрил. — Как мне, спрашивается, решать эту проблему? Или, может, ты хочешь помочь?
Я отвернулась. Он глумливо заржал, и к его громкому гоготу немедленно присоединился тонкий, визгливый, со всхлипами, смех Психа. Волчара обвел веселящихся тяжелым взглядом, и они заткнулись как по волшебству. Псих отвернулся и зарылся в пыльцу. Гамадрил неразборчиво буркнул мне что-то вроде «Ты это… Ну, я это так…», грузно перевалился через борт вездехода и уверенно, по-хозяйски, направился в переулок неподалеку.
Вскоре вслед за ним побежал Псих.
Я снова стиснула зубы и принялась твердить, словно заклинание: «Семьсот тысяч, семьсот тысяч, семьсот тысяч».
Заклинание помогало все меньше…

Джонас

Я стоял, облокотившись о южную стену церкви, и глядел на машину чужаков. Я не знал, способен ли сделать то, что велела мать. Я клял себя за это, но мысль о предстоящем убийстве мгновенно вызывала головокружение, и меня начинало мутить от отвращения. Ненависть во мне боролась со слабостью, и я не знал, что перевесит.
Я настолько погрузился в свои переживания, что даже не заметил, когда из машины чужаков вылез обезьяноподобный урод. Косолапо отмахивая шаги, он пошел от машины прочь. Шел он твердо, уверенно, по-хозяйски. Я тряхнул головой и, качнувшись, отлепился от стены. Слабость ушла, во мне осталась лишь ненависть. Пригнувшись, я обежал вокруг площади, промчался по задворкам сапожной мастерской и пекарни и остановился, прижавшись к ее забору.
Чужак показался в конце переулка и сейчас шел в моем направлении. Я сорвал с плеча лук, но внезапно раздумал стрелять. Этот гад вызывал во мне столько ненависти, что я решил брать его один на один. Чужак приближался, и я, отбросив лук в сторону, вырвал из чехла нож. Человек Дьявола был уже совсем близко, я качнулся назад, оттолкнулся от земли и метнулся ему навстречу.
Он увидел меня за две секунды до смерти и даже успел отскочить назад и вскинуть руки к лицу в попытке защититься. Я прыгнул на него и с ходу нанес удар. Нож, описав в воздухе дугу, ударил чужака в горло, и тот, захлебнувшись кровью, грузно рухнул на землю.
Я схватил его под мышки и оттащил с дороги прочь. В этот момент в конце переулка появился второй. Я упал на землю, перекатился и схватил лук. Через секунду обильно сдобренная ядом поганой черепахи стрела вошла чужаку в предплечье и оборвала жизнь.

Беретта

Волчара, видимо, принял слишком большую дозу и через полчаса захрапел на заднем сиденье вездехода. А я заснуть не могла. Я была на взводе — сколько можно? Что же они, всех девчонок в деревне перепробовать решили?
На землю опустилась ночь. Меня плотно обступили темнота, тишина и мысли — непрошеные, неприятные. От них некуда было бежать, негде скрыться — они поймали меня, захватили в тиски.
Зачем я здесь, на этой убогой планете вместе с убийцами, насильниками и наркоторговцами? Почему я спокойно смотрю на происходящее и не вмешиваюсь? Меня готовили бороться со всякой мразью, а не помогать им грабить беспомощных и покорных местных жителей. Меня тренировали для того, чтобы я беспощадно устраняла таких, как те, с кем я прилетела на эту планету, а вместо этого нужда и отчаяние пригнали меня сюда, рыскать по неказистым домишкам богом забытой планеты в поисках пыльцы, которая купит мне жизнь.
Потом накатили головная боль и головокружение. Как же часто они теперь возвращаются! Я нерешительно взяла щепотку пыльцы и осторожно втянула. Вдруг поможет?
Боль отступила незаметно, и, сидя за рулем в ожидании Гамадрила и Психа, я ненадолго забылась. Хорошо бы провести так всю ночь и весь день, вдали от преследующей, укоряющей меня совести, и слышать в тишине только шелест листьев и мерное монотонное урчание двигателя вездехода. Но я, хоть и через силу, стряхнула с себя дрему.
Занимался слабый рассвет. Вот она, скромная деревушка, словно жмущаяся к каменной церкви, стоит, как стояла, наверное, со времен первых колонистов. Только неестественная, будто мертвая тишина висит над улочками, выворочены некоторые двери — они слетели с петель от слишком рьяных пинков Гамадрила, да разбито несколько окон. А за ними — остатки жизни, еще вчера такой спокойной и мирной, навсегда разрушенной нашим вторжением.
…Уехать, поскорее отсюда уехать! Продать пыльцу, сделать операцию. Забыть обо всем.
О спецназе, о команде Волчары, об этой планете.
Об испуге и покорности в глазах местных жителей.
О темноглазом парне из дома на отшибе.
Выбросить из головы.
Начать новую жизнь.

Внезапно я поняла, что же так настораживало меня все это время. С того момента, как ушел Гамадрил, до меня не доносилось ни криков, ни плача.
У меня сдали нервы, и я растолкала Волчару.
— Да придут, куда они денутся, — равнодушно зевнул он. — Пусть повеселятся ребята… Или вот что, сходи-ка за ними сама.
— Нет уж, — я покачала головой. — Вместе пойдем, не нравится мне все это.
Мы вылезли из вездехода и направились в ту сторону, куда вчера ушел Гамадрил. Утренние сумерки были густыми, как кисель, и неказистые здания деревушки казались мертвыми. Какое-то звериное чутье, не раз выручавшее меня в серьезных передрягах, едва не подвывало, чуя опасность.
— Смотри в оба, — бросила я. — Похоже, что у нас проблемы.
Волчара высокомерно фыркнул:
— От кого? От этого стада овец? Да мы их…
Он не успел закончить фразы. Грудь Волчары насквозь пронзило копье.
В такие моменты я никогда не думаю — отточенные рефлексы делают все за меня. Тело Волчары еще не коснулось земли, а я уже упала на колено, и пистолеты будто сами прыгнули мне в руки. Я целила прямо в лицо несущегося на меня человека, пальцы на спусковых крючках уже дрогнули… Но в последний миг, когда он уже прыгнул, я отшатнулась в сторону и коротко ударила его рукояткой в висок Он рухнул рядом со мной.
Я не сразу осознала, что удержало меня от убийства. Только позже поняла — я узнала нападавшего. Это был тот самый темноглазый парень из дома на отшибе.
Я бессильно опустилась на землю. Да-а, беспомощные овцы, придурки, не умеющие убивать! Гамадрил, Псих и Волчара — все мертвы.
А я теперь привязана к этой убогой планете — крепче, чем любыми веревками. Я не смогу управлять кораблем одна, я не смогу улететь, для этого мне нужен хотя бы еще один человек.
Вот тебе и семьсот тысяч, и операция, и новая жизнь.
На меня навалилась страшная усталость. А потом скрутила головная боль — куда сильнее обычного.
Боль — это хорошо. Она не дает думать.

Джонас

Затаившись, я наблюдал за машиной Людей Дьявола всю ночь. Слабости во мне больше не было, я хладнокровно и терпеливо ждал. И когда оставшиеся двое выбрались из машины, скользнул вдоль церковной стены навстречу.
Утро выдалось сумеречным. Я не решился стрелять, хотя и был почти уверен, что не промахнусь. Чужаки приближались, и, когда идущий впереди главарь оказался в двадцати шагах, я размахнулся, метнул копье и вслед за ним кинулся вперед, на ходу выхватывая из чехла нож.
Копье ударило Волчару в грудь и выбило из него жизнь. Я перескочил через падающее тело и рванулся к Беретте. Я уже был в трех шагах от нее, когда понял, что мне пришел конец. Беретта стояла на одном колене, в обеих руках у нее было по пистолету, и оба смотрели мне прямо в лицо. Я прыгнул на нее. Я был уверен, что нипочем не успею. Не знаю, почему Беретта не стала стрелять, — она лишь отшатнулась и, когда я проносился мимо нее, коротко ударила меня рукояткой в висок. Я рухнул на землю и потерял сознание.
Очнулся я у себя в постели, рядом сидела мать. Мне показалось, что она смотрит на меня с укоризной. Я рывком сел.
— Я должен был убить эту дрянь, — сказал я. — Не сумел, она оказалась сильнее.
— Ты не должен был ее убивать. Я осталась жить и оставила тебя не для того, чтобы наш род прервался.
— Как оставила? — не понял я. — Кому?
— Никому. Просто оставила. Мы не можем, не умеем убивать, мы унаследовали это от тридцати поколений наших предков. Неспособность убивать у нас в крови, у каждого. А ты можешь, и ты убил. Потому что в твоих жилах течет только половина моей крови, а вторая половина — того подонка, которого звали Волчарой. Твоего отца. Того, кто двадцать лет назад убил моего мужа и силой взял меня.
Я отшатнулся к стене, к горлу подкатил спазм. Я вскочил и бросился вон из дома. На крыльце меня едва не вывернуло наизнанку, но я сдержался, внезапно увидев сидящую, привалившись к стене дома, Беретту.
— Люди Дьявола еще вернутся, и с ними надо будет сражаться, — услышал я голос матери за спиной. — И убивать. Ты должен передать свою кровь, но за грех, что я совершила, дав тебе жизнь, наш род проклят — ни одна девушка не пойдет за тебя замуж. Никто, кроме этой женщины, будущей матери твоих детей, которая сегодня оставила тебя в живых.

Беретта

Я пришла в себя оттого, что изможденная женщина, мать темноглазого парня, протягивала мне на ладони щепотку пыльцы.
— Это лекарство, — сказала она. — Возьми, поможет.
Я послушно втянула пыльцу и прикрыла глаза.
Женщина немного помялась, потом присела рядом со мной и заговорила. Она говорила долго.
Она рассказывала мне про Самарию и про жителей, вот уже много веков как разучившихся сопротивляться и убивать. Рассказывала про Первое Нашествие — так они называли прошлый визит экипажа Волчары. Про бессилие и ненависть, про страх и боль, про отчаяние и беспомощность перед пришельцами. Про проклятия, которые она призывала на себя, узнав, что ждет ребенка. Про отлучение от церкви и презрение жителей деревни — за то, что она решила сохранить и вырастить дитя, в чьей крови будет жить способность убивать. Про своего сына. Единственного. Любимого. С лица которого на нее иногда смотрели глаза того, кто когда-то убил ее мужа, а ее взял силой. Глаза Волчары.
— Ты останешься здесь, с нами. Ты родишь Джонасу детей, и у них будет хорошая кровь, сильная. Они смогут постоять и за себя, и за других, когда Люди Дьявола появятся снова. А они вернутся — они теперь всегда будут возвращаться за пыльцой.
— Почему ты решила, что я останусь с твоим сыном? — не открывая глаз, лениво процедила я. Боль отступала, голова становилась легкой, и говорить мне не хотелось.
— Потому что ты его не убила. Хотя могла.
Могла…
Я криво усмехнулась. Я все забуду через пять-шесть лет. Наверное, даже раньше — без ежегодных процедур болезнь сожрет меня куда быстрее. Память постепенно истает. А за амнезией всегда следует смерть. Только я уже не буду об этом знать.

Джонас

Моя жена Берта Экер родила мне двоих сыновей. Старшему, Тайлеру, уже четырнадцать, Стив на два года младше. Берта оказалась бывшим бойцом галактического спецназа и к компании негодяев примкнула потому, что была смертельно больна. Вырученными за пыльцу священной вербы деньгами она рассчитывала заплатить за операцию. На момент прибытия на Самарию Берте оставалось в лучшем случае пять лет жизни. Операция должна была ее спасти.
Когда жена призналась мне, что больна смертельно, я чуть не спятил от отчаяния. Она дала мне то, чего лишили религиозные святоши. Дала любовь, настоящую, не из книг. И тогда я сказал, что мы должны покинуть планету, продать пыльцу и сделать операцию. Я был готов лететь с Бертой куда угодно и даже обучиться ремеслу второго пилота — в одиночку управлять звездолетом она не могла.
Мы начали готовить корабль к старту, но у нас ничего не вышло — детали выходили из строя одна за другой. А еще через год родился Тайлер. Берта разрывалась между кораблем и сыном, я помогал, чем мог. Я готов был лететь втроем — я был готов на что угодно, лишь бы ее не потерять…
То, что должна была сделать операция, сотворила священная пыльца. Моя жена жива и умирать не собирается. Боли, мучившие ее, прошли без следа, но вот память… Берта теряет ее, медленно, но теряет, сейчас она уже многого не помнит. Верь я в бога, я мог бы сказать, что кощунствую, но я рад тому, что среди прочего она забыла о стоящем на окраине Барсучьей Плеши космическом корабле.
Мы живем в том же доме на отшибе. В ста ярдах от него — могила моей матери с небольшой каменной стелой, на которой выбито ее имя. Я часто навещаю мать и стараюсь не смотреть на другую могилу, в двадцати ярдах ближе к Лесу. В ней похоронен мой отец; я лично сколотил для нее деревянный крест и вырезал на нем «Волчара».
Я часто смотрю, как и чему Берта учит детей. Стив в свои двенадцать легко положит меня на обе лопатки. Не говоря уже о Тайлере, который недавно убил свою первую поганую черепаху.

Беретта

Джонас оказался хорошим парнем. Понимающим, терпеливым. Я была благодарна ему за нежность и внимание и со временем привязалась к нему.
Он хотел, чтобы мы поженились и родили детей, и не понимал моего упорства. И однажды я ему все выложила: про облучение и увольнение из спецназа, про процедуры и операцию, про то, почему полетела с Волчарой, про то, что обречена, что любой стресс, любое нервное напряжение может меня доконать. Что я не могу родить ребенка, зная, что скоро умру.
Джонас, милый, заботливый Джонас! Он отказывался мне верить. Он говорил, что пыльца исцеляет все и, значит, я выздоровлю. Пыльца и впрямь помогала — она убивала боль. Но вылечить?..
Тогда Джонас предложил:
— Научи меня водить корабль. Мы улетим, сделаем тебе операцию, а потом вернемся обратно.
Я решила попробовать. Мы старались, но… Проклятый климат планеты, казалось, задался целью нам помешать. Весь Сезон Снегов держались страшные морозы, Сезон Вербы зарядил затяжными дождями, и солнечные панели, торчащие из боков вездехода, словно небольшие крылья, генерировали очень мало энергии. А потом полетел электромотор, приводящий в движение все шесть колес. И хотя двигатель самой машины работал, передвигаться вездеход больше не мог. На нем до корабля было три часа ходу. Пешком же — полдня.
А затем у нас родился ребенок. Тайлер. Я разрывалась между ним, Джонасом и кораблем. И все ждала, что проклятая болезнь вот-вот скрутит меня.
Каждый раз, когда я смотрела на сынишку, я сходила с ума, думая, что он останется без матери. И, чтобы отвлечься, я как одержимая работала над кораблем, наплевав на то, что мне вредны напряжение и стресс.
Оборудование выходило из строя, сыпались детали. Я чинила коллектор — ломалось устройство причаливания и ориентации. Едва я заканчивала с ним, начинал барахлить отражатель. И так — до бесконечности. Но я упорно возвращалась на корабль. Уже даже не столько с надеждой когда-нибудь улететь — чем больше проходило времени, тем меньше я в это верила. Я окуналась в работу, чтобы не думать о неизбежном.
…Шло время, а болезнь не прогрессировала. Головные боли навещали меня редко. Может ли пыльца исцелить меня? Я не знала. Но хотела в это верить. Хотела — и отчаянно боялась.

Джонас

Накануне Тайлер подошел ко мне и сказал, что на следующий Сезон Вербы хочет взять в дом Салли, дочь Рода Калвина и Бренды Винтер.
— Ей тогда будет четырнадцать, отец, — сказал Тайлер, — и я женюсь на ней.
— Этот брак невозможен, сынок, — вздохнул я, — родители Салли никогда не дадут разрешения на него.
И тогда Тайлер сказал:
— Отец, да кто их спросит.
Я часто думаю о том, что мои дети на три четверти Люди Дьявола, а жена — на все сто. От них шарахаются, боятся их, так же как меня. И я думаю, что это хорошо.
Сегодня мои сыновья вернулись с охоты. С добычей. Стив гордо бросил на землю тушу шипастого барсука, а Тайлер потряс тыквенной бутылью с ядом и снисходительно улыбнулся.
Я взял Берту за руку, и мы всей семьей понесли добычу на рыночную площадь.

Берта

Я слышу, как присвистнул Джонас, и выхожу на крыльцо. Мои сорванцы, кроме двух волков, притащили из Леса барсука. Расцарапанная мордашка Стива светится от счастья. Еще бы — барсуки сплошь покрыты шипами, их удается убить не всякому охотнику, так что у двенадцатилетнего мальчишки есть повод для гордости. Тайлер посматривает на него снисходительно. Не потому, что он на два года старше. Он сегодня убил поганую черепаху, а это на всей Самарии не под силу никому, кроме его отца.
Я прячу улыбку и спрашиваю:
— Откуда ссадины? Опять с мальчишками из деревни дрался?
Стив задирает нос и гордо заявляет:
— С ними подерешься! Они же ни за что в жизни сдачи не дадут! — Мнется и смущенно продолжает: — Мы с Тайлером… э-э… поспорили… Мам, это нечестно, он сильнее. Научи меня драться так, чтобы я мог его победить! Ты ведь умеешь!
Да, я умею. Умею так, как никто больше на Самарии.
— Кулаки надо пускать в ход только по делу, — строго выговаривает тем временем Джонас нашему старшему. Тайлер виновато опускает голову.
До нас доносится звук церковного колокола, очень слабый — наш дом стоит на самом отшибе. Это потому, что мы отлучены от церкви и в деревне нас не жалуют.
Джонас берет добычу наших мальчишек, и мы отправляемся на рынок. Проходим мимо двух холмиков под корявыми осинами. Муж приостанавливается у одного, с небольшой каменной стелой и надписью на ней — «Марта Экер». Это мать Джонаса. Она умерла несколько лет назад. На соседний холм муж старается не смотреть. На этой могиле стоит простой деревянный крест с небрежно нацарапанной надписью «Волчара».
Заканчивается Сезон Солнца, погода стоит хорошая, и потому мы идем не спеша. Идем мимо общественных полей, мимо пекарни, мимо дома плотника Винтера. А у кузницы задерживаюсь уже я. Я всегда здесь останавливаюсь.
На дворе кузницы ржавеют груды металлических обломков. Но мое внимание привлекают не они. Среди железных останков стоит крепкая, высокая машина на шести колесах. Ее матовая поверхность покрыта всего лишь легким налетом ржавчины, а из боков торчат небольшие крылья.
Каждый раз, когда я останавливаюсь и разглядываю ее, я неизменно ловлю на себе взгляд мужа. Он смотрит на меня с такой пронзительной грустью и болью, что у меня щемит сердце.
Эта машина влечет меня, вызывает смутную тревогу и бередит душу. Она будит во мне какие-то неясные воспоминания, но, как я ни стараюсь, я не могу выудить их из памяти…
Джонас осторожно берет меня за руку. Я вздыхаю, и мы продолжаем наш путь к рыночной площади.

Юрий Погуляй
Матросы

Капитан Варежкин был хорошим человеком. И всегда, честное слово, всегда делился сигаретами. Подходил к нашему «курительному грибочку» напротив казармы, доставал из кармана пачку «Норт стар» и обязательно предлагал каждому.
Мы никогда не отказывались, а он понимающе улыбался, смотрел мечтательно в небо и говорил:
— Любо мне здесь, ребятушки. Эх, любо!
Мы лыбились, кивали нескладно, молчали и, когда он уходил, обменивались всезнающими ухмылками. К Любе пошел, как пить дать. Он всегда к ней ходил. По асфальтовой дорожке между казармой и столовой, в тени тополиной аллеи. Потом до магазинчика, а там направо, в медпункт, мимо пруда.
Перед уходом он почему-то всегда мне подмигивал.
Я так и не узнал почему. Сразу после вторжения лейтенант Борзов убил Варежкина выстрелом в затылок, а потом сбросил его тело в пруд, рядом с трупами подполковника Мариненко и майора Тарасова.
— Ибо не хрен, — пояснил нам Борзов.
Мы не спорили, хотя в случае с капитаном он был не прав.
С юга несло гарью.
— Сваливать надо, — со значением сказал нам Борзов. Лейтенант служил в части четвертый год и знал о службе все. Сейчас он чесал шелушащийся нос, зыркал на нас заплывшими жиром глазками и убеждал: — Не наша это война. Усекли, ушлепки? Пущай с ней единоросы воюют, блин!
Никто из нас не возражал. Те, кто попытался, — вон они, в пруду задницей кверху плавают. А остальные разбежались еще раньше.
— Я ухожу в леса. И вам советую, на хрен, — резюмировал Борзов. Отступил на шаг от нас. Пистолет в его руке чуть дрожал, рыская стволом по нашим лицам. Лейтенант нервно улыбался, щурился и постоянно, словно ящерица, высовывал язык.
Втиснувшись в камуфлированный «уазик», он еще раз посмотрел на нас, открыл окошко и бросил на дорогу связку ключей.
— От оружейки, блин. Живите, на хрен.
Двигатель взревел, и машина, постреливая глушителем, умчалась по бетонным плитам в сторону КПП, а мы переглянулись. Хоть что-то хорошее Борзов для нас сделал.
Командование над нами взял сержант Бурзуг, и он же решил пробираться на восток, к Петрозаводску.
Три дня мы ползали по душным карельским болотам, шарахаясь от каждой тени. Мы — это сорок три человека и Бурзуг. Все, кто не сбежал сразу после того, как началось вторжение. Наша часть быстро растаяла после того, как прервалась связь с соседними частями и навечно умолк телевизор в комнате отдыха. Последнее, что успели показать в прямом включении, это мечущиеся по площади люди и спускающиеся с неба черные волосатые шары, метра два в диаметре. Прозрачные нити пришельцев мельтешили в воздухе, как щупальца сумасшедшего осьминога, шарили по мостовой, по стенам, и если находили человека, то несчастный вдруг переставал паниковать. Переставал орать. Замирал куклой, опускал голову и покорно стоял, связанный с темным пузырем.
Шаров было много, а щупалец еще больше.
Бурзуг говорил, что мы должны соединиться с другими войсками. Но о том, что от нашей части почти ничего не осталось, он старался не вспоминать. Да и всем остальным такие мысли в голову лезли со скрипом, с болью. Мы же армия. На кого еще надеяться теперь, если не на нас? Мне лично было очень стыдно за товарищей. Но мне всегда говорили, что я странный. Когда я в девятнадцать лет пришел в военкомат, забывший про меня, и попросился в армию, то лысый подполковник, не помню фамилии, первым делом отправил меня к психиатру и только потом сюда, в глухие карельские леса.
Однако сейчас стыдно было не только мне. Многие наши ворчали на разбежавшихся товарищей, а кое-кто даже жалел, что ключи от оружейки так поздно дали. Можно было бы и пальнуть пару раз в дезертиров. Но жуткая, аномальная, как принято говорить, жара вытопила из нас лишние размышления.
Тридцатка на термометре, не меньше. В тени.
Техники у нас не осталось. Соляру давно распродал подполковник, за что и схлопотал первую пулю от Борзова, а последняя машина на ходу увезла лейтенанта в неведомые дали.
Мы нашли ее на второй день, у болот. «Уазик» уткнулся разбитой мордой в валун, нависающий над молодой порослью березок, водительская дверь была распахнута настежь. На полу, под пассажирским сиденьем остался лежать «АКСУ» лейтенанта. Самого Борзова мы так и не нашли. Бросив «уазик», он, судя по следам на песке, дальше отправился пешком. Скорее всего, его поймали шары.
Выбравшийся из леса Бурзуг проверил убитую машину и сокрушенно махнул рукой. Мертвее мертвого. Потом мы еще несколько раз встречали брошенные на дороге автомобили. Черный «Форд» прапорщика Цыганова, красный «Матис» Любы… Весь личный автопарк части рассыпался по карельским трассам, и никого из пассажиров поблизости не оказалось. Потому и идея использовать брошенные тачки популярностью не пользовалась.
Связи у нас не было. На всех частотах звенела тишина, даже помехи с них исчезли. Про мобильные и речи не шло. Так что приходилось все делать вслепую. Идти, спать, ждать и надеяться.
На дорогах старались не светиться. Держались поодаль, наблюдали. Безлюдье в этих краях вещь привычная, а вот тишина карельских трасс, древнего места выгула груженых лесовозов, оказалась настоящим испытанием.
Проклятье, я душу был готов продать за грохот тяжелой машины со свежеворованными бревнами! Но ничто не нарушало зловещего безмолвия. Тот же лес, те же болота с голодными комарами, сопки, россыпи валунов и песчаные дороги. И то же небо. Синее, безумно яркое, летнее такое, почти как у меня дома. Первые пару дней я постоянно в него пялился, до замирания сердца боялся черных шаров, но бог миловал. С чужаками мы так и не встретились.
А потом были Матросы. Небольшой поселок на берегу реки Шуя. К нему выходить не стали, засели в лесу, метрах в трехстах от берега, и Бурзуг отправил на разведку троих бойцов: снайпера Ганеева, Мотилина и меня. Когда он назвал мою фамилию, то я испытал целую гамму чувств — от сводящего зубы страха до искреннего любопытства, что ждет нас за речкой. Мир ведь серьезно изменился. Если уж даже сотовые не работают, то все, приплыли.
— Понаблюдайте сначала. Не лезьте сломя голову, — проинструктировал нас сержант. — Смотрите внимательно, ничего не пропустите. Если увидите гражданских — попытайтесь выяснить обстановку. Даю две ракеты. Зеленая — значит, все тихо. Красная — значит, соваться в деревню нельзя. Все понятно?
— Угу, — сказал я.
Бурзуг набычился:
— Не угу, а так точно, Святкин!
— Так точно, — послушно буркнул я. Нашел время для формальностей!
— Поселок небольшой. Есть столовка для водителей лесовозов. Где-то рядом с Матросами больница с дуриками, на несколько сотен коек. Учтите это, — продолжал напутствовать нас Бурзуг. Ракеты он отдал Мотилину, потому что тот был ефрейтор и потому что он оказался ближе всех.
— Старшим будет… — сержант замялся, скептически оглядев нас. Я опустил голову и, сам того не желая, чуть втянул ее в плечи. Только бы не меня! Только бы не меня! Мотилин, напротив, чуть подался вперед, с надеждой, а Ганеев попросту зевнул.
— Ганеев, — заключил командир. — Запомните, зеленая ракета — мы выходим к деревне. Красная — ждем вас в лесу, здесь я оставлю секрет. Усекли?
— Угу, — сказал я.
Сержант побагровел, и я поспешно поправился:
— Так точно.
— Не перепутайте!
Когда мы уходили, Бурзуг поднял отряд, отдыхавший под тенью сосен, и повел его в глубь леса. И на минуту лица уходящих показались мне самыми родными на свете. А затем меня накрыло ледяным пониманием. Что с мамой и папой? Докатилось ли это до деревеньки, куда отец перевез все хозяйство после того, как вышел на пенсию?
Я взмолился про себя о том, чтобы в Матросах все было в порядке. Чтобы жизнь там шла своим чередом и никто о шарах не слышал. Максимум чтобы в новостях сказали: «В Москве были обнаружены» и «На границе с Финляндией были замечены». А дальше новости про президента и нефтяной кризис. Все как всегда. Это будет хорошо, это будет правильно. Это увеличит шансы моих родителей, а значит, и мне лучше будет.
Я откровенно занервничал, без причины раздражаясь неторопливостью нашей вылазки. Мне хотелось сорваться вперед, переплыть на тот берег и бежать в деревню, чтобы увидеть, как там все хорошо.
О втором варианте думать я не желал.
Но Ганеев, как истинный снайпер, подолгу сидел у каждого куста, вслушиваясь и вглядываясь в лес. Терпения ему было не занимать. До реки мы добирались почти полчаса.
Шую форсировали без приключений, хоть и промокли до нитки. Глазастый Мотилин усмотрел спуск к броду, и мы, подняв над головой автоматы, как в фильмах про войну, перебрались на тот берег, чертыхаясь и оскальзываясь на камнях, спрятавшихся на дне реки.
Выбравшись на сельгу и укрывшись в сосняке, мы еще полчаса выжидали, обсыхая и вслушиваясь. Я скрежетал зубами, стараясь не выдавать своего волнения и не нервировать товарищей. Шумели пороги чуть выше по течению, весело звенели птицы. Господи, настоящая идиллия, если забыть то, что произошло три дня назад. И выбросить из памяти брошенные автомобили на дороге.
А также уверовать в то, что у родителей все в порядке.
— А может быть, это фильм был по ящику? — с надеждой спросил я у ребят.
— Что? — не понял Мотилин.
Ганеев никак не отреагировал на мои слова. Он вглядывался в узкую полосу леса, за которой виднелись крыши домов. Из поселка никаких шумов не доносилось.
— Ну, с шарами этими. Может, какое-нибудь кино сняли и рекламировали. Типа, скоро по всей стране, премьера там!
— Дурак ты, Святкин. И не лечишься. Вон, есть тут местечко для таких, как ты, — фыркнул Мотилин, намекнув на больничку.
— Вперед, — прервал нас Ганеев. — Не нравится мне эта тишина.
Мне она тоже совсем не нравилась.
До ближайшего дома мы ползли по-пластунски, стараясь не шуметь, но иссушенный июльской жарой мох предательски хрустел при любом движении. Ганеев морщился, кривился от каждого звука, но молчал. Он полз первым. Винтовку он закинул за спину, и я не мог избавиться от ощущения, будто на меня все время пялится окуляр ее прицела.
На кромке леса мы остановились.
— Святкин, проверь дом, — приказал Ганеев. Он повернулся на бок, поправил мешающую ему флягу и потянулся за винтовкой. — Только не высовывайся. Я прикрою.
Разваливающаяся изба выходила резными окнами к лесу. То есть к нам. Краска на рамах облупилась от времени и от солнца. Справа от дома, у пристройки с дровами, приткнулся полуразобранный трактор, на котором разлегся серый кот.
— Не тормози, Святкин, — подогнал меня Ганеев. Он раскинул ноги в стороны, прищурил левый глаз и приложился правым к прицелу.
Я торопливо пополз из тени на адскую сковороду сухой земли, надеясь услышать хоть какой-то деревенский шум. Но Матросы молчали…
Сразу за домом начинался хлипкий забор из гнилых досок, через просветы я видел песчаную дорогу за ним. Дальше, на той стороне, торчал домик из белого кирпича, в два этажа. Местная управа?
Черт, как же тут тихо!
Добравшись до трактора, я обернулся на товарищей. Встретился глазами с Ганеевым. С таким же успехом можно было обменяться взглядами со статуей. Мне бы его хладнокровие. Или у него близких нет? Я чувствовал, как внутри сжимается пружина отчаяния. Такая тишина не к добру. Совсем не к добру!
Кот лениво наблюдал за мной, но убираться не спешил.
Я все еще надеялся на лучшее. Надеялся на то, что жара загнала жителей под крыши. Сидят они в прохладце и небось беленькую пьют да в ус не дуют, а мы тут в партизан играем. Я осторожно поднялся и, пригнувшись, бросился к крыльцу. В три шага запрыгнул на него, схватился за ручку двери, распахнул ее и влетел внутрь, в пропахший сыростью дом.
Захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и, выставив перед собой автомат, осторожно перевел дух.
Вслушиваясь в звуки дома, я осторожно прошел в комнату. У стены тарахтел старенький холодильник «Ока», по столу с брошенным ужином ползали жирные мухи. В углу скорбела покрытая паутиной икона. И тикали где-то настенные часы.
Пахло здесь прескверно. Но, судя по всему, дом опустел не так уж давно.
Я обошел опрокинутый стул, посмотрел на незастеленную кровать в комнате. Что-то выгнало жителей наружу, это как пить дать. Опять же ужин на столе недоеденный. По полу рассыпался луковый горох, на подоконнике, у крыльца, недопитый стакан с водой.
Под подошвой хрустело разбитое стекло.
Высунувшись из окна на лесной стороне, я жестом позвал товарищей, а затем постарался выкинуть из головы панические мыслишки о родителях. Сейчас мне нечем было им помочь. Хватит уже дергаться, Антон! Успокойся.
Я шумно втянул носом затхлый воздух старого дома. Проблемы надо решать в процессе их поступления, и сейчас я хочу пить!
Мотилин, забравшись через окно, первым делом проверил холодильник. Крякнул радостно.
— М-м? — спросил спрыгнувший с подоконника Ганеев.
— Квас, по-моему, — улыбнулся ефрейтор и вытащил из недр «Оки» бидон. — Хозяева, думаю, будут не против, да?
Он приложился к бидону и несколько секунд жадно пил. Ледяные струйки бежали по его грязной шее, стекали на камуфляж, и меня вдруг обуяла нешуточная обида. Это же можно было выпить, зачем выливать! Отчего-то этот квас показался мне панацеей от дурных мыслей.
— Не усердствуй, — успел раньше меня Ганеев и забрал у ефрейтора бидон. Я в ожидании своей очереди повернулся к окну на улицу. Вот чего ж я первый-то в холодильник не полез? Черт!
Спустя миг жажда испарилась из сознания.
Сначала это показалось мне пятном на фотографии. Компьютерной графикой, которой увлекался мой сосед до того, как я ушел в армию. Любил он всякие «НЛО» лепить и в интернетах развешивать. По его словам, это приносило массу важных для него «лулзов». Я этого полудурка никогда не понимал и даже разок отметелил по пьяной лавочке. Но сейчас почему-то вспомнил именно о нем.
По улице мимо дома брели поникшие люди. Шаркали, поднимая пыль, бестолково переваливались с ноги на ногу. Такие разные и такие одинаковые. Здесь были и старики, и женщины, и парочка солдат, наверняка из наших. Первыми шли два врача в перепачканных халатах. Руки у всех опущены, а из голов… Из голов в небо поднимались белесые щупальца.
Над людьми неторопливо плыл шар. Черный погонщик.
— Ох ты ж елка-сопелка! — только и сумел сказать я.
Ганеев перехватил мой взгляд, отставил бидон, пригнулся и скользнул к окну.
Я пристроился рядом, отмахнувшись от паутины. Люди прошли мимо нашего дома и двинулись дальше по дороге.
— Синхронно-то как идут! — прошептал я, но Ганеев меня не услышал. Он проводил пузырь цепким взглядом, а затем вскинул винтовку.
— Эй! — дернулся к нему Мотилин.
Но не успел.
От выстрела заложило уши — будто мерзкий докторишка-лор взял свою металлическую трубочку и глубоко вогнал ее в голову. Бах! В сторону погонщика ушла вторая пуля.
Ганеев отлепился от прицела.
— Не такие уж они и крутые, — равнодушно сказал он.
Еще не придя в себя от выстрелов и запаха гари в комнате, я выглянул в разбитое окно.
Пузыря над дорогой не было.
— Вперед, — Ганеев кивнул на улицу. — Я прикрываю отсюда. Проверьте, живы ли. Если живы — тащите в лес, к реке. Там действуйте по обстоятельствам.
— Елки ж сопелки, — пожаловался я на судьбу, переглянулся с испуганным Мотилиным и выскочил на улицу.
Выстрел наверняка должны были услышать наши. Но сейчас меня больше волновали пузыри пришельцев. Ведь по ящику показывали, что их может быть много. А здесь только один. Что, если спустя минуту небо потемнеет и эти шевелящие прозрачными лапами твари всей оравой окажутся в деревне?
Черный пузырь, пробитый пулей Ганеева, сдулся и пропитанной слизью тряпкой рухнул на дорогу, поверх безвольных человеческих тел. Пришелец нещадно вонял тухлятиной. К моему горлу подкатил мерзкий комок, и от запаха на лбу выступила холодная испарина.
БАХ! — гавкнула винтовка Ганеева, вернув мои мысли на землю.
Я вздрогнул, бросил взгляд наверх, по сторонам. И только краем глаза заметил, как метрах в ста от нас, к северу, шлепнулся в песок еще один пузырь.
Черная жижа вдруг зашевелилась, забурлила, и, разрывая склизкую плоть инопланетянина, на ноги поднялся кто-то из очнувшихся людей.
— Бегите! — прохрипел он. — Бегите! Они тут все сейчас будут!
— Подъем! Подъем! — заорал очнувшийся от ступора Мотилин. Он, пачкаясь в слизи, принялся расталкивать оживающих людей. — Задницами шевелим и в лес! В лес! Да не туда, дебил! Туда!
Я вскинул автомат, обыскивая небо через прицел. С людьми, в вонючей жиже, пусть ефрейтор возится. Он квас пил, ему теперь положено. Черт, а ведь так хотелось хотя бы глоточек! Может, вернуться? Добежать до дома и… Господи, как же я сам себе противен-то, а? Стоять, Антон! Стоять! Держать сектор!..
— Бегите!.. — продолжал причитать спасенный.
БАХ!
— Елки ж сопелки! Резче в лес! — не выдержал я.
Наш снайпер пристрелил еще один пузырь, а я даже не успел увидеть, как тварь появилась и где упала. Нервы натянулись до предела. Еще пара секунд на дороге, и я рехнусь от страха.
Пинками, руганью, проклятьями и угрозами мы заставили перемазанную в слизи группу уйти с дороги. В песке остался лежать один старик, но Мотилин, проверив его пульс, коротким жестом показал, что об этом можно уже не беспокоиться. Карелец отправился в лучший мир.
Еще один из спасенных зайцем бросился прочь — от дороги и от нас. Гоняться за ним никто, разумеется, не собирался.
Хотя мне тучный силуэт беглеца показался знакомым.
БАХ!
Я прикрывал уползающую группу. Пятился к реке, рывками озирался по сторонам и мечтал оказаться как можно дальше от этого места.
БАХ!
Ганеев хладнокровно отстреливал подлетающие шары. Теперь я их видел. В основном они шли с востока — сначала по одному, потом по двое.
— Почему он там?! — заорал мне Мотилин. — Почему он не уходит?
— К реке! — рыкнул ему я. Глупые вопросы задает товарищ ефрейтор.
— Бегите! Бегите! — верещал один из спасенных. Второй, перепачканный в черной грязи, заткнул его коротким ударом.
БАХ! БАХ!
Выстрелы стали раздаваться чаще. Мы же, добравшись до берега реки, принялись переводить на ту сторону уцелевших. У самой воды один из докторов вдруг заартачился, сел на камни. Дрожащими руками снял очки и принялся их протирать.
— В воду! — рыкнул на него Мотилин.
Доктор тяжело вздохнул, устало посмотрел на него и проговорил:
— Это бессмысленно, юноша. Они все равно придут. Все равно догонят.
— Я сказал, в воду! — начал звереть Мотилин.
— Я никуда не пойду, юноша. Не грубите мне, пожалуйста.
— Ты че, хочешь, чтобы тебя сожрали? — рядом с нами оказался измазанный слизью спасенный — тот, что успокоил паникера. — Хочешь, да? А ну, марш в воду!
БАХ!
— Шары! — заорали с реки. Те, кто шел первыми, испуганно бросились вплавь, кто-то нырнул, кто-то неуклюже попытался бежать в воде к дальнему берегу. Началась толчея.
— Я предупреждал. От них невозможно уйти. — Доктор нахохлился, обнял себя за плечи и прикрыл глаза. — Я предупреждал.
Винтовка Ганеева замолчала, и я обернулся. Над полосой сосен, между рекой и Матросами, неторопливо собирались черные пузыри, вокруг которых гневно реяли призрачные нити.
— Давай ракету, Саша, — наверное, впервые за год службы я назвал Мотилина по имени.
— Какую? — растерянно спросил меня Мотилин.
— Дурак ты, Саша. — Я вскинул автомат и направил его в покачивающуюся тучу шаров. Шмыгнул носом, скривился почему-то. Мне вспомнилось, как мы с пацанами любили в детстве бегать по крышам с презервативами и бутылками с водой. Набирали один из них, делали гигантский пузырь, а потом скидывали вниз, кому-нибудь под ноги.
Вот умора-то была. И почему сейчас мне не смешно? Ведь эти твари так похожи на раздутый водой презерватив.
Я вздохнул и нажал на курок.
Мне удалось зацепить несколько пришельцев, прежде чем те бросились врассыпную, а затем ринулись на нас. И за миг до того, как прозрачное щупальце одной из тварей коснулось меня, я увидел, как в небо взлетает зеленая ракета.
А дальше на меня навалились апатия и безмолвие. Я стоял и смотрел, как шары хватают суетящихся людей. Как побледневший Мотилин пытается запустить вторую, правильную ракету, но его пронзает нить погонщика, и руки ефрейтора медленно опускаются.
Ни звука, ни единой эмоции, ничего. Как немое и скучное кино, вроде прибытия поезда на вокзал в Ла-Сьота.
Шары носились над рекой, отыскивая тех, кто пытался нырнуть. С того берега покорно брели пойманные в лесу беглецы. Я стоял и равнодушно наблюдал за ними, пока нить не поманила меня следом.
Но на самой кромке леса оцепенение спало, щелчком включился звук, сквозь который продрался треск автоматных очередей.
— Ур-р-ра! — закричали откуда-то сзади. Я рухнул на камни, больно ударившись коленями. — Наши! Наши идут!
Мне за шиворот лилась теплая и вонючая слизь расстрелянного шара, рядом ошарашенно озирался доктор. Чуть поодаль приходил в себя Мотилин. Черные пузыри заметались над водой, между двух берегов. Но с каждой секундой их становилось все меньше. Среди деревьев на той стороне мелькали фигуры солдат.
Перевернувшись на спину, я навел автомат на пришельцев, отвлекшихся на новую напасть, и мстительно дал по ним очередь.
— Они снова придут, — пробубнил лежавший рядом со мною доктор. — Лучше сразу. Лучше не сопротивляться.
— Заткнись, профессор, — рыкнул на него я.
Мотилин присоединился к отстрелу. Пузыри лопались и плюхались в воды Шуи. А с востока летели все новые и новые шары. Но теперь на нашей стороне было не только два автомата и один снайпер. На берег реки высыпали солдаты Бурзуга, сноровисто и экономно отстреливавшие пришельцев.
Оказавшись на нашей стороне, сержант первым делом съездил Мотилину по морде. Тот обиженно и обалдело уставился на командира:
— За что?!
— Я же сказал, не перепутай! — припомнил тот зеленую ракету.
— Но вы же все равно сами пришли!
— Пацаны решили, что мы своих не бросаем, — буркнул сержант и мигом забыл про ефрейтора. — Ты, — ткнул он пальцем в доктора. — Рассказывай!

* * *

Корабль пришельцев приземлился в четырех километрах от Матросов. Неподалеку от заброшенного карьера. Так доложил психиатр Васнецов. Он же поведал и про странную стройку, которую затеяли инопланетяне.
— Корабль стоит в отдалении. Вокруг него несколько гуманоидов, но, может быть, это и роботы, я не знаю, — скучно рассказывал доктор. — Они вооружены. В карьере работают… я не знаю как их назвать. Анубисы? Строят пирамиду.
— Пирамиду? — Бурзуг первым делом увел отряд вместе со спасенными гражданскими в лес, к югу, подальше от поселка. Выставил оцепление. Расставил секреты и приказал держать ухо востро.
— Да, сейчас я думаю, что это именно они строили пирамиды на плато Гиза в Египте. Очень схожая у них…
— Ближе к делу, культура. Сколько там еще шаров? Сколько людей? — перебил его Бурзуг.
Я сидел неподалеку, приходя в себя и силясь избавиться от ощущения нити. Я до сих пор чувствовал холод на коже, там, где она меня касалась, и нет-нет да проверял, действительно ли ее больше нет. Мерзкая штука. Фу.
— Людей много.
— Они со всей округи нагнали, — вмешался плечистый здоровяк, один из бывших, пленников. — Я даже Михася Тарасова с Пряжи там видел. А до нее с десяток километров, если по прямой. И, по-моему, городские там тоже есть.
Бурзуг обернулся:
— Городские?
— Ну, с Петрозаводска.
До города было километров сорок, если по болотам напрямки. Мне опять стало тоскливо, хотя луч надежды и забрезжил. Если мы отбились, то, может, и маму с папой отобьют. Мы же не спецназ какой.
— На хрена им люди? — спросил Бурзуг.
Васнецов тихо вздохнул, опять стащил с носа очки и принялся их протирать. Мне захотелось встряхнуть его как следует, чтобы быстрее отвечал. Потому что, как мне казалось, новости нас ждали неутешительные.
— Жрут они их, — вновь пришел на помощь плечистый. — Те твари, что в карьере роются и плиты таскают. Протащат парочку, положат куда надо и на обратной дороге съедают кого-нибудь. Суки…
— Как звать? — повернулся к нему сержант.
— Махин. Володька.
— Вот что, Володька, дорогу покажешь? Сам погляжу, что за карьер.
Здоровяк побледнел, нервно сглотнул.
— Если очень надо…
— Пошли.
— Сейчас?!
— Нет, блин, после вечернего раута! Тварей выбивать надо, пока не закрепились. А то понастроят там… — Бурзуг мотнул головой. — Андреев, ты за старшего.
Ефрейтор Андреев, раздраженно отмахивавшийся от комаров, отреагировал:
— Угу…
Сержант глянул на него волком, но ничего не сказал.

* * *

Когда стемнело, на востоке послышалась канонада. Ночное небо озаряли вспышки, и мне показалось, что даже земля тряслась в той низинке, где мы окопались. Гражданские нервничали, косились в ту сторону. Один даже забрался на дерево, откуда все равно ни черта не было видно, но хоть дурную энергию потратил. Пусть лучше по дубам прыгают, чем с лишними вопросами лезут.
Мне было тошно.
Ближе к полуночи вернулся с разведки Бурзуг. Сержант сначала даже прошел мимо лагеря (огня мы не разводили), но его окликнули из секрета. Командир объявил построение, отвел нас подальше от оврага, где отдыхали гражданские.
В ночном лесу в июле уже темно. Но даже сейчас было заметно, как бледен Бурзуг. Сержант быстро скурил остаток своих сигарет. А после принялся за папироски подчиненных.
Но в решении своем остался тверд. Собрал всех боеспособных людей, проверил оружие, боеприпасы и надолго замолчал.
Мы терпеливо и с плохим предчувствием ожидали его команды.
— Они действительно жрут наших, — поделился он. — Шары держат людей в стороне от карьера. Ближе к лесу. На водопой, к реке, водят по одной группе. Пока старая не вернется — новая не выходит. Это нам отчасти на руку. Поэтому действуем так. Андреев, берешь с собой пятерых бойцов, затаитесь на выходе из Матросов. Думаю, маршрут к воде у них не меняется. Но работай потише. Если придумаешь, как убить пузырь без стрельбы, — лично выдам орден.
Андреев хмыкнул и кивнул.
— Людей отправляй вниз по течению, — устало продолжил Бурзуг. — Петров, ты будешь встречать их на берегу, там, — он махнул рукой в сторону Шуи. — Если преследования нет — уводи сюда. Если есть… Делай вид, что тебя не существует. У меня каждый человек на счету, а гражданских уже три десятка.
Мы слушали, проникаясь моментом.
— В лагере остаются Мотилин и Святкин, — расстроил меня сержант. — Они сегодня уже набегались, так что пусть отдохнут. Святкин за старшего. Запомни: гражданских из оврага не выпускать, только если по нужде. Шум не поднимать, костры не разводить. Остальные со мной. Будем отбивать остальных. — Бурзуг замолк, обвел нас взглядом. — Слышали грохот с востока? Артиллеристы работают. Наши. Так что как разберемся с шарами, к ним двинем. А если не вернемся… Ну, ты понял меня, Святкин.
Я кивнул.
— Ладно, с богом, — необычайно серьезно проговорил атеист-сержант и исчез в лесу.
— Удачки, Саня, — сказал Мотилину кто-то из уходящих. — Держись тут!..

Они не вернулись.
Мы с ефрейтором слышали стрельбу ближе к рассвету. Пару раз даже что-то ухнуло, наверное, гранаты. Но ни Бурзуг, ни Андреев, ни даже ушедший на реку Петров до конца дня так и не появились.
Мне было очень горько на душе. Я понимал, какая судьба постигла моих товарищей, и отчасти им даже завидовал. Их, наверное, уже не колышут никакие проблемы и тревоги. Они идут теперь в общей колонне, ведомые погонщиками к светлой инопланетной цели.
А мы остались…
Так я оказался командиром и, прождав для приличия еще сутки, отдал приказ пробираться на восток. Благо по ночам все еще гремела канонада, и, как мне показалось, она даже приблизилась. Но не было во мне той жесткости, той силы, что имелась у сержанта. И поэтому на вторую ночевку нас с Мотилиным сонных избили гражданские и, отобрав оружие, исчезли в лесу. Один из них все повторял про какую-то надежную делянку на болотах, где можно отсидеться, пока России не помогут америкосы или еще кто-нибудь. Лезть к черту на рога, под огонь, никто не хотел. Воевать уж тем более.
С нами остались только оба доктора, смиренно переждавшие потасовку в сторонке, и паренек лет шестнадцати, сунувшийся было на нашу защиту, но схлопотавший до кучи.
После этого случая мне очень хотелось отмыться. Содрать с себя одежду и вместе с кожей, с мясом смыть с себя омерзение и разочарование в людях. Великая нация. Великий народ. «И как один умрем». Бред. Полный бред. Человек человеку волк, а русскому еще и враг, получается.
Я поймал себя на нехорошей мысли, что инопланетяне с их пожиранием не так уж и плохи. Гораздо хуже то, что делали люди. Мои сородичи, мои земляки. Такие, как Борзов, такие, как тот беглец у дома, как сбежавшие в первый день соратники.
Но, самому себе возражал я, есть же такие, как волевой Бурзуг, как смелый Ганеев. Как капитан Варежкин хотя бы. Есть ведь много хороших людей. И Мотилин не сволочь, и доктора эти чертовы. Однако бал правят не они.
Мои родители были из интеллигентов. Мама — учительница, папа — скульптор. Они наверняка уже либо мертвы, либо находятся под властью шаров. Я знал, что у них нет ни единого шанса уцелеть в мире Борзовых.
Что же мы за люди-то такие?
Психиатры всю дорогу спорили о возникновении пирамид, о том, как просто разрешается древняя загадка Египта. Об огромных мускулистых великанах с собачьими головами, таскающих на себе многотонные плиты.
Мы с Мотилиным почти не разговаривали.

С каждой ночью звуки канонады были все ближе, и это придавало нам сил. Держатся наши части. Держатся! Может быть, Петрозаводск еще стоит. Может быть, в кольце, но пушки-то работают!
Один раз мы видели в небе вертолет. Наш, военный. Одинокая машина летела куда-то на запад, а за ней роящейся тучей следовали черные шары пришельцев. Летчик даже не пытался петлять, выжимая из двигателя все, а преследователи будто играли с ним, то нагоняя, то чуть отпуская добычу. Мы так и не узнали, чем закончилась погоня.
А еще нам попался выжженный участок леса, на котором совсем недавно шло сражение. Прямо по его центру торчал обгоревший остов изуродованного танка, а в десяти метрах от него валялся на спине обугленный великан пришельцев. Росту в нем было, наверное, с шестиэтажный дом. А морда словно волчья — или скорее даже лисья. Острая такая, вытянутая. И ушки торчком. Вернее, то, что от них осталось.
Утром четвертого дня мы выбрались на асфальтовую дорогу, по которой, раскачиваясь, несся джип «Патриот». Кузов у внедорожника был срезан, и вместо него на машине красовался пулемет. Я обрадовался, как ребенок. Замахал им руками, надеясь, что они остановятся.
Скрипнули шины. Джип встал совсем рядом с нами, урча мощным двигателем.
— Братки! — изможденно улыбнулся Мотилин.
Доктора присели на отдых у кромки леса, в тенечке, и на машину смотрели без удивления и без радости. Паренек же счастливо лыбился, разглядывая вышедшего из «Патриота» бойца.
Тот остановился перед нами, широко расставив ноги.
— Чего ты вылупился на них, Сеня, — донеслось из машины. — Кончай их. Эти двое, в форме, стопудово дезертиры. Наших в этом секторе быть не может.
Я оторопел. Ефрейтор тоже перестал улыбаться. Солдат же скинул с плеча автомат.
— Мы не дезертиры, — только и смог сказать я. — Погоди! Ты чего…
— Что за народ, блин, урод на уроде, — пробубнили в «Патриоте». — А мы за них кровь проливай. Вали их нах и скидывай в канаву, а то майор орать будет.
Мотилина срезало очередью, я каким-то чудом сумел уйти с линии огня. Катясь вниз по насыпи, отбивая локти о камни, я слышал, как ругался наверху солдат, как хлопнула дверца водителя и второй боец кинулся на помощь коллеге.
В бок больно ткнулся огромный валун, выбив из меня дыхание, но я сразу же вскочил на ноги. Пули выбили крошку из камня, и один из осколков рассадил мне щеку. Вскрикнув, я нырнул за валун и бросился в лес, зайцем рыская из стороны в сторону.
Под моими ногами хрустел мох и осыпалась пересохшая земля. Над головой светило приветливое солнце, шумели сосновые ветви, а вслед мне неслась ругань и грохот автоматных очередей.
Я бежал. Бежал, каждую секунду ожидая, что в спину мне вонзится раскаленная пчела и все закончится. Бежал, совсем забыв об уцелевших психиатрах, ставших свидетелями жестокого самосуда, забыв о молодом пареньке, метнувшемся в лес сразу после первого выстрела.
Теперь я понимал, что лучше попаду под власть щупальцев инопланетных тварей, чем вернусь к своим.
И это открытие меня совсем не радовало.

Альберт Шатров
Дорога на Марс

Сильвестр вышел из кабинета врача раздосадованный. Опять — в который уже раз — он получил отказ. Он так надеялся, верил, честно в течение всего срока с прошлой медкомиссии придерживался предписаний, которые дали ему доктора, — а ему снова отказали.
Неужели он никогда не побывает на Марсе? Сильвестр почувствовал, как внутри у него пробуждается злость. Чувство, давно ставшее для него родным и обостряющееся каждый раз после очередной неудачно пройденной медкомиссии. Он огляделся по сторонам. В коридоре клиники, кроме него, никого не было.
— Черт подери! — выругался Сильвестр и со всей дури ударил кулаком по стене.
Электронная система безопасности клиники отреагировала незамедлительно.
— Пожалуйста, успокойтесь, — потребовал металлический голос. — Вы в общественном месте и не можете себя так вести. Возможно, вам следует посетить психотерапевта. Адреса ближайших приемных пунктов вы можете получить в справочном окне регистратуры.
— Да чтоб вам всем провалиться! — рявкнул в ответ Сильвестр и ринулся на выход, сопровождаемый пристальным вниманием электронных детекторов.
Свежий весенний ветерок, коснулся лица, когда Сильвестр вышел на улицу, и на душе стало легче. В конце концов, он с самого начала знал, что результат будет отрицательным. Он был таковым на протяжении ста сорока восьми лет его жизни и, скорее всего, останется таким до самой его смерти, сколько бы он ни прожил — пусть даже ту тысячу лет, которую гарантировала современная медицина.
Флаер уже ждал его возле крыльца. Отдав команду автопилоту быть поблизости, Сильвестр побрел домой пешком: прогулка на свежем воздухе была очень кстати. Надо было развеяться, прийти в себя, собраться с мыслями, да и просто размяться.
Порт убытия на Марс — один из десятков тысяч, разбросанных по всей Земле, — находился примерно на полпути от клиники до дома. Поравнявшись с ним, Сильвестр остановился неподалеку и завистливо посмотрел на тех, кто заходил в здание вокзала и выходил из него. Счастливые, подумал он… Все они бывали на Марсе, и наверняка не один раз. А может быть, и не два, и не три, и даже не сто…
Марс, освоенный и благоустроенный, давно уже стал вторым общим домом землян — и все благодаря доступным нуль-переходным технологиям. На всей Земле и в самом деле не было ни одного человека, который не побывал хотя бы один раз на Красной планете — против статистики не поспоришь. Но в любом правиле есть исключения. И этим исключением был Сильвестр.
Причины, по которым Сильвестр не был на Марсе, зависели не только от него. Еще в младенчестве родители решили взять его с собой в очередное путешествие на четвертую от Солнца планету. В кабину нуль-перехода они загрузились втроем, только вот прибыли к месту назначения лишь двое — отец и мать. Малыш почему-то остался на Земле.
Родители сразу забили тревогу: таких сбоев в работе сверхнадежной нуль-транспортной системы еще не происходило. Случай невиданный. Но, как показала специальная проверка, проведенная по горячим следам, никакого машинного сбоя не было. Проблема крылась в чем-то другом.
Вот тогда-то и взялись за Сильвестра.
Младенца осматривали лучшие специалисты планеты: медики, биологи, биохимики и биофизики. Изучали каждую клеточку. Потом заглянули еще глубже. Причину нашли лишь на квантовом уровне. Было там какое-то расхождение между витальной и информационно-энергетической составляющей чуть ли не на суперструнном уровне. Почему, как и зачем — никто так и не смог объяснить, данный феномен занесли во все справочники и энциклопедии, а вот дорога через нуль-пространственные переходы была закрыта для Сильвестра раз и, судя по всему, навсегда. И хотя врачи и давали ему каждый раз какие-то советы, все их усилия ни к чему не приводили.
И на самом деле все бы и ничего, если бы Сильвестр не увлекся в раннем детстве марсианской романтикой, которой в то время, да и по сей день, было увлечено все человечество.
Сильвестр знал о Марсе все. Именно все, а не почти все. Он прочел сотни книг о Красной планете. Вел астрономические наблюдения. Ему регулярно привозили с Марса образцы пород, всевозможные сувениры, снимки и карты марсианских ландшафтов — все, что бы он ни попросил и что только можно было доставить на Землю. Сильвестр был влюблен в Марс, он им бредил. Марс заменил ему женщин и друзей. Он ложился спать с Марсом и с ним вставал.
Теоретически Сильвестр мог бы совершить вояж на Марс на космическом корабле. Но вот незадача: космическая индустрия лет триста как не занималась кораблестроением. Нуль-переходные технологии полностью обеспечивали пассажирские и грузовые перевозки. И даже искусственные спутники планет выводили на орбиту, просто выстреливая ими через пространственные червоточины.
В общем, шансов у Сильвестра не было никаких.
«А может, и правда посетить психотерапевта? Пусть он избавит меня от этого неизбывного желания, побывать на Марсе», — внезапно пронеслась в голове у Сильвестра мысль.
Он вызвал флаер и, сев в кабину, запросил адрес ближайшего психотерапевтического кабинета. Летательный аппарат сорвался с места и устремился ввысь.

— Итак, ваше навязчивое состояние — это желание побывать на Марсе, и вы хотите от него избавиться, — резюмировал доктор, когда Сильвестр закончил свой рассказ.
— Именно так, если эта задача для вас решаема.
— Думаю, нам хватит одного сеанса, — авторитетно произнес доктор.
— Неужели? Я столько лет вынашивал эту мечту, а вы избавите меня от нее за один раз?
— В состоянии транса с психикой человека можно творить чудеса. Поверьте моему богатому опыту. Итак, если вы готовы, то приступим, — доктор встал из-за стола и, подойдя к пациенту, положил руку ему на плечо.
— Я готов. — Сильвестр сделал глубокий вздох и расслабился, отдавая себя во власть психотерапевта.
— Выполняйте мои команды. Поднимите руки перед собой, ладони друг напротив друга. Представьте, что между ними — магнитная подушка. Поиграйте с ней.
Сильвестр сделал все, как было велено. Игра с «магнитной подушкой» увлекла его, комната словно растворилась и исчезла, остались только руки, взаимодействующие с невидимой полевой структурой, голос психотерапевта звучал у него прямо в голове:
— А сейчас попытайтесь собрать между руками образы, связанные с вашей мечтой. Если надо, уменьшите их до таких размеров, чтобы они там поместились.
Череда образов поплыла из памяти Сильвестра в сторону его рук, залипая в вязкой магнитной субстанции между ладоней: Марс, книги, телескопы, всевозможные сувениры — казалось, этой веренице не будет конца…
— Если вы готовы, то начните стирать сложившуюся мозаику своим внутренним ластиком.
Но Сильвестр еще не был готов. Последним его сознание выплеснуло кусок марсианской породы размером с кулак. Камень занял положение между рук, заслонив собой собранное там месиво из образов, но почему-то не захотел принять нужный размер и вообще казался каким-то неуправляемым.
— Боже мой, что это? — услышал Сильвестр сильно приглушенный шепот психотерапевта, в котором угадывались испуг и удивление одновременно. — Пациент, на счет «три» вы вернетесь в реальность. Раз… два…
Подчиняясь воле доктора, Сильвестр вышел из транса. Еще несколько секунд он приходил в себя, пока сознание не прояснилось полностью. Он посмотрел на свои руки и обомлел.
У него между ладонями что-то висело. Это был тот самый образец породы, последний объект его воображения.
От неожиданности Сильвестр отдернул руки, и камень с грохотом упал на пол. Сильвестр поднял глаза на доктора: тот стоял с открытым ртом и наблюдал за происходящим. Их взгляды сошлись, в комнате повисло продолжительное молчание.
— И что это было? — раппорт между ними оказался настолько глубоким, что они задали вопрос одновременно. И оба тут же пожали плечами.
— Похоже, что образ, возникший у вас в голове, материализовался, — проговорил доктор.
— Но этого не может быть!
— Как видите, может. Кстати, этот предмет вам знаком? — В докторе проснулся дух исследователя.
Сильвестр внимательно оглядел лежащий на полу камень.
— Знаком. Это точная копия образца марсианской породы из моей коллекции.
— Очень интересно, — задумчиво произнес доктор. — Мы немедленно летим к вам домой.

Как только они добрались до дома Сильвестра, то сразу бросились к стеллажу, где хранилась коллекция марсианских камней. И второй раз за день обомлели. Нужного образца на месте не оказалось.
— Так что же получается — это была не копия образца, а сам камень? — спросил Сильвестр, все еще с трудом веря в произошедшее.
— Получается так. Телекинез и нуль-переход в одном флаконе. Похоже, ваш феномен куда многограннее, чем думали раньше. Дайте-ка я соберусь с мыслями, — доктор принялся растирать виски.
Полчаса Сильвестр ерзал на стуле, ожидая, когда доктор даст хоть какое-то объяснение случившемуся. Наконец тот привел мысли в порядок и начал:
— Итак, моя гипотеза такова. Человек, как мы знаем, продолжает эволюционировать на уровне сознания. Существует предположение, что этот процесс будет идти как минимум в два этапа. Сначала человек обзаведется такими способностями, как ясновидение и телепатия, и сможет с помощью сознания заглядывать в самые отдаленные уголки Вселенной. Зачатки этих способностей мы встречаем у людей на всем протяжении истории, надеюсь, приводить примеры будет излишне…
— Продолжайте.
— Затем у человека разовьется способность творить при помощи мысли, причем в космических масштабах: терраформирование планет, изменение орбит астероидов и все такое прочее. К зачаткам таких способностей относится тот же телекинез. Теория на грани фантастики, но, согласитесь, она имеет право на существование.
Сильвестр несколько раз кивнул. Лучшего объяснения он предложить не мог.
— Ваш феномен из той же оперы. Вы не просто владеете способностью передвигать предметы на расстоянии, но и можете перемещать их через подпространство. Конечно, не без побочных эффектов — вы сами лишены возможности совершить нуль-переход. Но то, чем вы обладаете, мне кажется, того стоит.
— Но вы уверены, что это явление устойчиво? — спросил Сильвестр.
— А мы сейчас это проверим.
Уже через минуту в руках у Сильвестра был еще один образец породы, добытый из закрытого шкафа. И на этом эксперименты не закончились.
Волшебный магнит притянул еще кучу предметов, о которых Сильвестр точно знал, что они существуют и где находятся — это было важной деталью, выявленной в ходе опытов. Еще через час выяснилось, что совсем не обязательно входить в транс и концентрировать внимание на невидимой субстанции, а также что предметы можно не только притягивать, но и возвращать на место. Затем Сильвестру удалось силой мысли проветрить комнату — при том что окна и двери оставались закрытыми. Потом он изловчился взобраться на удерживаемый в воздухе стол, помог залезть на него доктору — и они немного полетали по комнате. А в завершение, когда они устали и им захотелось перекусить, Сильвестр с огромным удовольствием накрыл стол снедью прямо из закрытого холодильника — конечно, теми продуктами, о которых помнил.
Когда они закончили трапезу, немного повеселевший Сильвестр вдруг снова погрустнел и спросил:
— А с Марсом-то что делать, доктор? С мечтой-то моей как мне быть?
Доктор задумчиво посмотрел на Сильвестра, почесал в затылке и вдруг оживился:
— А разве вы еще не поняли, что эти необычные способности — это ваш билет на Марс?
— Что вы этим хотите сказать?
— Вы только представьте себе, как вы подвешиваете в воздух одну ступеньку, потом другую и по ним поднимаетесь в небо. Вы выходите в открытый космос…
— В открытый космос? Вы смеетесь? Там холодно и нечем дышать, а потом — невесомость, излучения… Я же погибну!
— Какие проблемы? С помощью силы мысли вы обеспечиваете себе приток воздуха и источник тепла, создаете точку опоры, магнитный щит против солнечного ветра. Строите перед собой участок дороги, а пройдя по нему — удаляете, чтобы не засорять космическое пространство. И вперед, на Марс!
— Пешком на Марс?! Но ведь это примерно пятьдесят шесть миллионов километров!
В воображении Сильвестра творилось черт знает что. Он с большим трудом переваривал услышанное. Но доктор не сдавался:
— Вот смотрите. Если вы будете передвигаться достаточно быстро, например со скоростью восемь километров в час… — Доктор что-то прикинул в уме. — Да неважно, позже сосчитаете, сколько это займет времени. Ведь вам всего сто сорок восемь, насколько я помню, а с учетом среднего возраста жизни человека в тысячу лет вы еще и пожить там успеете, и посетить другие поселения людей в Солнечной системе!
— Да, но ведь мне надо будет как-то питаться, брать где-то материалы для строительства дороги. Предположим, получить воздух мне будет не сложно, его везде много. А все остальное?
Идея путешествия на Марс пешком все еще не укладывалась в голове Сильвестра. А вот фантазия доктора включилась на полную катушку:
— Опять же все решаемо! Вы сможете в любое время воспользоваться стереовизором, на который будут транслироваться изображения всех заказываемых вами предметов. На Земле они будут доставляться в одно и то же место, о котором вы будете помнить, и всегда сможете проконтролировать его вид по тому же стереовизору. Там устроят склад материалов, резервуар с чистой водой…
— Но кто станет этим заниматься?
— Можете быть уверены — все! Вас поддержит все человечество! Это будет самый невиданный аттракцион в истории. Можно будет запустить целое интерактивное шоу. Вы станете звездой воистину космического масштаба! — Указательный палец доктора взметнулся к небу.
Доктора понесло. Сильвестр смотрел ему в рот не отрываясь, словно загипнотизированный — и постепенно понимал, что он действительно находится в каком-нибудь миллиарде шагов от своей мечты…

Свой путь Сильвестр начал, конечно, не прямо с поверхности земли. С помощью воздушного шара, на котором крупными буквами было написано «Мечты сбываются», он поднялся на максимальную высоту и уже оттуда, из стратосферы, начал возведение первых ступенек своей небесной лестницы. В качестве первого ее пролета он подвесил в воздухе длинный железный трап с перилами, схватился за них и, торжественно попрощавшись с родной планетой и еще более патетично провозгласив «Ну, пошли!», сделал первый шаг в неведомое. За ним другой, третий…
…Выйдя из земной сферы притяжения, Сильвестр начал экспериментировать с дорожным строительством. Все шло по плану. Дорога возникала перед ним прямо из вакуума и растворялась у него за спиной. Покрытие можно было выбирать на любой вкус и цвет, будь то земля, песок, асфальт, бетон, гравий, брусчатка. Воздух он тоже менял по настроению: хочешь — морской, хочешь — лесной, хочешь — горный, прохладный, теплый, с добавлением любых ароматов. Захотел с ветерком — пожалуйста, с ветерком. Дождик? На тебе дождик.
Однако Сильвестр усовершенствовал идею доктора. На Земле он собрал целый парк из средств передвижения и теперь устраивал тестовые заезды. Скейтборд, роликовые коньки, самокат, велосипед — во всем ему сопутствовал успех. Теперь он подумывал о зимних коньках, о лыжах, даже о верховой езде — почему бы и нет? Почему бы не устроить на этом островке материи среди бескрайних просторов космической пустоты заплыв на байдарке? А еще лучше развалиться на надувном матрасе, заказать коктейль и позагорать под лучами солнца. Ведь путь на Марс может быть и водным.
Раз в месяц состояние здоровья Сильвестра проверяли лучшие земные специалисты, которых он телепортировал туда и обратно вместе со всем необходимым оборудованием. А еще за жизнью межпланетного пешехода наблюдали стереокамеры. Двадцать четыре часа в сутки на всех обитаемых планетах Солнечной системы транслировалось это необычное шоу. На досуге Сильвестр выступал с лекциями о Марсе, пропагандировал здоровый образ жизни и рекламировал всякие товары, чаще полезные, но иногда и бестолковые. Лучшие производители поставляли ему все необходимое, в лучших ресторанах Солнечной системы ему готовили еду. Самые привлекательные женщины Земли мучились теперь, что не были знакомы с ним раньше, а лучшие из обитательниц Марса мечтали пригласить его к себе в гости по прибытии.
А однажды на связь с Сильвестром вышла одна симпатичная особа. Она предпочла не раскрывать своего имени, но уж больно похожа была на Мисс Вселенную этого года. Она спросила:
— Не будете ли вы против, если иногда, — это слово она произнесла с какой-то особенной интонацией, — я буду скрашивать ваше одиночество в пути?
Сильвестр был мужчиной свободным, а потому противиться судьбе не стал. Стоит ли отказываться от дополнительных бонусов?